Кровавые узы

Солнечные лучи пробивались сквозь изумрудную листву. Каменные плиты двора, нагревшиеся за день, были словно созданы для того, чтобы, растянуться на них и лениво валяться, пока солнце не скроется за горизонтом. Влад потянулся так, что хрустнули позвонки, и от души зевнул. В облике кота или пантеры он обожал греться на солнышке. Тем более, такие солнечные дни в Ирландии были редкостью даже летом. Живот еще был полным и тяжелым после охоты, хозяин не давал ему на сегодня никаких поручений, поэтому перевертыш с чистой совестью развалился посреди двора, наслаждаясь теплом нагревшихся камней. Влад не знал, сколько он так дремал, блаженствуя, пока чуткий кошачий слух не уловил шума крыльев воздухе. Лень как рукой сняло. Он подпрыгнул, его охватило мерцание, и в следующую секунду не холеный черный кот, а голый человек опустился на мощеный двор. Быстро накидывая брюки и рубашку, которые он обычно оставлял в щели между камнями у ворот, Влад не мог не позавидовать своей подруге. Она была на пару-тройку сотен лет старше его и овладела искусством обращаться в одежде. Платье просто становилась частью ее птичьего облика. Что ж, может, и у него когда-нибудь получится. За спиной Влада послышался шум: тихий скрежет птичьих коготков по камню, но в следующую секунду он сменился звуком шагов. — Клодетта, — Влад обернулся с улыбкой на лице, которая при виде возлюбленной стала еще радостнее. — Не успела прилететь и сразу же хочешь соблазнить меня, плутовка? У Влада и правда были все причины улыбаться, ведь его подруга стояла перед ним в костюме Евы. Рыжие волосы струились по хрупким плечам, кожа в последних лучах закатного солнца казалось фарфоровой. Солнце подсветило каждую веснушку на хорошеньком вздернутом носике, щеках, груди… Влад сглотнул и шагнул к ней, раскрывая объятия, когда его мозги снова включились. Клодетта довела свои навыки обращения до автоматизма, но на ее плечах осталось несколько птичьих перьев. Что же так ее взволновало, что много раз проделанное превращение не сработало? И тут же он заметил и дрожащие губы, и слезинки на ресницах. — Милая, что с тобой? — Влад, уже серьезно тревожась, обнял Клодетту. — Пойдем внутрь. Даже сидя в уютной комнате, укутанная в его плащ, она дрожала. Понадобилось несколько минут, чтобы Клодетта смогла заговорить. — Мадам Батори мертва, — сжав руки на коленях, еле вымолвила она. Когда Клодетта волновалась, она сильнее грассировала, «р» будто катался у нее на языке, в речь проскальзывали старофранцузские слова и понять ее было не всегда легко. — Мой господин нанес ей визит вежливости и нашел лишь пепел и обугленные части тела. — Охотники? — Влад нахмурился и крепче прижал ее к себе. — Нет. Он не почувствовал ни следа людей, ни одного указания на их присутвие. Это сделал другой вампир. Мой господин — господарь Дракула, сказал, что почувствовал в том месте чью-то огромную силу. Нечто невероятно древнее, могущественное и злое. Они оба замолчали, словно неведомое создание могло находиться где-то рядом. — Я боюсь, Влад, — у нее снова задрожали губы. — Я так ужасно боюсь! Конечно, мой господин силен, и сейчас перенес свое место отдыха глубже в подземелье, но вдруг… Что, если и его убьют? — Возможно, это просто враги мадам Батори и они не имеют отношения к нему. Не стоит тревожиться раньше времени. — Он сказал, что ее… буквально разорвали на части, будто в приступе ярости. Останки были разбросаны по всему склепу. Когда древние сходят с ума, опасаться стоит всем. Я поэтому и пришла — предупредить. Береги себя, Влад, и своих хозяев. Влад кивнул, касаясь осторожным поцелуем ее волос, когда его будто пронзило волной холода. Клодетта сжалась в его объятиях. Все было именно так, как она и говорила: сила, невероятно мощная, подавляющая и недобрая. Нечто, обладающее этой силой, только что прошло сквозь защиту замка Армана, будто не заметив ее. — Улетай домой, — Влад помог любимой подняться. — Скорее! Несмотря на яростные протесты, он проводил ее на крепостную стену, убедился, что Клодетта улетела, и бросился в склеп.

***

Генри почувствовал страх и тревогу Влада еще сквозь сон. Он и не помнил, был ли перевертыш когда-то так напуган, поэтому и сам встревожился. Кроме того, защита замка явно была повреждена. Генри вскочил, едва Влад снял крышку с их гроба. «Кто, как?!», носились мысли в его еще не полностью проснувшемся мозге. Он уклонился от Армана, попытавлегося поймать его за руку, и бросился навстречу неведомой угрозе. В воздухе веяло чужим присутствием, чужая сила буквально ощущалась кожей. Некто или нечто сунулось на их территорию самым грубым и беспардонным образом и Генри не собирался это терпеть. Он отмахнулся от мыслей Армана, необычно хаотичных и неразборчивых, готовый встретиться с опасностью и защитить их обоих. Генри обнаружил незваного гостя в их гостиной. В любимом кресле Армана, закинув ногу на ногу, сидел незнакомый вампир. Он был настолько красив, что в первую секунду Генри просто замер на пороге, забыв про свой гнев. Незнакомцу можно было дать на вид лет шестнадцать. Смуглая кожа с золотистым отливом казалась невероятно гладкой на вид. Длинное, ослепительно-белое одеяние без рукавов, расшитое золотом, было сделано из очень тонкой ткани, сквозь нее просвечивались очертания хрупкого стройного тела. Тонкие руки до локтей обвивали браслеты в виде змеек, точно такие браслеты украшали ноги. Алые и зеленые камни, сверкающие на застежках сандалий, привлекали внимение к узким, маленьким ступням. Ладони тоже были маленькими, почти девичьими, с длинными пальцами, унизанными перстнями. Иссиня-черные волосы, длинные и прямые, были аккуратно собраны в хвост. Черты лица поражали такой гармонией, что это создание казалось не настоящим. Прямой нос, высокий лоб, длинные темные ресницы, красиво очерченные губы — в нем не было ни единого, даже мелкого, недостатка. Он казался ангелом, спустившимся с небес. — Кто ты такой и как обошел защиту? Как ты посмел нарушить наш покой? — Генри, придя в себя, решительно двинулся навстречу. Прекрасный юноша даже бровью не повел, но Генри вдруг впечатало в пол. Внутри все перевернулось, будто в него вонзили серебряный кол. Сил не было даже кричать от боли. Глаза незнакомца, черные, как пропасть, казались безжизненными и пустыми. Из этих глаз смотрела сама смерть. «Пожалуйста, дитя», зазвучал в голове дрожащий голос Армана, который Генри до сего момента игнорировал. «Это Амун — тот, что обратил меня. Он старше и сильнее всех, кого я знаю. Не спорь с ним, не дерзи. Делай все, что он говорит, прошу. Я не смогу тебя от него защитить». «Не лезь в мою голову! Ты обещал никогда больше не приказывать!» Генри сжал виски пальцами. Все-таки внушение очень неприятная вещь. «Арман, ну пожалуйста, мне больно…» Боль ушла так же неожиданно, как и появилась. Генри с трудом сел на полу. Перед его изумленными глазами Арман распростерся ниц у ног незнакомого вампира. Его гордый, сильный Арман униженно кланялся этому малолетке! Генри еле сдерживал клокочущую внутри ярость. В волосах сжались пальцы: Арман и его голову нагнул в глубоком поклоне. «Пожалуйста… пожалуйста…», мысленный зов Армана звучал сейчас так беспомощно, что Генри не на шутку испугался. «Не перечь ему. Он убъет тебя одним касанием пальца. Просто кланяйся и молчи». Арман подполз ближе и поцеловал край длинного одеяния своего создателя: — Мой господин, мы рады привествовать тебя в нашей скромной обители. Арман дрожал, взгляд его был опущен. Генри невольно сжал кулаки: унижение Армана злило его намного больше, чем собственное. — И я рад тебя видеть, дитя, — голос Амуна оказался нежным и мелодичным, но тон был холодным и насмешливым. Он небрежно приподнял лицо Армана за подбородок и пристально посмотрел ему в глаза. На юном красивом лице, будто с портрета херувима, появилась циничная усмешка. — Ты, я вижу, нашел себе спутника? — Амун пренебрежительно осмотрел Генри. — У тебя хороший вкус, но кажется, юноша плохо воспитан. Генри видел, что Армана бьет крупная дрожь. В таком состоянии все его мысли были как на ладони. Он столько столетий не видел своего творца и готов был не видеть еще больше. Страх, злоба и ненавись кружились в его душе, будто торнадо. Губы Амуна кривила понимающая ухмылка, ведь он тоже видел состояние Армана четко и ясно. Тот смиренно склонил голову и одновременно слегка передвинулся на полу, стараясь закрыть свое дитя, своего любимого от жестоких глаз и напроситься на наказание самому. Генри дернулся, поняв, что именно ожидает Армана, но он не смог двинуться с места — приказ создателя не позволил. — Он еще дитя, о великий. Пусть уйдет, и я смогу отдать тебе все почести, — умолял Арман, уткнувшись лицом в колени этого псевдо-подростка. Генри чувствовал его ужас, как свой. «Отец? Создатель?», метались мысли в голове Армана. «О нет… Это существо, страшное существо с ликом ангела… всегда было моим хозяином, жестоким хозяином, и оно не собиралось меня отпускать». — Я весь твой. Молю, это дитя слишком глупое и юное… Отец, возьми меня, позволь ему уйти. На ангельском лице появилось что-то похожее на удовлетворение. Амун учуял знакомые страх и ненависть — было приятно обнаружить хоть что-то постоянное в этом быстро меняющемся мире. Пожалуй, это неплохо, что он нашел Ари. Тем более, что отыскать отверженное дитя было очень легко. Как и преодолеть защиту замка. Амун давно потерял способность удивляться. Может, пятнадцать-двадцать столетий назад этот замок и произвел бы на него впечатление, но не теперь. Толстые стены, угрожающие сторожевые башни — всего лишь груда камней, причем не самая большая на этом островке. В обозримом будущем придет в упадок и рассыпется в прах. Ведь все боится времени, кроме пирамид. Амуна уже давно гнала с места на место не жажда перемен, а скука. Тот, кто видел, как сменялись эпохи и разрушались империи, утратил способность радоваться. Он уже везде был, все видел, что еще ему мог предложить этот мир? Про Ари он вспомнил случайно и визит решил нанести спонтанно. Может, это немного его встряхнет. Амун не скучал по своему созданию. Для него «дети» были чем-то вроде кукол. Захотел поиграть — достал из сундука, надоело — бросил обратно, подарил, выбросил или сломал. Но Ари был особенно красивой, сильной и удивительно выносливой игрушкой, этого у него не отнимешь. Может, и не стоит пока выбрасывать. И компанию подобрал себе под стать. Амун слегка приподнял бровь, рассматривая темноволосого парня по имени Генри. Он не мог прочесть его мыслей — как и любой вампир, Амун мог читать только своих детей. Но все было и так понятно по лицу: гнев, негодование, гордость… Амун даже скупо улыбнулся такой наивности. Совсем птенец, и даже инстинкт самосохранения не может обуздать эти эмоции. Забавнее были только мысли Ари, который теперь называл себя Арманом: гремучая смесь из страха, ненависти и беспокойства. Ему и правда очень дорог этот глупый мальчик, что так упорно не хочет склонить голову. — Ты так скучал по мне, дитя? — Амун насмешливо улыбнулся и погладил Армана по щеке. — Отошли его, — он небрежно кивнул в сторону Генри, — но пусть останется поблизости. Арман с готовностью закивал, и в следующую секунду Генри буквально выкинуло из гостиной. Тяжелая дверь захлопнулась за ним, а сила Армана тащила его дальше, в покои Генри. Он застонал сквозь зубы, из последних сил противясь приказу и оставаясь на месте. — Я очень скучал, Отец, — доносилось до него сквозь закрытые двери. Ложь слетела с губ Армана легко, но он знал, что Создатель знает. Что все трое знают — это неправда. — Чем обязан чести приветствовать тебя? Генри снова почувствовал давление на разум — Арман пытался заставить его уйти. Но Генри не был бы собой, если бы послушался. Он через боль, маленькими шагами пошел обратно к двери гостиной, а потом ударил по ней обоими кулаками. Арман слышал, что Генри бьется с той стороны двери, но не давал ему войти. — Мне скучно, — Амун небрежным жестом провел по волосам Армана, будто погладил любимую собаку. — К тому же, я только что из Скандинавии, навещал еще одно мое дитя. Брунгильда не была рада нашей встрече, — он ухмыльнулся, — и пребывала в опасной иллюзии, что сравнялась со мной в силе. Что тут сказать — она ошиблась. Но ты же не сделаешь такой глупой ошибки? Ты всегда был умнее ее и мастерски умел развеять мою скуку. Поэтому я и вспомнил о тебе, отряхнув ее пепел с подошв. Амун наблюдал, как Арман борется с собой, а за дверью беснуется Генри. Кажется, он даже почувствовал что-то… совсем немного, но все же. Брунгильда мертва. Арман зажмурился. Одна из немногих, кого он мог назвать другом. И теперь ее нет. Он не мог допустить, чтобы это произошло и с Генри. Арман покорно склонил голову, касаясь лбом сандалий Амуна: — Позволь мне показать тебе опочивальню, хозяин. Генри в ту же секунду почувствовал, как ноги сами несут его в его комнату, к старому каменному саркофагу, которым Генри давно не пользовался. Лицо заливали кровавые слезы, кровь пошла из горла и ушей. Генри изо всех сил сопротивлялся зову, он не желал оставлять Армана одного с этим демоном, но приказ создателя был сильнее. Тело само легло в саркофаг, охваченное бессилием, глаза сами закрылись. В голове звучал приказ Армана — заснуть, как днем, и не сметь выходить, пока не позовут.

***

Присутствие Амуна здесь, в покоях Армана, где они с Генри пережили столько счастливых минут, казалось кощунственным. Разделить с ним их общую постель — все равно, что осквернить святыню. Но выбора у Армана не было. Амун все равно добьется своего, так или иначе. Единственное, на что Арман мог попытаться повлиять — отвлечь Амуна от Генри, принять всю его ярость на себя. Взгляд Амуна, тем временем, скользил по комнате, все подмечая, но ни на чем не задерживаясь: шкафы с книгами, камин, широкая кровать с балдахином. — Однако… — протянул Амун, копаясь в мыслях Армана. — Помнится, раньше ты не был любителем роскоши. Впрочем, так даже лучше. Я люблю удобство. Он приближался медленными шагами и чем ближе подходил, тем сильнее Армана захлестывал страх. Амун упивался этим страхом, особенно, когда в мыслях его создания мелькал тот парень, Генри. В эти мгновения страх превращался в запредельный ужас. И в холодной, давно умершей душе Амуна будто бы что-то откликалось. Подойдя вплотную, Амун протянул руку, коснулся воротника Армана и медленно провел ногтем вниз, касаясь кожи. Одежда распалась на две половины и плавно приземлилась на пол. Взмах руки, и гордый викинг рухнул на колени, как подкошенный. Амун с удовольствием смотрел, как тот сжимает зубы, пытаясь не кричать. Как начинает капать кровь из прокушенной губы. Голубые глаза, мутные от боли, все равно пылали ненавистью, и это возбуждало. Ари, теперь Арман, нисколько не изменился. Многие, кто был до него и после, ломались быстро, начинали плакать и умолять. А этот сопротилялся до последнего. Пусть Арман и встретил Амуна льстивыми словами, в душе он ненавидел его и хотел убить. И это придавало власти над ним особый вкус. — Раздень меня, — Амун сделал шаг вперед и встал перед коленопреклоненным Арманом. Он безжалостно врывался в его мозг, подчиняя себе сознание и отыскивая самые сокровенные мысли, пока большие сильные руки расстегивали застежки и развязывали шнурки. Амун видел, как дрожат эти руки, знал, что больше всего Арман сейчас мечтает сомкнуть их на его шее и оторвать голову. Ну, пусть мечтает дальше. Амун повел плечами, сбрасывая свое невесомое одеяние, и остался обнаженным. Они предствляли собой разительный контраст. Хрупкий, тонкий, почти подросток, похожий на изящную статуэтку и широкоплечий, выше его на голову, сильный мужчина. Именно таких — сильных, красивых и гордых, Амуну нравилось ломать больше всего. Маленькая смуглая ладонь едва коснулась сильного плеча, слегка сжала бицепс — и вот Арман уже брошен на кровать лицом вниз, не в силах ни двинуться с места, ни ударить в ответ. Амун надавил на его сознание еще сильнее, пытаясь добраться до самых интимных воспоминаний. Все недавние были о Генри. Полные нежности, радости и любви. То, что Амун разучился чувствовать. Он опустился на кровать, раздвинул длинные ноги коленом. Амун впивался ногтями в мускулистую спину и бедра, оставляя кровавые полосы. Его поцелуи сначала дразнили нежным прикосновением, а потом обжигали укусом. Светлая кожа Армана покрылась ранами и синяками, его ненависть пульсировала внутри, как удары сердца. Амун впитывал в себя эту ненависть вместе с воспоминаниями о чужой любви, пока его член безжалостно вбивался в тело под ним. Это была не страсть, даже не похоть, а унижение, осквернение в чистом виде. Он наслаждался тем, что может подчинить себе кого-то настолько красивого, сильного, полного достоинства. Кого-то, кто в смертной жизни был бы неизмеримо выше его, если бы их жизни соприкоснулись. Только в такие мгновение он и мог что-то почувствовать своей омертвевшей душой.

***

Арман пришел только перед рассветом. Он упал рядом с Генри в его гроб, с силой прижимая любимого к себе. Арман дрожал, его усеянное ранами тело вызвало у Генри вспышку ярости. — Он убьет нас… — прошептал Арман, закрывая крышку. — Но сначала вдоволь наиграется. Ты должен уйти, Генри. Чем скорее, тем лучше. — Да кто он такой?! — Генри вскинулся так, что чуть не проломил крышку. — Кто он такой, чтобы так с тобой обращаться?! Окей, он жуткий, прям «Байки из склепа»! Но нас же двое, мы его одолеем! Арман хрипло рассмеялся такой трогательной наивности. — Нет. Он мой создатель. Он читает меня, как открытую книгу, каждую мысль и каждое чувство. Когда-то он меня отпустил, но большинство своих детей Амун убил. Я не допущу, чтобы он убил тебя. Уходи, Генри, беги, спасайся, — Арман прижался к нему теснее. — Не говори мне, куда, возьми все деньги из сейфов и со счетов и беги с этого континента. А если когда-нибудь услышишь имя Амун, беги еще быстрее. Он зарылся носом в короткие кудрявые волосы. Как же Арман любил Генри… Именно его, а не воспоминание о другом. Он повернул его лицо к себе за подбородок: — Я уже давно не вижу в тебе Антуана. Наверно, я слишком редко говорил об этом, но поверь — я вижу лишь тебя, Генри. Не просто мое создание, а моего партнера, любовника, любимого… Но ты должен будешь уйти. Обещай не вмешиваться. Амун не по силам никому. — Размечтался, — рассерженный Генри уклонился от поцелуя. — Я остаюсь. Не брошу тебя с ним одного. Вспышка гнева прошла и Генри осознал, что услышал. Их отношения давно не были насильственными и доставляли удовольствие им обоим. Они понимали друг друга с полуслова. Но Генри нет-нет да думал, что все дело в похожести. Он невероятно растрогался и даже не знал, что сказать. Хорошо, что Арман мог прочесть его. — Теперь я тем более никуда не уйду, — твердо заявил он. В ответ Арман судорожно прижал Генри к себе — Я могу…. Нет, я должен приказать тебе уйти. Но… мне так страшно… — признание далось ему с трудом. — Те столетия были самыми ужасными в моем посмертии. Я мечтал умереть окончательно и пытался много раз, но Амун не позволял. А после того, как появилась Брунгильда, он переключился на нее и я перестал быть интересен. Он просто выкинул меня. А вот Альфреду, моему предшественнику, повезло меньше. Он медленно умирал у меня на глазах… Амун никогда не отличался милосердием. А теперь он убил и Брунгильду… Арман поднял голову и посмотрел Генри в глаза. По его лицу текли алые слезы. — Я не хочу рисковать тобой, — он взял лицо Генри в ладони, гладил щеки, скулы, вплетался пальцами в кудрявые волосы. — Я прикажу тебе уйти, слышишь? Ты не осмелишься ослушаться приказа создателя. — Уж кто-кто, а я осмелюсь, — Генри обнял дрожащие плечи. — Солнце скоро встанет, поспи. А завтра вместе решим, что нам делать.

***

Амун прекрасно провел день в просторном саркофаге, явно предназначенном для двоих. Похоже, Арман стал слишком сентиментальным и чувствительным, раз позволяет своему созданию спать рядом. Хотя… возможно, он делает это ради удобства? Иметь доступное тело совсем рядом — не такая уж плохая мысль, пока тело не возомнило о себе лишнего. Он вспомнил горящий праведным гневом взгляд Генри и то, как тот, вопреки приказу, ломился в дверь. Похоже, пребывание здесь будет интересным. Но сначала следовало позаботиться о пище. Сразу после заката Амун отправился осмотреться и убил нескольких людей. Его мало беспокоило, как это отразится на Армане, но минимальную маскировку он соблюдал. Амун жил уже очень долго и на Земле вряд ли остался хоть клочок, где не ступала его нога. Изумрудный остров тоже выглядел знакомым. Но в прошлое свое пребывание Амун был ещё не так силен, как сейчас. Опытным путем он установил, что серебряный кол в сердце его не берет, но сращивать потом кости долго и болезненно. Солнце же вызывало сильную, до обморока, слабость, жаркое — сжигало кожу до мяса, но не убивало. Возможно, еще лет пятьсот, и он спокойно будет гулять по улицам в пасмурную погоду. Прогулка немного развлекла его, и Амун вернулся и решил осмотреть замок. Мысли текли медленно и плавно и крутились вокруг Армана и других. Ари он впервые увидел, когда тот приплыл на своем драккаре грабить страну, которая была родиной Амуна. Галла Эномая — на поле боя, проткнутого римским копьем. До него были Альфред — вождь саксов, Септимус — римский центурион, Клио — афинская гетера и многие, многие другие. Амун подумывал, что следующей можно было бы снова выбрать женщину, но колебался. Они ломались быстрее мужчин, но уж если могли выстоять — не было на свете врага хуже, чем разъяренная женщина. Он вспомнил одну из немногих своих «дочерей», Брунгильду, и как та сражалась с ним, подобно львице. Наивное создание и правда полагало, что способно его побороть. Вот у Клио это почти получилось, но он тогда был намного слабее, чем сейчас. Кроме Армана и Генри, Амун ощущал присутствие ещё одного существа поблизости, но оно было слишком ничтожно, чтобы обращать на него внимание. Получеловек-полузверь, привязанный магией к своему господину — Амун считал всех подобных тварей недостойными своего внимания. Он не думал о нем дольше одной секунды. Если кот-оборотень достаточно умен, то не будет попадаться ему на глаза. Ну а если нет — сам будет виноват в своей погибели. Единственное, что стоило сделать — зачаровать крышку саркофага, чтобы перевертышу не пришла идея, открыть его днем. Восстанавливаться потом от повреждений слишком хлопотно. Амун мало интересовался окружающим миром. Он уже столько раз видел, как строятся, богатеют, а потом приходят в упадок целые страны, что не имел ни малейшего желания изучать их. Кровь все равно оставалась кровью и получить ее было так же легко, как и тысячу лет назад. Даже еще легче — ведь его могущество росло со временем. Быстро меняющиеся технологии, нравы и обычаи, внешний вид и мораль людей — все это практически не вызывало у него интереса. Но вот то, что связывало Армана с Генри… это задело в его душе нечто, казалось, давно умершее. Чувствуя их взаимное притяжение, заботу и любовь, он будто бы присваивал их себе. В эти короткие мгновения Амун будто и сам вновь мог чувствовать. Ему доводилось видеть нечто подобное и раньше. Это всегда было очень забавно, выследить влюбленную пару и впитывать, как драгоценный нектар, их нежность и страх друг за друга. А скорбь и ярость, которую они испытывали, теряя любимых, воздействовали на него, как глоток вина на человека. Другие эмоции, такие как боль и ревность, тоже были хороши. И если он не ошибается, здесь он получит их в полной мере. Вернувшись, Амун не стал медлить и сразу же призвал к себе свое своенравное дитя.

***

Арман почувствовал силу зова сразу. Амун никогда не церемонился и специально делал его болезненным. Он тяжело вздохнул, хоть и не нуждался в этом. Ночь дошла до середины и призыв Амуна застал их в постели, именно в тот момент, когда Генри с хриплым криком повалился на Армана, распластываясь на нем, целуя затылок и шею. Их тела еще сотрясала послеоргазменная дрожь, когда к ней присоединилась невыносимая боль призыва. Генри вскинулся, протестуя, но Арман не мог иначе. Мысленно прося за это прощения, он приказал ему оставаться в комнате, а сам быстрой тенью скользнул в темный коридор и направился к тому, кого ненавидел больше всего на свете. Вернулся Арман за пять минут до рассвета. Без глаза, левое ухо было почти оторвано, по бедрам текла кровь, а на спине почти не осталось целой кожи. Когда Генри его увидел, поток возмущения, готовый сорваться с его губ, так и замер, не родившись. — Иди сюда, — он принял полумертвого Армана в объятия. Тот с хрипом приник к шее Генри, торопясь восстановиться. Обычно они кусали друг друга только во время секса и это было совсем иначе, но сейчас Арман не мог регенерировать сам. Амун оставил его почти обескровленным. Он делал один глоток за другим и никак не мог оторваться от сладкой шеи. — Прости… мне нужно… — шептал он, царапая клыками рану на горле партнера. — Я не в силах сейчас охотиться. — Я приведу кого-нибудь. Или достану донорскую кровь, — Генри с плохо скрываемым ужасом осматривал многочисленные повреждения. — И не делай так больше! Ты насильно уложил меня спать вчера и сегодня запер в этой комнате. — Так надо. Я не хочу, чтобы ты вызвал его недовольство. — Ты обещал — больше никаких приказов. Арман наконец отстранился, заставляя себя прекратить. Он не хотел слишком ослабить любимого. Но Генри не мог смотреть, как Арман тяжело дышит и сдерживает подступающие рыдания, обнял его и буквально ткнул лицом обратно, между своей шеей и плечом. Генри морщился от раздирающих рану зубов, чувствовал, как слабеет, но заставил Армана это сделать. Вместе с кровью по жилам бежала сила. Раны затягивались, боль отступала. Но ненависть к Амуну становились невыносимой. Почувствовав, как тело вновь наполняется энергией, Арман устало улыбнулся и привалился к любимому, крепко его обнимая. — Я и забыл, каково это — когда твою душу подавляют, — прошептал он. — А ведь я поступал с тобой так же, как и Амун со мной. Как ты, должно быть, ненавидел меня… Арман не стал лезть в голову своему созданию, боясь найти там ответ. Он лишь зарылся носом в кудрявые волосы на макушке и вдохнул его запах, ставший уже таким родным. — Это не приказ, но… Если ты захочешь покинуть меня, это разобьет мне сердце. Но я прошу тебя не думать об этом. Генри, пожалуйста, уходи. Ты должен жить. — В последний раз — я не уйду. Ты не останешься с этим один на один. Генри осторожно поглаживал плечи и спину притихшего Армана и раздумывал, что они могли бы предпринять. Давящее присутсвие чужой темной силы ощущалось теперь беспрерывно и это выводило его из себя. То, что эта тварь делала с Арманом, злило до дрожи, до ноющей боли в мертвом сердце. Генри не собирался бросать его на растерзание Амуну и тем более не собирался сдаваться. Надо выбраться из замка вдвоем и обсудить все без лишних ушей. Решено, отлежаться до завтра и сходить на прогулку. Заодно, поохотиться и восстановить силы. Пусть Амуну многие тысячи лет, Генри был готов сразиться с ним за того, кто ему действительно дорог.