Жасминка

— Ну что? — Совет сидел на скамье у входа в главную часть, нервно теребя сигарету "Кент", купленную на рынке. Афганистан сидела рядом, растерянно хлопая глазами, устремлёнными на Гришу. В её взгляде читалось немое отчаяние. — Ну, что-что… — вздохнул тот, присев рядом с парой. Его лицо выражало усталость и обречённость. — Поворчали, поворчали, сказали, что это было ожидаемо. Мол, сами виноваты, не уследили. — Это и ежу понятно, а что делать-то будут? — нетерпеливо перебил Союз. Ему претили долгие прелюдии перед серьёзным разговором. — Сказали, до Баграма подкинут, а с тачкой – ничего не поделать, — пожал плечами Марцкевич. В его голосе сквозила безнадёжность. — Будем выплачивать из своего кармана и вольных. Союз едва сдержался, чтобы не обложить всю ситуацию трёхэтажным матом. Он понимал, что это ничего не изменит. Афганистан, насупившись, тихо вздохнула. — А сейчас что будем делать? — робко спросила афганка, получив в ответ лишь усмешку Гриши. — Разрешили в казарме пожить, пока какой-нибудь отряд не поедет в Баграм и не подбросит нас, — беззаботно сообщил тот. — И в столовую пустили. — Да ладно? — изумился русский. В его глазах мелькнула надежда. — К ним? — Ага, — с улыбкой кивнул тот. — После полутора месяцев сухпайков, прикинь. Наконец-то нормальной еды поедим. — Я и дольше на них сидел, — хмыкнул коммунист, отправляя окурок в урну, стоявшую со стороны Афганистана. — Ну что, Афган, пойдём? — Куда? — тихо спросила она, словно боясь нарушить хрупкое молчание. — Как куда? Ужинать не хочешь? — русский приподнял тёмную бровь, вопросительно глядя на подругу. — Ну… Можно… — робко ответила она, потупив взгляд и слабо улыбнувшись. — Погнали, хоть человеческой еды поедим, — Марцкевич поднялся с деревянной скамьи, потягиваясь. — Угу, — негромко ответил СССР, не спуская взгляда с азиатки. Тяжёлый взгляд давил, заставляя её съёживаться. — Жасминчик… Идёшь? — Да-да, иду… — сглотнула она, закусив губу. Резко вскочив, Союз повернулся к Грише. Неожиданно он расхохотался своим басистым, раскатистым голосом. Афганка не расслышала шутки, но ощутила резкий холод в пальцах. Подняв взгляд на русского, стоявшего к ней спиной, она попыталась расслабиться. Этот взгляд… Его пронзительность пугала. Редко кто из стран выдерживал зрительный контакт с коммунистом дольше полуминуты. На мгновение она ощутила то, о чём не смела даже помыслить. Такой серьёзный, закрытый мужчина… И смотрел на неё потеплевшими синими глазами. Такого она не видела с их последней встречи, особенно после того, как он с лёгкостью раскусил её ложь. А ведь лжи он не терпел… Неужели простил? Никто по базе так и не узнал об этом. Никто, кроме него. Он продолжал общаться, ни разу не упомянув тот случай, даже в шутку. А в душе её терзал вопрос: что было бы, если бы не эта бессмысленная война… — Афган, ты заболел? — услышала она удивлённый бас Совета. — А-а-а… Нет-нет! — отмахнулась азиатка, переведя взгляд на мужчин. — Просто задумался. — Много думать вредно, — с доброй усмешкой произнёс СССР, уперев руки в бока. — Пойдём. Или ты не голоден? — Поужинать бы не отказался… — с трудом выдавила она, поднимаясь со скамьи. — Тогда пойдём, чего медлим? — с улыбкой пожал плечами Совет. — Ах да, Тимоха где? — Уже в столовку убежал, пока мы ворон считаем, — развёл руками Марцкевич. — Ах, вот оно что, — покачал головой СССР. — Ну, а мы чем хуже? Идём. По дороге в столовую афганка, погружённая в свои мысли, вдруг резко сменилась в лице. Два товарища, шагавшие рядом, увлечённо рассказывали друг другу забавные истории из службы, заразительно смеясь. Афганистан, скрестив руки на груди, опустила голову, почти ничего не видя из-под козырька кепки. О чём она думала, было понятно: её глодали воспоминания о последних днях, неделях, месяцах, годах… Она слишком близко к сердцу принимала всё происходящее. Солнце светило, ветер стих – всё было бы хорошо, если бы не угнанный УАЗ. Фыркнув, афганка цокнула языком, вновь улавливая обрывки разговора Совета и Гриши, не обращавших на неё внимания. Да и не в этом было дело! Задумавшись, она совсем перестала смотреть под ноги, как в тот день, когда, только прибыв в Баграм, врезалась в русского. Судьба преподнесла ей новый «подарок». Не заметив опасности, Совет, повернувшись к ней, чтобы узнать, что её так опечалило, громко окликнул девушку. Но было слишком поздно. Не успев среагировать, Афганистан со звонким стуком влетела в столб указателя. Звук от удара отозвался гулом в ушах. Схватившись за голову, она тяжело рухнула на асфальт, широко распахнув тёмные глаза, а кепка аж приподнялась, чуть не ломая козырёк. — Афган! — вновь громко позвал её Совет, мгновенно оказавшись рядом. — Жасминчик, ты чего, столба не видел? — Какой столб?.. — растерянно пробормотала она, глядя на присевшего рядом с ней Союза. — Ты шёл и не заметил столб. Что с тобой? — повторил СССР, глядя на неё с явным беспокойством. Афганистан хлопала глазами, всё ещё не понимая, что произошло. — Как голова? — А? — переспросила девушка, приподняв тёмные брови. — Б. Конкретно приложился, — заметил Гриша, наклонившись, чтобы осмотреть её лицо. — Может, к медикам его? — Да, пожалуй, стоит, — поморщился русский, осторожно ощупывая ушибленное место. — Болит? — Да… Голова кружится, и в ушах звенит… — проговорила она, сморщившись и прикрыв один глаз. Каждый Божий день – новые приключения.

***

— Она сказала, что ерунда, — отмахнулась Афганистан, идя рядом с СССР и заливаясь беззаботным смехом, словно и не было никакого столба. — Медсестра сказала, что я просто неудачно приложилась. Полежу после ужина в казарме и завтра буду как новенькая. — Что ж, это хорошо, — спокойно отозвался русский, глядя на сияющую девушку, которая так легко отнеслась к своему столкновению. — Но ты смотри в оба. В следующий раз можешь приложиться ещё лучше, и уже во что-нибудь другое. Первый урок ты получила, когда врезалась в меня сразу по прибытии в Баграм. Надо научиться смотреть вперёд. — Да ладно тебе, — тихо рассмеялась афганка, глядя на расслабленного коммуниста. От "Столовой" осталось одно только название и предназначение. Впрочем, помещением это назвать было сложно. Скорее, гараж, не большой и не маленький, с выбеленными стенами и чуть больше десяти столов, рассчитанных на дюжину-полторы бойцов, сидящих на длинных скамьях. Едва переступив порог импровизированной "столовой", азиатка ощутила густой аромат свежеприготовленной еды, скорее всего, гречки или другой крупы. Было уже поздно, около девяти вечера, но ещё оставались парни, только что вернувшиеся с заданий из города. Афганка послушно следовала за Союзом, с любопытством оглядываясь по сторонам. За столами сидели бойцы, оживлённо что-то обсуждавшие и шутившие, доедая свой ужин. Коммунист окинул взглядом столы, прикидывая, где можно присесть, и встал в очередь за каким-то парнем, увлечённо беседовавшим с другом. Афганистан встала следом, но, вдруг почувствовав тяжёлую руку на своём плече, испуганно обернулась к Совету. Тот, чуть наклонившись с лукавой ухмылкой, тихо прошептал ей на ухо: — Дамы вперёд. Афганистан тихо рассмеялась, зардевшись от его слов. Она послушно встала перед ним в очереди, не переставая поглядывать на него с улыбкой. Тот самый Совет, которого она знала. Простой, вечно подкалывающий, но при этом серьёзный. Именно таким она помнила его всю жизнь, и вот наконец-то он стал с ней тем, кем всегда был. Ей не важно, как он общается с другими. Главное то, как он общается с ней. Очередь подошла и к ним. Получив тарелку и кружку с чаем, парень, стоявший перед азиаткой, быстро отошёл, что-то попутно рассказывая. Афганка лишь мечтала поскорее получить свою еду, но резкий оценивающий взгляд мужчины, накладывавшего еду бойцам, смутил её – в нём читались и симпатия, и неприязнь. Тот, хмыкнув, молча протянул ей тарелку с ужином. Но кружку чая не дал. Афганистан не любила конфликты. Не дали – значит, не положено, и ладно. Но вот Союз, в отличие от неё, всегда был готов вступить в перепалку, отстаивая свою правоту. — А почему ему чая не дал? — строго спросил СССР, кивнув на девушку. — Вам не положено. Чай только для тех, кто здесь живёт, — брезгливо ответил мужчина, оглядывая обоих. — С чего ты взял, что мы не здешние? — на удивление спокойно поинтересовался коммунист, не повышая голоса. — Да по вам видно, что не местные. И в глаза вас здесь не видел, а о прибытии новобранцев мне не докладывали, — фыркнул тот. — И что, чая пожалел, что ли? — с неприкрытым раздражением спросил Совет, явно не испытывая удовольствия от разговора. — Выдаём только своим, — упрямо повторил мужчина, кривясь в сторону Союза. — Блять, Игорёк, если они не свои, то кто они? Духи, пендосы? — раздался мужской голос из-за спины Совета. — Не выпендривайся, дай им чаю. Заебал уже жмотить, ещё раз поймаю тебя за этим, пойдёшь к нашим отношения выяснять. Тот лишь неохотно фыркнул, но в итоге Афганистан и Совет получили по кружке тёмного, несладкого чая. Такого же несладкого, как и послевкусие от этой перепалки. Совет на удивление не стал выяснять отношения кулаками. Наверное, если бы это был Баграм, он бы точно ввязался во что-то физическое, схватил бы за грудки и начал выяснять всё по-мужски. Но тут, на чужой территории, как-то неприлично махать кулаками направо и налево. Девушка ела медленно, внимательно рассматривая каждую ложку, проверяя её на наличие мяса. И почти каждый раз она доставала небольшие кусочки и откладывала их на край тарелки, после чего без энтузиазма пережёвывала слегка переваренную гречку. Она с грустью смотрела в тарелку, запивая своё внезапно испортившееся настроение чаем. Ей до сих пор было некомфортно в мужском обществе, хотя чего она ожидала, отправляясь на войну? Ей оставалось только сидеть и молчать, наблюдая за весёлыми собеседниками. Совет же не упустил возможности перекинуться парой слов с мужчинами, быстро доев всё содержимое своей тарелки. И зачем он сидел дальше, если уже закончил есть? — Ты долго ещё будешь с этой гречкой воевать? — шутливо спросил Союз, приподняв тёмную бровь. — Что тебе в ней не нравится? — Мясо, — коротко ответила Афганистан, продолжая выковыривать кусочки из гречки и откладывать их в сторону. — И что? — не понял русский. — Харам, — снова грустно ответила афганка, положив очередной кусочек мяса на край тарелки. — Наверняка это свинина. А нам Бог запрещает её есть. — Ого, так ты тоже верующий, брат? — донеслось с другого конца стола от немолодого мужчины. — Салам! — Салам, — безэмоционально ответила девушка, подняв взгляд на говорившего. — Кто по нации? Узбек, таджик?.. — начал перечислять тот, с интересом разглядывая Афганистан. — Афганец, — сухо ответила азиатка, продолжая свою мучительную недотрапезу из-за постоянного выковыривания мяса. — О, брат, так я таджик… — продолжил мужчина, но афганка уже не хотела его слушать. Она устала от этого шумного общества. Да, здесь было тепло и по-своему уютно, но не для неё, чего нельзя было сказать о русском. — Я пойду, — шёпотом произнесла девушка, допив горький чай, и поднялась из-за стола. Но Совет никак не отреагировал на её слова, продолжая оживлённо разговаривать. Афганистан хмыкнула, надеясь хоть на какую-то реакцию с его стороны. Но нет. Вернув посуду, она вышла на полупустую улицу. Вечер. Девять часов. Так красиво. Но ей всё равно. Её поведение было странным. Она слегка обиделась на коммуниста, хотя сама не понимала, почему. Он имел право остаться там и поговорить с товарищами, но почему её так гложила мысль о том, что он не пошёл с ней? Что за глупость. Он же не собачка на поводке, чтобы всюду за ней ходить. Но ей было некомфортно и даже немного страшно без него… Словно она нашла в этом сильном человеке опору на всю войну. Хотя ещё до службы она хотела всё делать сама. Видимо, её планы тоже частично разрушились с внезапным появлением старого друга. Слава Богу, она знала, где находятся казармы, – ей ещё до ужина и похода в столовую подсказали, поэтому она без проблем и без новых столкновений со столбами добралась до выделенной им комнаты. Приоткрыв дверь, она вздохнула и не стала включать свет, услышав в тишине приглушённый храп. Кое-как нащупав в темноте свою железную кровать, афганка бесцеремонно плюхнулась на неё, сняв кепку и положив её под подушку. Видимо, товарищи уже давно спали, а она только пришла. И неизвестно ещё, во сколько вернётся СССР. Она слегка расстегнула китель, развязала шнурки тесных и душных берцев и упала на скрипучую кровать, почти мгновенно проваливаясь в мир грёз. Прямо так, в кителе, в форме. Это её не волновало. Лишь её шумное дыхание отдавалось в ушах, заглушая даже храп, а голова всё ещё побаливала из-за "поцелуя" со столбом. Ей велели отдыхать, и нарушать наказ медсестры она не хотела. Сколько она проспала, азиатка не знала. Раскинув руки и ноги, афганка распласталась на кровати, тихо посапывая и глядя в потолок. Мирно, спокойно, словно не было никакой войны. Короткое забытье. Ей казалось, что все проблемы сами отступают, но сердце болезненно ныло. Почему – Афганистан и сама не понимала. Иногда её душа говорила о том, чего она не могла осознать. Странно и одновременно нелепо. Сквозь тонкую пелену сна девушка услышала скрип двери и тяжёлые шаги. Советский Союз. За полтора месяца, проведённых рядом с ним, она будто изучила все его повадки, хотя раньше и не замечала этих тонких черт в его поведении. Он всегда тяжело ходил, время от времени кашлял или глубоко вздыхал. Она всегда его узнает. Всегда. Даже если они не будут общаться годами или веками, она без труда определит на слух, что именно он вошёл в комнату. Типичный советский сапог, как говаривали ЕС и ООН. И вряд ли они когда-нибудь изменят своё никому не нужное мнение. Она приоткрыла узкие глаза, улавливая в свете из коридора его большую тень. Мгновение, и комната погрузилась во тьму. Русский закрыл дверь и тяжело вздохнул, поправляя ремень на брюках. Улица была чуть светлее, чем комната, поэтому она отчётливо видела его силуэт. Как он подошёл к окну, как упёр руки в бока, как поправил ненавистные кудрявые волосы. Каждый шаг. Каждый глубокий вдох. Каждое движение. Русский резко развернулся и, помедлив, бросил взгляд на свою кровать, идентичную кровати афганки, Гриши и старшины. Снова вздохнул. Тяжело и шумно, словно его терзали какие-то мрачные мысли. Афганистан хотела снова заснуть, рассчитывая, что коммунист сейчас ляжет и уснёт. Но стоило ей закрыть глаза, как она вновь услышала шаги, становившиеся всё ближе. Он резко остановился. Полуприкрытым глазом она видела его тень – Совет стоял прямо над ней. Наверное, смотрел на неё. Зачем? Афганка сглотнула, ожидая продолжения этого непонятного спектакля. Тот сел на край кровати, на уровне её талии и бёдер, опустив руки. Кровать скрипнула, проседая под его тяжестью. Но сидел он недолго. Просто смотрел на неё спокойным, сонным взглядом. Даже слегка провёл грубой ладонью по её стройной ноге в форменных штанах. — Зачем ты пришла в эту мясорубку… — раздался его тихий голос в этой тишине. После этого он долго сидел возле неё. Девушке стало не по себе от его долгого взгляда, но вскоре она снова заснула, чувствуя странную боль в сердце. Что это за боль, хрен кто скажет и объяснит.

***

— Почему не спишь? — Я выспалась, — Афганистан села на край кровати, плечи её чуть поникли. На часах было предательское время, когда ночь уже сдавала свои права предрассветной мгле, – четыре часа утра. Совет промолчал, исподлобья взглянув на печальную подругу. Она цеплялась пальцами за край матраса, отводя взгляд в сторону, и её щеки слегка втягивались, словно она безуспешно пыталась удержать тяжкий вздох. Что ей делать сейчас? Кто бы знал… Перебирая в руках заветную пачку сигарет, Союз хмыкнул, плотно сжав губы в тонкую линию. Девушка сладко потянулась, чуть наклонившись вбок, и снова опустилась на матрас. Улыбка тронула губы Совета. Непонятная, но такая милая и забавная девчушка. Сама твердила, что выспалась, а теперь вот лежит, вытянув ноги. Гриша и его товарищ мирно посапывали, они одни – ранние пташки в этой сонной обители. Афганка снова села, пригладив отросшие черные волосы. — Ёжик, твою ж налево, ёжик… — Союз негромко рассмеялся, глядя на зевающую Афганистан. — Причешись хоть немного. А то будешь как воробушек растрёпанный прыгать. Но особого рвения к причёсыванию девушка не испытывала. Лишь смочила руку холодной водой из-под крана в умывальнике и зализала волосы, решив, что и так сойдет. Кто ей что скажет? Мокрые волосы и прохладное дуновение ветра – гремучая смесь. Главное теперь – не простудиться и не схватить отит. Облюбовав скамейку у входа в казарму, Афганистан уселась на неё, закинув ноги, и уперлась локтями в колени, сложившись в подобие позы бабочки. Делать было нечего. Они здесь – гости, и не будут отправлены на всякие задания или покатушки. Словно неожиданный отпуск посреди этих тяжелых и бессонных будней. Пока какой-нибудь отряд не отправится через Баграм или окрестности. Раннее утро жило своей жизнью: солдаты сновали туда-сюда, заводили машины и куда-то уезжали. Жизнь била ключом двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю – ничего удивительного. Интересно, найдется ли офицер, который сделает ей замечание за безделье? — Ничего себе ты метеор, — усмехнулся Союз, выглянув из-за угла в одной тельняшке, с кителем в руках. — Уже здесь. — В каком-то смысле ты прав, — пожала плечами азиатка, сонно взглянув на него. Совет подошел ближе и присел рядом, продолжая вертеть в руках помятую пачку сигарет. Извлёк одну, чиркнул зажигалкой и затянулся, выпуская дым в предутреннюю прохладу. Афганистан наблюдала за ним, прищурившись от утреннего солнца, пробивающегося сквозь пелену облаков. — Не боишься за здоровье? — хмыкнула девушка, бросив мимолетный взгляд на Совета. — Раньше я не замечала за тобой этой привычки. — Верно подмечено, — кивнул СССР, не поворачивая головы. — Война не терпит промедлений, она давит на нервы и психику. Пьянствовать нельзя, а сигарета – это как отдушина, способ хоть немного унять этот чертов напряг. На гражданке я не испытывал подобного стресса. В его голосе чувствовалась лёгкая послесонная хрипотца, которую Афганистан улавливала острее, нежели чем кто-либо другой. Его тёмные вьющиеся кудри ерошил утренний ветер, в зубах – сигарета. Да… Когда-то Союз уделял её скромной женской персоне гораздо больше внимания. Хотя он же не для ухаживаний здесь, верно? Скорее всего, встреча с ней вообще не входила в его планы. Но одно случайное событие может перевернуть ход истории. — О чём задумалась? — тихо спросил Союз, не поворачиваясь. — Да ни о чём, — сонно ответила Афганистан и зевнула. — Ты и сам знаешь. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуками просыпающегося военного лагеря. Афганистан почувствовала легкий озноб и потерла руки. Совет заметил это и протянул ей свою куртку. — Такая мерзлячка? Всего лишь ветер подул немного сильнее. — Ты будто не знаешь, Советский Союз. — На, накинь. А то еще простудишься. Афганистан была удивлена. К чему эта внезапная забота? Он стоит в одной тельняшке, неужели ему не холодно? Но раз предлагает… Девушка благодарно кивнула и накинула куртку на плечи. Запах табака, смешанный с лёгким ароматом гудрона и чем-то до боли знакомым, наполнил ее легкие, вызвав невольную улыбку. Она запомнит этот необычный запах его воротника на всю жизнь. Обычно молодые парни дают девушкам в холодную пору свою одежду в знак особого доверия. А какие мотивы у Совета? Об этом оставалось только догадываться чёрту. Первые лучи солнца озарили лагерь золотым светом. Солдаты спешили, готовясь к новому дню. Среди этой суеты Афганистан впервые за долгое время ощутила спокойствие и умиротворение. Рядом был Союз, куртка согревала плечи, а впереди – ещё один день. Хотелось верить, что он будет лучше предыдущего. Афганистан прижалась щекой к воротнику куртки, глубоко вздохнув. Интересно, чувствуют ли люди, обнимающие его, этот запах табака? Откуда взялся этот вопрос? Она и сама не знала. Бесполезно отрицать, что этот человек, даже будет сказать точнее – страна, до сих пор вызывал в ней что-то большее, чем просто симпатию. Он был простым мужчиной, со своими мечтами и фантазиями, ничем не отличающимся от других. Да, возможно, он немного устрашающий во взгляде, но разве можно судить по внешности? Кажется, только ей и ещё нескольким близким к нему странам рядом с Союзом становилось немного легче. Словно рядом с ним можно было укрыться от всех бед и невзгод. — Знаешь, — тихо проговорила Афганистан, — иногда мне кажется, что всё это – дурной сон. И скоро я проснусь, а вокруг будут горы, зеленые долины и мирные люди. Союз усмехнулся, затушил окурок о каблук армейского берца и бросил его на землю. — Мечтать не вредно, — ответил он. — Но надо смотреть правде в глаза. Сейчас мы здесь, и наша задача – сделать всё, чтобы этот день не стал последним для нас с тобой. Он немного помолчал, а затем добавил: — Хотя, иногда и мне хочется вернуться домой, к своим дочерям и сыновьям. Туда, где нет войны и смерти. Где можно просто жить и радоваться каждому дню. Просто жить, не думая о том, откуда прилетит следующий снаряд. Но я пошёл. Зачем – сам не пойму. Сердце подсказало. Афганистан подняла голову и посмотрела на Союза. В его глазах она увидела ту же тоску и усталость, что терзали её саму. Бессердечный? Безэмоциональный? Да оторвать языки тем, кто так говорит о Совете. Они оба хотели одного и того же – мира и покоя. Он тоже человек, не робот, со своими чувствами, своей психикой, своими проблемами. Афганистан кивнула, соглашаясь со словами Союза. Она понимала, что мечты о прошлом не вернут его, но они давали надежду на будущее. Надежду на то, что когда-нибудь все закончится, и она сможет вернуться к обычной жизни, пусть и не на политической арене. Интересно, какими будут их отношения после всего этого? — Ты прав, — сказала она. — Мы должны бороться. Мы же союзники. Союз положил руку на плечо Афганистану, ободряюще сжав его. Девушка слегка улыбнулась, ощущая тепло его прикосновения. Русские, они такие… — Вместе нам всё под силу, победа будет за нами, — уверенно произнес СССР. Они просидели так несколько минут, молча глядя на горизонт. В их сердцах горела надежда, подпитываемая общей целью. Впереди их ждали трудности и испытания, но они были готовы к ним. Ведь ради мира и будущего стоило бороться. Пусть тянутся дни и ночи, война и борьба будут продолжаться. Такова их судьба. — Кстати, — азиатка вспомнила один момент их вчерашнего разговора, — вчера ночью ты сказал про мясорубку, что ты имел ввиду? — Ты сейчас про что? — нахмурился Совет, не убирая своей руки с её хрупкого плеча. — Ночью ты произнёс что-то типа «зачем я полезла в эту мясорубку», — пожала плечами девушка, с немым вопросом смотря на СССР. — Что ты имел ввиду? — А, — понимающе протянул русский. — Просто у войны не женское лицо. И я всегда, в какой-то степени, не понимал женщин, пылающих желанием идти на фронт, в самое пекло. Хотя все люди разные, всех не перекроишь, у всех свои повадки, воспитание, интересы и мотивы, и осуждать я не имею права. Обычно они не выбирают военную карьеру из-за гибкого графика, ибо детей надо рожать, воспитывать, да и, к тому же, не едут сюда, в Афган, служить. Снаряды, талибы, прочая всякая херь непонятная... В основном одни мужики, да мужики… Ну, а мужики что? Они тоже люди, не железные, с душой.