Жасминка

И не скрою: всё мне чудится

Та, которой нет нежней…

На войне сильнее любится,

На войне любовь нужней.

***

— "Бобик" нашёлся! — ликующе возвестил Марцкевич, вваливаясь в их скромное пристанище на территории военной части. — Да ну?! — СССР подскочил с кровати, широко раскрыв глаза от удивления. — И кто же умыкнул? — Да свои же, — отмахнулся тот, расплываясь в улыбке. — Увидели заведённую, вот и решили откатить. А то вдруг не мы, так кто-нибудь другой позарится. И не факт, что гражданский… В тот же день они уже вдыхали пыльный воздух родных мест. Обветшалые улицы, ухабистая дорога, песчаные тропинки и, наконец, она — полюбившаяся сердцу база близ Баграма. Казалось, ничего не изменилось, разве что лица некоторых сослуживцев, уже готовых внести их в списки "без вести пропавших", источали изумление. Подчинённые, уже в грустных фантазиях получившие известие об их гибели, лицезрели своих живых командиров. Не суть, они вернулись, и это главное. Дорога пролетела быстро и без приключений, ни одна шальная пуля не нарушила тишину — уже достижение. Афганка, вновь сидя на заднем сиденье рядом с русским, задумчиво водила пальцем по стеклу, устремив взгляд в далёкую дымку. На СССР она почти не смотрела, но буря метаний клокотала в её душе. Странная смесь отторжения и необъяснимой тяги. Почему Совет вызывал у неё такую бурю чувств — она и сама не могла понять. Но так шептала душа, а она говорила громче любых слов. Всю дорогу её мысли, вопреки воле, кружили вокруг сидящего рядом товарища. Она не спала, лишь склонила голову набок, анализируя события последних дней: и похищение машины, и ночлег у шурави в Кабуле. Но дело было не только в этом. Её обрадовала возможность посетить бывшую столицу, увидеть своими глазами, как изменился город после её отъезда. Но, увы, всё осталось прежним. Дома, улицы, люди. Будто и не было кровопролитных конфликтов. А может, они просто отказывались принимать реальность, упорно сохраняя привычный ритм жизни. Советский Союз. Страна, человек, мужчина, который всё чаще маячил перед её глазами: и на утренних докладах, и в коридорах конторы, и в кабинете Марцкевича, когда он, не отрываясь, изучал карту Афганистана, и там же, когда его лицо смягчалось при виде писем от повзрослевших детей, и у себя в кабинете, когда он приносил какие-то важные документы и приказы от начальства. Он был до педантичности точен и не терпел резких перемен в планах. Стойко переносил все тяготы жизни, сохраняя подобие спокойствия и никогда не злился без причины. Трудолюбивый, всегда держал слово, упрямый, как козёл, и непоколебимо уверенный в своей правоте. Несмотря на свой непростой характер, он был интеллигентен и образован. Серьёзный и эрудированный, но все эти положительные качества скрывались под маской суровости. Многие страны видели в нём скорее опасного соперника, чем верного союзника. Поэтому мало кто мог увидеть его истинные чувства. Он всегда держал дистанцию между людьми, СМИ и другими странами. Его боялись не из-за внешности, а из-за мощи его страны и его собственной силы. Одним грозным взглядом он мог загнать собеседника в тёмный угол, где тот лишь беспомощно хлопал глазами. О войне он говорил как человек, который слишком много видел, чтобы разбрасываться словами. Он ненавидел эту тему, считая, что вооружённые конфликты наносят непоправимый вред не только физическому, но и психическому здоровью людей. Особенно последнему. Сам, вернувшись с Гражданской войны, он долго не мог спокойно спать, ему всё время казалось, что за ним следят "беляки" из-за угла, что вот-вот прилетит снаряд или нагрянет имперская конница. Он не считал, что война — это ужасно. Он верил, что только так можно вразумить политических агрессоров. Но не путём убийства мирных жителей, он терпеть не мог вид умирающих женщин и детей. Он предпочитал разрушать инфраструктуру приграничных регионов. Да, местным жителям было страшно, но виноваты в этом их правители. Те, кто добровольно шли на войну, знали, на что шли, и им не стоило жаловаться на свою судьбу. Они по своей воле взяли в руки оружие и стали врагами его страны, поэтому жалеть их не было смысла. Он был умён, но иногда говорил вещи, которые никто не ожидал от него услышать. На неё он смотрел иначе, не мягче, а внимательнее, с уважением и сочувствием к этой хрупкой девушке. В его взгляде даже проскальзывала симпатия и некий огонёк. Его глаза всегда были его слабостью, они говорили больше, чем слова. Любой мог прочитать его чувства в этих глубоких синих глазах. Оставалось лишь правильно их интерпретировать. Он мог сказать грубость, но смотреть при этом с горечью. Но эту слабость замечали только самые близкие люди, семья, друзья и афганка. Остальные считали, что он, СССР, не имеет слабостей, не знает переживаний, у него нет души и желаний. Для всех он был лишь бездушным правителем, проводящим агрессивную политику. А когда-то, в дни их дружбы, его глаза искрились энтузиазмом и добротой. Война, разлука — что сделало его таким? Он не говорил привычных "Спасибо", "Пожалуйста", "Молодец". Его слова заменяли жесты. Ей было достаточно его тихого шёпота, чтобы вновь почувствовать себя не в своей тарелке. Кончики пальцев леденели, по коже пробегали мурашки. К чему всё это? Она отчаянно пыталась отрицать возникшую симпатию к этому сильному мужчине. Но от правды не убежать, и когда-нибудь Афганистан признает этот факт. Любовь? Об этом пока рано говорить. Ещё не время. Но, смотря для чего. В контексте их общения — вполне нормально считать, что это лишь отголоски забытых чувств. Но для времени их встречи на службе… слишком мало времени прошло. Сближение происходило не через слова и жесты, а через взаимное доверие. Абсолютное доверие. Они знали друг друга давно, вместе проводили время, решали проблемы торговли, наращивания вооружённых сил, повышения уровня жизни населения. Их дружба не прерывалась. Она лишь крепла даже на расстоянии. Да, уже возникало мимолётное непонимание, но всё это осталось в прошлом. Общие мечты о будущем дарили им чувство нужности и дружбы. Но всему рано или поздно приходит конец. Союз потёр переносицу, борясь со сном. В другой руке он крепко сжимал ремень автомата, который валялся у него в ногах. Он тоже человек. Он тоже может чувствовать. Он тоже может плакать. Он тоже может любить. Афганка вздохнула и лениво повернулась к нему. Мужчина был погружён в свои мысли. Ей это было недоступно. Машина снова подпрыгнула на ухабах, и все четверо вздрогнули. Наконец началась ровная песчаная дорога. Комфортная, как любила афганка. Скоро Баграм. А ей хотелось спать после всех этих терзаний. Она всё ещё не могла отделаться от мыслей о Совете… Но девушка выпрямилась и размяла затёкшую шею. Русский тихо дремал, расслабившись, но не теряя бдительности. Азиатка вздохнула. Старшина молчал. Гриша, не отрываясь, смотрел на дорогу сквозь темные очки, крепко держа руль УАЗа. Минут десять ещё до приезда.

***

Афганистан, перебрав пару-тройку листовок, недовольно цокнула языком. Стоило ей после ужина вновь прикоснуться к бумагам, как азиатка сразу отстранилась от них. Время позднее, дежурит кто-то из командиров, а Совет и Гриша наверняка спят. Но только не она. Чёртовы документы, которые она оставила на "потом" перед тем, как уехать на рынок в Кабуле. Глаза быстро забегали по именам, званиям, воинским частям. Большинство — новички, необстрелянные юнцы, чьи лица ещё не тронула горечь войны. Но встречались и те, кто уже успел понюхать пороху в других горячих точках. Хотя, ещё не все роты ощутили на себе прелести войны, не считая минутных обстрелов. По итогу она выяснила, кто командовал ротами при отсутствии командиров, а для роты, что недавно обстреляли, так и не нашли должного командира. Азиатка отложила листок с отчётом, взяв в руки другой. На этот раз – сводка по передвижению моджахедов в приграничных районах. Числа, координаты, маршруты. Словно плетение ковра, в котором каждая нить важна для понимания общей картины. Что-то здесь не складывалось. Слишком много активности в одном конкретном месте. Будто их кто-то специально туда выманивает. Панджшерское ущелье. Парван. Буквально недалеко от Баграма. Ну, как недалеко — примерно двести километров езды. Хотя такое расстояние несоизмеримо для войны. Она потерла переносицу, чувствуя, как подступает головная боль вперемешку с сонливостью. Слишком много информации, слишком мало времени. Там были советские солдаты, но отчего-то им потребовалась небольшая помощь в виде нескольких рот солдат. Готовят наступление? Взяв следующий лист, она прочитала цитирующие слова о том, что в ущелье находится определённый отряд моджахедов, что кошмарил всех, кто ездил по трассе Хайратон — Кабул, в основной части военные силы и тех, кто доставлял грузы для местной армии. Пробежавшись глазами по бумаге, она перевернула лист, продолжая читать. Главная задача — нейтрализовать противника, открыть дорогу советским и афганским автоколоннам в районе города Джабаль-Уссарадж... Для огневой поддержки отправили вертолётную эскадрилью и артиллерийские подразделения. Впринципе, ничего сложного. Помощь заключалась в том, чтобы одна часть батальона марш-броском выдвинулась из населённого пункта и позже в каком-то месте развернулась навстречу второй части, чтобы застать группировку врасплох. Но вопрос в другом. Как доехать туда без минимальных потерь... Сонно смотря на лист, афганка подставила руку под щёку, надеясь вновь не уснуть прямо здесь. Но её ум резко отрезвился, когда она услышала, как ткань палатки шелохнулась. — Вижу, ты не спишь. Она подняла взгляд на пришедшего, после чего, не долго думая, вновь окунулась в листы. Совет с накинутой на плечи курткой и шапкой в правой руке. — Да. Не сплю. Видел, что нам, скорее всего, надо будет в горы ехать? — Уже видел. Зачистку надо устроить в ущелье недалеко от Саланга, — спокойно произнёс русский, держа в другой руке небольшую кружку. — Держи. Так и знал, что сегодня вновь будет ночь за документами. Конечно, не латте с молоком, как в кафе, но хоть что-то. Она заметила, как он осторожно поставил на стол ту самую кружку, из которой шёл едва видимый пар. Горячий напиток. По всей видимости, кофе, как поняла азиатка. Для неё? Он сделал кофе для неё? Что-то не совсем похоже на Совета это поведение. Она равнодушно посмотрела на кружку, а затем с долей доброты отозвалась: — Спасибо большое. Он никак внешне не отреагировал на эти слова, но в его душе затрепетало всё, что только можно. Начиная от кожи сильных рук, по которым прошли мурашки, заканчивая сердцем, что гулом отозвалось звонким биением в груди. — Если станет скучно, я всегда готов тебя встретить у себя, — кратко и хладно оставил он, скрещивая руки на груди и удаляясь из её палатки. Его щёки слегка охватил мягкий румянец из-за какого-то "Спасибо" от афганки. Она посмотрела ему вслед, замечая его лёгкое, незаметное смущение. Интересно, если она проследует за ним, что он ей скажет на это? Но она не стала куда-то идти, продолжая чтение. В общем-то, и всё, что полезного она могла вычитать. Следующий лист — о поставке очередного продовольствия в виде еды и боекомплекта для автоматов, танков и обмундирования. Точные размеры, количество. Слишком скучно. Сделав глоток крепкого кофе, она слегка сморщилась, думая, что вкус будет горче, но ошиблась. Может, он добавил туда немного сахара, чтобы хоть как-то подсластить напиток для неё, зная, что девушка очень любит что послаще. Вторая бумажка — о, что-то поинтереснее! Письмо об общей встрече афганских и советских солдат. Намного интереснее. Место, время, дата — всё точно, как в швейцарских часах. Аккуратно убрав все остальные дела в папочку, а затем закинув в ящик стола, она поднялась с места, взяв с кресла свой китель и кружку со стола, в очередной раз отхлебнула немного кофе. Да, на ней лишь одна тельняшка. Голубо-белая. Красивая, ей нравилась она. Накинув куртку и не до конца застегнув её, она вышла на тёмную улицу. Ветерок, холодок, как хорошо! А в руках ещё и горячий напиток, согревающий не только её желудок, но и душу с сердцем. Даже не из-за температуры самого кофе, а от факта того, что он сам принёс или сделал его ей. Правильно, конечно, он сказал, не лёгенькое латте, а крепкий, тёмный кофе, наверняка высшего качества и именно недавней поставки на базу. Отпив ещё немного кофе, девушка вздохнула, задумчиво посмотрев на затянутое облаками небо. Она любила такие моменты. Тишина, покой, лишь редкие звуки ночной жизни базы доносились издалека. Шаги взводов, рот, полков эхом отдавались от бетонного покрытия, пока она стояла у своей палатки. Её рота только пришла на отбой. Свет редких окон, хоть и приглушённый, всё равно создавал какую-то атмосферу таинственности. В голове были лишь мысли: о нём, о кофе, о завтрашнем дне. Всё смешалось в один большой комок, но это не мешало ей наслаждаться моментом. Ночь дышала прохладой, окутывая её плечи лёгкой вуалью. Азиатка сделала продолжительный глоток, скорее, предпоследний, вдыхая знакомый запах напитка. Этот запах был ей родным, как запах дома, как запах детства, когда отец любил заваривать кофе по утрам. Но хватит наслаждаться. Допив со дна остатки чутка остывшего напитка, афганка вновь резко зашла к себе, оставив чашку покоиться на столе, но сама вновь выскользнула на прохладную улицу. Спрятав руки в карманы формы, она огляделась в надежде найти русского. Ну не мог же он просто испариться! Да, прошло прилично времени, но кто же знает, полуночник ли русский. Она последовала в сторону главного здания, надеясь увидеть мужчину там. И она не промахнулась... Он стоял на пороге в свой полный рост, держа в левой руке сигарету. Неспешно подойдя к порогу и, собственно, к нему, она остановилась, выдерживая молчание. Коммунист, будто не обратив внимания на её приход, сделал очередной затяг, откинувшись на западную стену здания. Он стоял, глядя прямо в ночь, прямо в необъятную темноту, а дым поднимался в небо медленно, как мысли. — Будешь? За компанию, — хрипло спросил Совет, выкинув окурок в ближайшую урну. Здесь, видимо, уже закрепилось место с названием "курилка". — Я не курю, — резко отказалась девушка. — Почему? — Харам. — Понял, — он не стал задавать вопросов более. И так всё ясно. Союз лишь заметно улыбнулся. — Вот ты веришь в Бога... Как думаешь, после смерти ты попадёшь в спокойное место, где будешь счастлива? Ну, у христиан это рай, насчёт вас я не знаю. — Я не могу тебе сказать, — пожала плечами Афганистан. — После смерти моя душа отделится от тела, и до Великого суда, когда будет решаться, куда я попаду, я буду жить в Барзахе, в параллельном мире, как промежуточное состояние. И в дату, которую назначит Бог, моя душа вернётся в моё тело, и произойдёт окончательный суд. Праведники попадут в Джаннат, а грешники — в Джаханнам. Русский умолк. Он не перебивал её, но особо и не понимал половину сказанного девушкой. Поэтому лишь хмыкнул. Афганистан не поняла его реакции и продолжила: — Если ты не веришь в Бога, то не дискриминируй тех, кто верит в него. — С чего ты взяла, что я такого мнения? — глухо отозвался русский, слегка поёжившись из-за похолодавшего ветра. — Ты ухмыльнулся, верно? — спросила девушка, смотря на него карими глазами. — Верно. Но не по этому поводу, — он склонил голову вбок, прикрывая глаза. — Ты мне так рассказываешь про свои Джу... ну про эти места, будто бы я понимаю тебя. — Джаннат — рай, туда попадают праведники, кто верил в Аллаха, а в Джаханнам — те, кто всю жизнь грешил, это как ад, — начала афганка, но русский, тихо рассмеявшись, остановил её. — Я понял. Только больше не говори, больше информации не перевариваю, — с добром вскинул он брови, сонно открыв глаза. — Зачем ты ушла? А другие документы? — Ещё целая ночь впереди, — тихо рассмеялась азиатка, улыбаясь. — И ещё раз спасибо тебе за кофе. Сам готовил? — Да. Так заметно было? — с лёгкой усмешкой расслабленно улыбнулся он. — Нет. Просто почувствовала, что готовил именно ты, — после этих слов в глубине души он по-особенному засмущался. Впервые чужой человек сказал ему простых и одобрительных слов по поводу его готовки. Афганистан. СССР знал о её существовании, когда она была ещё маленькой девочкой. Девушка чистой и пушистой души. Тот человек, который не держит в себе зла или других отрицательных чувств. Добрейшей души человек, тактичная и не глупая, всегда готова помочь тем, что она может сделать. Но её чрезмерная мягкость и доброта загубили её политику. Может, она и была бы прекрасной королевой, если бы сразу подавляла и расстреливала мятежников, а так она оставляла эту проблему на самотёк — побунтуют и уйдут. Но нет, она ошиблась, и эта ошибка стоила ей целого изменения истории её страны. Шёлковый и слишком милый в лице человек, даже сказать больше — страна. Нет двуличности, нет пафоса, как у других европейских стран, лишь лёгкая атмосфера комфорта и ухоженности. Довольно грамотный товарищ, говоривший на трёх языках — два родных — пушту и дари, — и на русском. Причём шпарила на последнем так, будто родилась в России, а не являлась выходимкой из Афганистана. Темы для разговора можно было найти с ней всегда, начиная от политики, заканчивая личными проблемами. Простейший человек, без особых страхов и душевных травм. Он смотрел на неё сквозь пелену усталости, будто на далёкое, но такое желанное воспоминание. В её смехе слышались отголоски восточных мелодий, тихих и завораживающих. Его взгляд скользнул по её лицу, пытаясь уловить в нём отблеск той трагедии, что разворачивалась на её родине. Как могла такая чистая душа быть связана с войной, с кровью и предательством? Как мог этот шёлковый человек, эта страна, говорящая на его родном языке, стать полем битвы, где сталкивались многие интересы двух разных сторон? "Самые страшные войны начинаются не на полях сражений, а в сердцах людей". Возможно, именно её доброта, её нежелание проливать кровь и привели к катастрофе. Компромисса не будет достаточно, чтобы доказать врагам, что их усилия напрасны. Нет, нельзя действовать, как террористы, на устрашение людей и посева паники по всей стране. Ночь продолжалась, принося с собой тишину и прохладу. Он понимал, что не имеет права сдаваться, а если отступит от своих задач — он не тот СССР, которого знало мировое сообщество. Ведь в её глазах он видел не только надежду на мир, но и веру в него, в человека, в справедливость. И эта вера была сильнее любой армии, любого оружия. — Знаешь... — выдержал Совет недолгое молчание, хрипло продолжая диалог, смотря на заинтересованную девушку. — Я всегда считал, что чувствовать на войне — это слабость. Но... Ты доказала мне, что это сила. И может быть, я буду бояться этого больше, чем свинцовой пули в моём виске в бою здесь. Азиатка ничего не ответила, даже не зная, что проронить для продолжения диалога, лишь понимающе кивнула, закусив пухлую губу. Просто было достаточно посмотреть на него, на настоящего. Не политика, не союзника, а как на близкого друга в обычной жизни. Она так засталась врасплох, что даже не почувствовала, как её похолодевшую руку взяла широкая тёплая ладонь. Афганка дёрнулась, полураскрытыми глазами посмотрев сначала на их сцепленные руки, а потом на его лицо. Уставший, замотанный, расслабленный. Будто всё происходит так, как должно происходить. — Прости, если я был очень резок и нетактичен с тобой, — донёсся до её ушей тихий полушёпот. — Я разучился по-другому, пока был вдали от тебя. Но мы вновь встретились, и я начинаю потихоньку привыкать к тебе. Даже с той ситуацией, когда я отказывался контактировать с тобой... Тоже прости. Я не знал, как реагировать на такое. С одной стороны, рад, что ты здесь, а с другой — мне жаль, что ты пришла на войну. Её сердце забилось чаще, отдаваясь глухими ударами в висках. Она чувствовала тепло его руки, проникающее сквозь тонкую кожу, согревающее замёрзшую душу. В словах коммуниста звучала искренность, раскаяние и что-то ещё, неуловимое, но болезненно знакомое. Она знала его, этого уставшего, простого мужчину, скрывающегося за грубой маской политика. Знала, как будто они знакомы с самого появления на этом свете, дуэтом они живут под одной крышей не первое десятилетие. Тишина повисла между ними, наполненная невысказанными словами и смущёнными взглядами. Азиатка медленно выдохнула, пытаясь успокоить взбушевавшееся сердце. Она не знала, что ответить на его извинения, на его признание. Слова казались пустыми и бессмысленными перед лицом той реальности, в которой они оказались. — Я не жалею, — тихо произнесла она, смотря ему прямо в глаза. — Я здесь, потому что должна быть здесь. И если бы мне пришлось выбирать снова, я бы поступила так же. Уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Он сжал её руку чуть крепче, словно ища опору в её присутствии. — Я рад это слышать, — прошептал он, отводя взгляд. — Но все равно боюсь. Боюсь за тебя. Боюсь за нас. Союз видел этот страх в глазах товарищей, чувствовал кровь мёртвого товарища на своих руках. Но страх за неё был иным – острым, всепоглощающим, будто жизнь закончится, если афганка погибнет на каком-нибудь задании. Боялся потерять её здесь, в этом жутком месте под названием "война", боялся увидеть её имя в скорбном списке павших. Но больше всего боялся, что конфликт сломает её, погасит тот огонь, который так манил в ней. Она смотрела на него с пониманием, в её глазах не было ни осуждения, ни жалости. Только тихая, всепоглощающая любовь. Она знала его слабости, его эмоции, которые были перед ней, как раскрытая книга. Знала, как никто другой. И это знание одновременно пугало и поддерживало его. Он поднял её руку и прикоснулся губами к её костяшкам. Нежный, трепетный поцелуй, полный невысказанных чувств и обещаний. В этом поцелуе было всё: и благодарность за её присутствие, и страх за её безопасность, и надежда на будущее, которое, казалось, с каждой минутой становилось все более призрачным... Совсем не свойственно тяжёлому характеру СССР. — Береги себя, — прошептал он, отпуская её руку. Она кивнула, и в её глазах блеснули слёзы. Слёзы боли, слёзы страха, слёзы любви. Слёзы войны. Афганка знала, что не может дать ему никаких гарантий. В этом месте, где смерть поджидала за каждым углом, обещания ничего не стоили. Но она будет стараться. Ради него. Ради них. Ради того будущего для стран, которое они так отчаянно пытались построить. — Ты — тишина в этом хаосе и беспределе. Девушка прерывисто вздохнула, вытирая свободной рукой подтекающие капли с щёк. Совет сразу заметил, что слёзы и не собираются прекращаться. Он прикоснулся к её щеке, большим пальцем стирая влажную дорожку. Его взгляд, обычно такой твердый и решительный, сейчас был полон нежности и какой-то тихой мольбы. Он тоже боялся. Боялся за неё, боялся за себя, боялся за ту хрупкую надежду, которую они оба лелеяли в этом аду. Азиатка тихо всхлипнула, с пылающими щеками ощущая его тёплые руки на своей мягкой коже. Она вся ослабла, сердце давно сбилось с прежнего ритма, а уши уже побагровели донельзя. – Я не хочу, чтобы ты обещала, – прошептал он, его голос дрогнул. – Просто будь. Будь рядом. Пока можешь. Она снова кивнула, не в силах произнести ни слова. Слова казались такими пустыми, такими фальшивыми в этом месте, где каждый вздох мог стать последним. Лучше молчать. Лучше просто чувствовать его тепло, его присутствие рядом. Совет наблюдал, его лицо оставалось непроницаемым. Он видел много таких сцен. Видел, как любовь расцветала среди руин, как надежда пробивалась сквозь отчаяние. И знал, что, как правило, ни любовь, ни надежда здесь долго не живут. Но он ничего не сказал. Он понимал, что в этом мире, где всё рушится, даже самый маленький лучик тепла может стать спасением. — Не плачь, — чутка приказным тоном произнёс он, но всё так же ощущалась старая доброта, которая была ранее. Она закрыла глаза, кусая мягкие губы. Ей уже всё равно, что будет с ней дальше. Главное, она ощутила этот момент — остаться один на один с коммунистом, не скрывая эмоций друг от друга, как днём... Проще говоря, разговор по душам. Только ощущение, что всё зашло слишком далеко. Он всё так же держал её за руку, крепко сжимая тонкие ладошки. Ещё долго она будет вспоминать эти незначительные прикосновения его губ к её выступающим костяшкам пальцев. Ещё долго она будет помнить этот вечер. Пусть он и обычен, пусть он и облачен, но главное, что они просто вновь открылись друг другу. Просто вместе, и никого более. Только они. Главное, чтобы их идиллию не разрушил летящий в них патрон или снаряд из гор. Взаимопонимание, доверие, ничего из этого не пропало за то время, когда они не общались. Афганка уже не плакала. Просто слёзы сами текли, обжигая щёки. Она не могла их остановить, да и не хотела. Это были слёзы облегчения, слёзы прощения, слёзы возвращения к себе. Она чувствовала, как его тепло окутывает её, даже без прикосновений к телу. Совет молчал, но его молчание было красноречивее любых слов. Она знала, что он понимает её, чувствует её боль, её отчаяние. Он видел её насквозь, видел её слабости и её силу. И любил во всех смыслах такой, какая она есть, со всеми недостатками. Она перестала ощущать тепло его руки. Вместо этого азиатка почувствовала, как её обняли. Легко, не удушая или прижимая. Просто обняли. В нос сразу ударил запах табака, но ей было всё равно. Она открыла глаза, подняла голову и посмотрела на него. В его взгляде она увидела всё: и боль, и надежду, и нотку тепла. Она протянула руку и коснулась его щёки. Его кожа была тёплой, шершавой. Она вновь закрыла глаза, положила голову на его плечо и просто наслаждалась его присутствием, его близостью. Сейчас, в этот момент, ничто не имело значения, даже то, что они просто друзья. Не пара, не возлюбленные, это ещё громко не озвучено. Они просто друзья, старые друзья. Только они, среди песка и холодной ночи восточной мятежной страны, среди палаток, среди горя и громкого гула самолётов на авиаполосе, звонкого стука берцев о бетон. Среди временного покоя, который может разрушить свист всего лишь одной пули. Где-то уже в фантазиях девушка целовала его, нежно, со всей страстью, блуждая худенькими ладонями по его скулам, сильным плечам. Но, видимо, не сейчас точно. Она тихо вздохнула, сильнее уткнувшись лицом в его плечо. Запах табака вдруг показался ей родным, успокаивающим. В этом хаосе войны, в этом круговороте смертей и потерь, он оставался для неё оплотом стабильности, человеком, с которым можно было быть самой собой, без условностей на данный момент. Она почувствовала, как он слегка погладил её по спине, словно пытаясь успокоить. Этот жест, такой простой и незначительный, говорил о многом. О его заботе, о его понимании, о его готовности быть рядом, несмотря ни на что. И в этот момент ей стало страшно. Страшно потерять то, что у них есть, то, что они с таким трудом сохранили сквозь годы разлуки и желания. Она отстранилась от него, посмотрела в его глаза. Союз поначалу не понял, от чего та отстранилась от него, хотя всей душой желала этой тёплой поддержки. В синих глазах по-прежнему горел огонёк тепла, но была и какая-то грусть, какая-то усталость. Война выматывала всех, не щадила никого. Она взяла его руку в свою и крепко сжала. — Прости, но мне надо идти, — тихо вздохнула Афганистан, смущённо отводя глаза с его серьёзного лица. — Надо дочитать прочее, может, найдётся ещё что-то нужное или срочное. Она так быстро скрылась с его глаз, натягивая на плечи свой китель, съёживаясь по дороге от холода. Совет тихо вздохнул, вновь спрятав руку в карман, но вынимая оттуда ещё одну сигарету. Последняя, и он пойдёт спать. На сегодня хватит проблем. Присев на край ступени, русский чиркнул зажигалкой и поджёг сигарету, закрывая глаза от усталости. "И что это было?" — только и мог он задать этот вопрос у себя в голове, затягиваясь табаком. Что он сделал не так, что та ушла? Или, действительно, много чего ещё надо сделать... Он не винит её. Хмыкнув, СССР вновь посмотрел вдаль, где летали самолёты, где двадцать четыре часа на семь суток светили огни для обозначения посадки новым транспортам. Он слышал шум моторов, лай собак, как время от времени что-то кричали друг другу бойцы. Пепел упал на бетон, рассыпавшись серыми хлопьями. Совет смотрел на эти крошки, нахмурившись. Дым сигареты тянулся вверх, растворяясь в ночной прохладе. Он думал о ней, о её глазах, полных решимости и какой-то скрытой печали. Хотелось подойти, обнять, сказать, что он рядом и готов помочь. Но он знал — она бы отказалась, и что произошло — просто дело случая и безысходности. Афганистан была сильной, независимой, привыкшей справляться со всем самостоятельно. И, возможно, именно это его и привлекало. Затушив окурок о подошву сапога, Совет резко поднялся. Пора бы ему лечь спать, за эти мгновения произошло больше, чем за день. Он побрёл к своей палатке, чувствуя, как усталость сковала его тело. Впереди ждала ещё одна ночь, бессонная или спокойная — он не мог точно знать этого. Но где-то глубоко внутри теплилась надежда, что однажды, когда все закончится, он сможет поговорить с ней, не отвлекая её от важных дел, а просто так, по душам.