Невеста младшего Всадника

ВИКИ

Милая девушка-визажист аккуратно распределяет тональный крем по моему лицу. Мягко растушевывает средство кистью, делая мою кожу безупречно ровной. Она наносит на мои глаза светлый базовый оттенок теней, затем более тёмный в складку века. Лёгкий штрих подводки и несколько слоев туши. Я выхожу замуж. Визажист аккуратно очерчивает мои брови, делая их чёткими и выразительными, но при этом сохраняя естественность. Уверенными движениями она красит мои губы тёмно-бежевой помадой, затем добавляет блеск для дополнительного объема. Я выхожу замуж. — Мисс Уокер? — окликает меня девушка, и я теперь более осознанно всматриваюсь в своё отражение в зеркале. — Мы закончили. Мягко улыбнувшись, я киваю. — Это прекрасно, — негромко говорю, рассматривая себя. Причёска — есть. Точнее, это не совсем можно назвать причёской, ведь я не захотела ничего делать с волосами. Мы их просто выпрямили, а для фаты сделали каркас из невидимок. Макияж — есть. В меру аккуратно и одновременно с тем мрачновато. То что нужно. Осталось платье. Туфли. Фата. И всё. Поднимаюсь со своего кресла и подхожу к кровати, где лежит платье. Две работницы подбегают ко мне, чтобы помочь одеться и при этом не разрушить уже почти полностью готовый внешний вид. Сбросив халат, остаюсь стоять в одном только нижнем белье. Чёрном, кружевном, так удачно подходящем к моему свадебному образу. Я осторожно вступаю в платье и не без помощи девушек, которые крутятся сзади меня, натягиваю его на тело. Остаётся только зашнуровать. Расправив плечи, жду, пока мои сегодняшние помощницы сделают это, как вдруг слышу звук двери. Открылась. Закрылась. Должно быть, кто-то что-то принёс — сегодня дома полнейший хаос, двери хлопают постоянно, поэтому я продолжаю спокойно ждать, пока платье на мне наконец зафиксируют. Прикосновение к моей оголённой спине заставляет вздрогнуть. Случайность? Нет, касания холодными кончиками пальцев продолжаются, посылая по моему телу тысячи мурашек. Я знаю, кто это. — Ты не должен быть здесь, — тихо говорю я, даже не оборачиваясь. — Почему же? Его хриплый голос заставляет меня напрячься. Я… соскучилась по нему? После той ночи в моей комнате Голод на все оставшиеся недели до свадьбы уехал со Смертью в Олбани по рабочим делам, поэтому мы не виделись с тех пор. Я думала, что увижу его уже прямо у алтаря, но вот он стоит сзади меня в моей спальне. — Жениху нельзя видеть невесту до свадьбы, — я тихонько смеюсь. Я просто не была готова к тому, что встречусь с ним сейчас. — Никогда не слышал об этом. Не знаю, врёт ли он или действительно не знает о такой традиции, но эта информация его ничуть не смущает. Я чувствую, как натягивается моё платье в районе груди, когда он медленно тянет за завязки. — Ты отвлекаешь. Мне нужно собираться, — обернувшись, я встречаюсь с его глазами. — Ты прогнал моих помощниц? — Они сами ушли. Ну конечно. — Верни их, а сам иди. Не мешай. — Неужели ты думаешь, что кто-то лучше меня справится с тем, чтобы одеть мою невесту? — он протягивает корсетный шнур через петлю в платье. — Ты не должен этого делать. Он только тихо хмыкает в ответ, продолжая зашнуровывать наряд. — Мне нравится твой выбор, — шепчет он мне на ухо, когда дёргает за кончики шнурка, окончательно затягивая. — Я знал, что ты не остановишься на чём-то посредственном. Его дыхание опаляет мою шею, и я жду, что он прикоснётся к ней губами, но нет. Вместо этого я ощущаю, как что-то прохладное ложится на неё. Моментально вскидываю руку и касаюсь неизвестного предмета. Цепочка? Я ощупываю кулон. До боли знакомый кулон. Нет, он не мог. Опускаю глаза только для того, чтобы окончательно убедиться в своей догадке. И убеждаюсь, когда вижу на своей ладони кулон в форме небольшого анатомического сердца. Оно красное, но чёрные прожилки пересекают его вдоль и поперёк. Резко поворачиваюсь, но не смотрю на лицо Голода, а прожигаю взглядом его шею. Вижу кусочек цепочки, остальная её часть спрятана под футболкой, поэтому медленно я отодвигаю ткань. Та же самая. Та же самая. Только его кулон отличается. Сердце чёрное, покрытое красными прожилками. — Ты сохранил их? — недоверчиво шепчу я. — Конечно. Он подарил мне этот кулон на то самое злосчастное пятнадцатилетие, после которого всё пошло наперекосяк. Себе оставил такой же, только чёрный. И тогда я не особо задумывалась о том, почему он сделал такой выбор, но теперь, когда перед моими глазами был он и оба эти украшения, я поняла. Голод всегда ассоциировался с чёрным. С мраком, жестокостью и холодом. Потому его кулон, его сердце, такого цвета. Но красные прожилки на нём… это я. Мой кулон, моё сердце красного, нормального цвета, но оно покрыто чёрными прожилками. Голодом. — Ты больше не снимешь его. Не снимешь и не швырнёшь мне так, как будто это ничего не значит. Ноги подкашиваются, когда я вдумываюсь в его слова. В серьёзность его слов. Его лицо приближается к моему, и он оставляет на щеке почти невесомый поцелуй, прежде чем выскользнуть на балкон и исчезнуть. Неужели он и в этот раз снова зашёл через окно? Мне требуются минуты, чтобы отдышаться, чтобы прийти в себя, и только тогда я зову девушек-помощниц обратно. И пока они вносят последние штрихи в мой внешний вид, я не выпускаю из пальцев кулон. Кажется, я соскучилась по весу этого украшения своей руке. Привычка теребить его всё равно появилась, несмотря на то, что тогда, больше шести лет назад, я не успела его долго поносить. Не прошло и года, как швырнула его прямо в Голода, показав, что не хочу иметь с ним ничего общего. Я прокручиваю наше с ним прошлое всю дорогу до ЗАГСА. Мими сидит около меня в шикарном лимузине и бережно сжимает мою руку, которая дрожит даже в её осторожной хватке. Что теперь меня ждёт? Что ждёт нас с Голодом? Нервно сглатываю, думая о том, как всё сегодня пройдёт. Мне страшно. Кажется, мне настолько страшно, что я подумываю о том, чтобы сбежать. Да, прямо сейчас остановить машину и убежать прочь. Но я не могу этого сделать не только потому, что знаю, что Всадники сделают с мамой, а точнее её компанией. Я знаю, что он сделает со мной. Я знаю, что он меня не оставит. Возможно, я знала это всегда.

***

ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД.

Пытаясь поправить оторвавшуюся шлейку рюкзака, я выхожу из танцевальной студии и не сразу замечаю остановившегося человека перед собой. Моя голова опущена, поэтому сперва замечаю его чёрные кроссовки, чёрные штаны. Взгляд скользит выше. Чёрная куртка и чёрные локоны, достающие почти до самой груди. Хотелось бы мне не смотреть дальше, не встречаться с его глазами, но не удаётся. Они зелёные, смотрящие на меня с особой эмоцией, которую я никогда не распознаю. Светлые, резко контрастирующие с чёрными, как смоль, волосами и так идеально выглядящие на бледной, почти белой коже. Почему я пялюсь на него? Потому что в последние дни я пыталась убедить себя в том, что больше не увижу его. Это было нелогично и странно, но я действительно верила в это. Он меня пугает, он меня не понимает, не слышит. Я не выдержу его. Не смогу каждый раз вспоминать, как он жесток со всеми. Плевать, что со всеми, кроме меня. Как заносятся его кулаки над лицами, казалось бы, ни в чём не винных людей, как взгляд полный презрения прожигает всех, не располагая к себе ни одно живое существо на этой планете. Только я потянулась к нему. И теперь не знаю, что с этим делать. Не знаю, как от него избавиться. Что если однажды он переключится на меня? Мне не подвластно знать, что творится в его голове, и я не могу быть уверенной в том, что однажды там не появится что-то на меня. Что-то тёмное и страшное. — Долго будешь смотреть? — его голос заставляет меня вздрогнуть и резко, резче, чем следовало, задрать подбородок. — Ты встал у меня на пути, — делаю шаг в сторону, он повторяет его, не позволяя уйти. — Долго будешь маячить перед глазами? Он молчит, и тогда я выпаливаю то, что не должна была. — Ты знаешь, что Николас… в тяжелом состоянии? — я произношу последнее слово шёпотом, будто боюсь, что кто-то услышит. Он жив, да, но я не представляю, что ему приходится переживать. Всматриваюсь в глаза Голода, слежу за каждой эмоцией, проскакивающей на его лице, но это оказывается бессмысленным занятием, потому что эмоций нет. Ему плевать. А ты ждала, что он расчувствуется? Правда думала, что он сожалеет? — Его семье стоило подыскать врачей получше. — Врачей получше? — переспрашиваю я. — Это не имеет значения, когда ты едва не убил его. И снова ноль реакции. — Я не хочу тебя видеть. Никогда, — мой чёртов голос дрожит. — Ты думала, что избавилась от меня? — Не думала, а избавилась. Его взгляд скользит по моей шее, так неудачно не прикрытой курткой. Он видит цепочку, видит, что она всё ещё на мне, а я вижу, как почти незаметно дёргается его глаз. — Пытаешься обмануть меня, хотя ещё даже сама в это не веришь? — Не верю? — протягиваю руки назад, желая снять украшение. Пальцы как назло не слушаются, они будто окаменели, поэтому с трудом мне удаётся расстегнуть цепочку. Сжав её в ладони, протягиваю Голоду. — Забери. — Нет. — Тогда я просто её выкину, это не проблема. — Ты этого не сделаешь. — Думаешь, что знаешь меня? — выплёвываю я, сжимая подвеску в руке. — Мне всё равно. Просто всё равно. Разжав ладонь, выпускаю её в сугроб и бегу со всей силы в противоположную сторону. — Ты не избавишься от меня.

***

— Ты в порядке? — окликает меня Мими. — Мы приехали. Я киваю, но скорее механически, а не осознавая ситуацию полностью. Телефон в моей сумочке вибрирует, и я не знаю, что ожидаю увидеть на экране, но точно не сообщение от Голода о том, что нам нужно встретиться в одной из комнат для гостей на втором этаже особняка. Свадьба будет проводится на частной вилле загородом с роскошными залами, великолепными садами и бассейнами. Кажется, это место подошло бы для королевских торжеств. Что, чёрт возьми, Голоду нужно, когда через полчаса нас итак объявят мужем и женой? Благодаря тому, что захожу через чёрный ход, я не натыкаюсь ни на кого: гости собираются с другой стороны двора, и это одновременно радует и пугает. Пугает тишина и пустота вокруг. Идя коридорами, застеленными длинными красными коврами, я слышу свой пульс. Не чувствую, прикоснувшись к запястью или шее, нет. Я слышу отчётливый стук своего сердца в ушах, и это действует на нервы. Всё ведь будет хорошо, правда? Я толкаю нужную дверь и замираю в проходе, когда вижу перед собой Голода. Но не его одного. Чума в пышном белоснежном платье, которое выглядит как мечта любой невесты, стоит напротив него. Её взгляд пробегается по мне, и уверена, что он вмиг приобретает недовольную ноту, когда она видит, какой наряд на мне. «Неужели так сильно хотела испортить сегодняшний день, что думала смутить белым свадебным платьем?» — это кажется глупым, но я мысленно радуюсь, что надела то, чего никто не ожидал. — Вики? — голос Голода звучит напряжённо. — Зачем ты позвала её? Значит это Чума написала мне с его номера. Земля уходит из-под ног, стоит мне сложить в голове этот чёртов пазл. Чума позвала Голода и меня. Чума. Голода и меня. — Потому что тот секрет, который я тебе сейчас расскажу, связан с этой маленькой потаскушкой, — её губы, накрашенные в яркий красный цвет, изгибаются, создавая ужасающая улыбку. Голод делает резкий шаг в её сторону и хватает за подбородок. — Ты, блять, не назовёшь её так снова, если не хочешь вылететь из окна сегодня. Чума смеётся, но резко прекращает. — Ты не понимаешь подсказок, братец, — громко, внезапно взбешённо говорит Чума. — Ты ни черта не знаешь и позволяешь ей водить себя за нос. Ты ничтожество. — О чём ты? — ногти Голода впиваются в фарфоровую кожу её лица. Я делаю маленький шаг назад. Меня тошнит. — Война трахнул Вики. Нет. — Ты лжёшь, — Голод толкает её к панорамному окну, прижимает прямо к стеклу. — Конченная сука, ты думаешь, что можешь лгать мне? — Что здесь происходит? — низкий голос за моей спиной заставляет вздрогнуть. Нет, пожалуйста. — Война! — заливается хохотом Чума, завидев брата в дверях. — Ничего интересного, я просто делюсь с Голодом одним грязным секретом. Голод не двигается, стоя к нам с Войной спиной. Я не свожу с него глаз, ожидая взрыва в любой момент. — О чём ты? — Война прокашливается. — О том, как ты трахнул Вики. Как стал её первым мужчиной. Лишил девственности её никчёмную киску. Открыл для неё мир секса. Мои глаза наполняются слезами. Голод разворачивается к нам. Точнее, к Войне. — Это правда? — тихо спрашивает он. Только не этот тон, только не этот шёпот. Убийственный шёпот. Война не отвечает. Этот идиот даже не пытается соврать или оправдаться, и, несмотря на то, что я его не вижу, знаю, что на его лице всё написано. — Это неправда, — выдавливаю из себя я, но Голод не награждает меня и взглядом. — Война трахнул её в нашем доме, — Чума говорит провокационно медленно, будто смакует каждое слово. — Они так хотели друг друга, что даже не заперли дверь. Я видела, как она отсасывала ему. Как задыхалась и плакала, принимая его всё глубже в свой грязный рот. Видела, как он вылизывал её, прежде чем вогнать в неё свой член. Она кричала от боли и удовольствия, пока он разрывал её на части. Ты должен был видеть лицо своей невесты в оргазме в момент её первого секса, Голод. Его видели твой брат и даже твоя сестра. Меня сейчас вырвет. Солёная капля течёт по щеке. Она не могла видеть… нет, Господи. Это не может быть правдой. Такой омерзительной правдой. Голод срывается. Он проносится мимо так, словно меня не существует, и набрасывается на Войну. Я не знаю, почему не заставила себя оставаться в том же положении, а повернулась к ним. Я определённо не хотела этого видеть. Голод несколько раз бьёт кулаком прямо в лицо Войны. Движения настолько точные, настолько отточенные, что даже такому громиле, как Война, не удаётся взять контроль в свои руки. Он заваливается на пол. Голод хватает его руку и удерживает её в дверном проёме, прежде чем со всей силы захлопывает дверь. Звук ломающихся костей и крик разрезает воздух. — Мой брат коснулся того, что принадлежит мне, — говорит Голод. — Ты, блять, посмел не просто посмотреть в сторону того, что принадлежит мне. Ты коснулся её. — Она не принадлежала тебе тогда, — задыхаясь отвечает Война, и я прикрываю глаза, когда кулак Голода снова врезается в его лицо. — Неправильный ответ. Она всегда была, блять, моей. — Не тогда. Война либо потерял рассудок, либо настолько отчаялся, что решил лишиться жизни в двадцать три. Иначе я не понимаю, почему он продолжает говорить. Ты знаешь, что Голод придёт и за тобой. От этой мысли я начинаю нервно пробегаться взглядом по комнате, ища выход. Выхода нет. Захлёбывание в крови. Болезненные мужские стоны. Слишком знакомые звуки, слишком знакомая картина. Не знаю, действует ли на меня так воспоминание из прошлого или что-то другое, но я бросаюсь к Голоду. Я обхватываю его со спины и пытаюсь оттащить от Войны, но вместо этого сама оказываюсь в заложниках его окровавленных ладоней. На свадебном пиджаке Голода видны капли крови, даже несмотря на то, что он темнее чёрного. — Он был твоим первым, — шепчет он, глядя прямо в мои глаза. — Это он, блять, был твоим первым. — Выслушай меня, — заикаясь, говорю я, пытаясь хоть как-то отвлечь его от желания разрушить и уничтожить. От желания убить. — Всё было не так, как кажется. Это было ошибкой. — Всё это одна грёбаная ошибка! — Голод толкает меня к Войне, наклоняет к нему, удерживая за шею. В нос ударяет противный металлический запах крови, и мне кажется, что меня сейчас вырвет на избитого парня. Его бровь и нижняя губа рассечены, из носа хлыщет красная жидкость, глаз уже опухает, а руки безвольно лежат, будто это даже не части его тела. Он даже не успел дать отпор. Даже не успел попробовать сделать хоть что-то. — Смотри на неё! — Голод обращается к Войне. — Видишь мою жену? Видишь на ней моё чёртово кольцо? Сейчас я надену на неё ещё одно, но ты этого уже не увидишь, потому что больше никогда не приблизишься к ней. Сжав мою шею с такой силой, что кажется, будто голова сейчас оторвётся от тела, Голод поднимает меня и впивается в мои губы.