Жасминка

Нервно покусывая губу, она сидела в кабинете командира, словно камень придавил её хрупкую душу к земле. Страницы документа, скользившие под пальцами, были лишь молчаливым отражением бури, бушующей внутри. Слёзы, так и не пролитые, обжигали сердце. Два снайпера из её роты, искалеченные под Баграмом, после мучительной реабилитации, покидали роту. У одного рана едва не обернулась заражением крови, у другого из-за осколка вытек глаз. Второй готов был стрелять и воевать и без глаза, но беспощадный вердикт медиков и военкомата отправил его домой. И всё же, не велика ли потеря? Афганистан принимала чужую боль как свою. Хорошо уже то, что их спасли, пусть и сломленных. Отпив немного сладкого чая из помятой алюминиевой кружки, она вздохнула и положила бумаги на стол. Уставшие после бессонной ночи глаза горели, и она откинулась на спинку кожаного кресла, расстёгивая душный китель. Лёгкий хруст позвонков отозвался в спине, и она размяла затёкшие лопатки и шейные суставы. Круговое движение головой принесло лишь мимолетное облегчение. Покой нарушил звук откинутой полог палатки. Афганистан резко выпрямилась и нахмурилась, глядя на незваного гостя. Совет с командирской сумкой на плече кивнул в её сторону и негромко спросил: — Ознакомился? — Только что, — коротко ответила она. — Плачевно. Но война без потерь не бывает. — Они ещё легко отделались, — Союз вошёл в палатку. — У меня одному осколком мочевой пузырь пробило. Домой уехал с банкой, привязанной к ноге. — Блять, фу, — Афганистан поморщилась, представив себе эту картину. — И ты мне это так спокойно говоришь? — Да. Не вижу смысла отворачиваться от правды, — он пожал плечами, сжав губы в прямую линию. — Для тебя, я так понимаю, это уже в порядке вещей, — она вновь откинулась на спинку кресла, закинув ногу на ногу. — На войне ты становишься зверем, а зверь – нормой, — он уверенно подошёл к её столу. — Конечно, сидя несколько лет во дворце в Кабуле, можно воротить нос от трупов солдат. — Ты о чём вообще? — она картинно приподняла тёмную бровь. — Ну, Афган, не строй из себя невинность, — поморщился он и оперся большими ладонями о край стола. — Блять, Совет, ты заебал говорить загадками, — она непонимающе уставилась на него карими глазами. — Это ты тут загадка, — усмехнулся он. — Кис-кис-кис, афганочка-сюрприз, да? — Твой сапожный юмор мне непонятен, — отрезала она, встала с кресла и, зеркально отразив его позу, оперлась руками о стол, глядя прямо в лицо СССР. — Зато я понял то, чего не заметил ни один военком и медик, — с горечью усмехнулся он. — И что же? — хоть она и старалась держаться уверенно, сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Что он скажет? Неужели раскроет ее тщательно скрываемый секрет? — Товарищ старший прапорщик Афганистан, Вы… Девушка, — он поджал губы, наблюдая за её реакцией. — Я догадывался, но теперь мои подозрения подтвердились. — Это неправда, — язвительно отозвалась азиатка, стараясь сохранить спокойствие в голосе. — Где ваши доказательства? — Писем не ждали? — он, не отрывая взгляда от неё, достал из сумки пару конвертов и, покрутив их между пальцами, бросил на стол. — А они припёрлися. Ещё вчера вечером. Где в это время была ваша рота? — Держали пост на аэродроме, — уверенно ответила Афганистан. — Именно. А вы где были? — Это не ваше дело, товарищ Союз Советских Социалистических Республик, — она выпрямилась и скрестила руки на груди. — А я скажу, где вы были, товарищ Афганистан, — он усмехнулся. — У себя в кабинете переодевались и расчёсывали волосы. — Ты больной? — она удивлённо раскрыла глаза и опустила руки. — Я ждал этого женского вопроса, — он хрипло рассмеялся. — Нет. Я пришёл, чтобы отдать письма вашей роте. А вы там ходили без верхней одежды, в одном белье, ничуть не стесняясь, что не все офицеры заходят к младшим по званию со стуком. А я имел полное право зайти, ведь по званию я выше вас. Афганистан опустила взгляд и присела в кресло, её уверенность испарилась. Вот и всё. Полтора месяца службы, и её секрет раскрыт. Она-то думала, что никто и никогда не догадается… Тяжело вздохнув, она не решалась поднять глаза, виновато глядя в пол. — Ты так и будешь молчать? — продолжал давить Союз. — А что мне говорить? — девушка отчаянно всплеснула руками. — Врать дальше бессмысленно. Ты и так всё видел, даже то, чего не должен был… — Именно. И у меня есть пара вопросов, на которые ты ответишь, — шатен выпрямился и забарабанил пальцами по деревянной столешнице. — И какие же вопросы? — она с трудом подняла взгляд, чувствуя вину за обман. — Первый и главный: какого чёрта ты пошла служить за СССР? — он обошёл стол и встал рядом с креслом. — Я помню тебя совсем хорошенькой девушкой, которой никогда бы в голову не пришло взять в руки оружие. Мне даже представить тебя в форме было невозможно! — В армию ДРА меня бы не взяли, — усмехнулась Афганистан. — «Не женское это дело, – сказали они, – воевать». А у вас немало женщин на службе. И медики, и переводчики, и другие специалисты… — И почему ты не пришла с официальными документами? — продолжал допрос СССР. — Подделала паспорт, военный билет, ещё и звание себе присвоила… — Я боялась, что меня не возьмут из-за отсутствия образования, как у ваших специалистов, — отчаянно выпалила она и наконец посмотрела Союзу прямо в глаза. — Мне даже нечего сказать… — он вздохнул и отвёл взгляд. — Думал, после боя в Баграме ты явишься и расскажешь правду… А ты… Даже слов подобрать не могу. — Шалава, дура, скотина, да-да… — сурово произнесла она, перестав надрывать связки, пытаясь говорить басом. — Нет. Бессердечная, что ли… — хмуро произнёс он. — Да неважно. Я пошёл. — Куда? — она непонимающе посмотрела ему вслед. — За кудыкину гору, — угрюмо ответил Совет. — Подожди, ответь на мой вопрос! — не дожидаясь ответа, выкрикнула она ему вслед. — Я тебе правда нравлюсь?.. Последние слова она произнесла едва слышно, надеясь, что он остановится или хотя бы обернётся, что его доброта возьмёт верх над суровостью, но напрасно. Она снова осталась одна, в ушах звенела тишина, лишь бешеное биение сердца отдавалось в голове. С горьким вздохом она со всей силы хлопнула ладонью по столу, потом закрыла лицо руками, вытирая первые слёзы. Её отношения с Союзом рухнули в одно мгновение. Что теперь будет с войной, с её военной карьерой, со всей страной? А вдруг Совет разозлится и выведет войска, и о помощи останется только молиться? Нет. Она этого не допустит. Сама натворила – сама и расхлёбывай.

***

— Товарищ Марцкевич, а где СССР? — Совет? — переспросил Гриша, не ожидая резкого визита командира роты. — Да, — кивнула Афганистан, еле дыша после долгого бега. — Союз... — задумался тот, перелистывая книгу и не отрывая от неё взгляда. — Он вроде пошёл в тренировочный городок. — Спасибо! — поблагодарила его девушка, спешно побежав на сообщённое место. Тот самый городок был недалеко. Всего-то пройти половину лагеря. Афганистан же не бежала, а летела по песочным дорогам со всех ног, не видя перед собой никого, но на этот раз она не сшибла, слава Богу, никого. Быстро и ловко оставляя позади палатки, она лихорадочно дышала, пытаясь не упасть в обморок после стольких минут бега. Она придумала. Им нужно просто помириться, делов-то. Но согласится ли коммунист простить её за недолгую ложь? Вряд ли. Но надежда в её душе оставалась на лучшее. Пробежав мимо последних палаток, Афганистан заметила тихий тренировочный городок. И действительно, одна тёмная тень отсвечивала от крупного человека. С радостью в душе она улыбнулась, Гриша не обманул, и не нужно ещё бежать через половину лагеря. Увидев довольно знакомого низкого человека, он недовольно цокнул языком, спрыгнув с турника и заранее отвернувшись от будущей собеседницы, показывая, что диалог на сегодня был закончен. Нет, обиды он не держал, он недоумевал, как так можно обманывать и лгать всем подряд. Широко улыбаясь, несмотря на то, что перед ней была спина в одной тельняшке, афганка подошла к нему, окликнув: — Союз Советских Социалистических Республик, — обратилась она к нему, скептически улыбаясь в надежде, что он хотя бы посмотрит на неё. — Соизвольте повернуться ко мне и поговорить со мной. — Мы сегодня наговорились, Афганистан, — отрезал русский, не поворачиваясь к ней лицом. — Нет, СССР, мы не договорили, — продолжила та. — Давай ты хотя бы повернёшься и посмотришь на меня, чтобы я видела твоё лицо. — Я сказал тебе, что я не собираюсь разговаривать с тобой, — он надел на голову кепку-афганку, смотря на пейзаж ближних невысоких восточных гор. — Пожалуйста, выслушай меня! — настойчиво произнесла девушка, не вынося их недодиалога в затылок. — Я всё сказал, — спокойно и уверенно произнёс Совет. — Слушай сюда, — она дёрнула его своими цепкими пальчиками за сильную руку, заставив русского невольно немного повернуться к ней лицом. Его синие глаза столкнулись с сильной тёмной злобой черноволосой, ощущение, что она была готова порвать его от нахлынувших разом эмоций. — Ты такой высокомерный и упрямый, пробу ставить негде. — Когда ты командир, и не таким выродком станешь, — скептически хмыкнул Союз, пытаясь отвести взгляд. — Закрой свой рот и дослушай меня, — уверенно произнесла Афганистан, приблизившись к его лицу и смотря прямо в синие глаза. — На меня смотри, не убегай. Загонять в углы ты можешь? Приятно, когда я загнала тебя? Никуда ведь не убежишь. Неужели ты такая бесчувственная тварь, Совет? Что случилось с нашей последней встречи? Ты можешь ответить? — она сама от страха сглотнула сухой ком, заметив, как коммунист начал меняться в выражении лица, начал злиться на такие колкие замечания от старой подруги. Поняв, что молчание он так и не прервёт, азиатка продолжила. — Я удивлена. Властный Советский Союз. Ты раньше-то был холодным и неприступным, а сейчас ты настолько охладел, словно океан Северный. Что я тебе сделала, чтобы не заслуживать твоего прощения? Думаешь, я в слезах и соплях буду ползать у тебя в ногах и молить о прощении? Раньше я бы так сделала. А сейчас я нашла себе цену. Достойную цену. Да плевать мне на твоё прощение, мне просто интересно, что в душе у тебя двигает, когда говорят правду в твои глаза? Почему ты считаешь, что все должны подчиняться тебе и не иметь права на собственное слово? Это не твоя страна. Это другой мир. СССР вздохнул, закрыв глаза. Да, что-то после слов подруги у него в сердце сильно кольнуло, будто пустили пулю из-под автомата в грудь. Впервые сейчас он почувствовал, что такое быть виноватым пацаном, как в школе, пряча под веками перед родителями и директором свой огонёк в глазах. Но на данный момент всё иначе — это не школа, это контакт командиров с подчинёнными. Доминантность зачастую двигает командирами, но нельзя же оставаться вечно неприступным сапогом, у которого в мыслях только состояние взвода, роты или полка? Русский долго собирался с мыслями, боясь сказать неверное слово афганке. А она продолжала держать его крепкую руку тёплыми пальчиками, пристально смотря в его лицо. Что она чувствовала — скорее, личную победу, что смогла убавить его гордость по отношению к ней самой. Ложь — без неё никому не прожить, хотя бы раз в жизни мы врём, сочиняем какие-то "сказки", чтобы нам поверили. А иногда её применяют в корыстных целях — Афганистан понимала, что врать плохо, это грех, но это во благо её государству, пусть это и будет караться ей чем-то в религии, но она спасёт от врагов свой народ. Отпустив его руку, афганка наблюдала, как он вновь отвернулся от неё, не желая продолжать разговор. Дела у неё ещё есть, поэтому долго задерживаться ей не стоит с ним. Вздохнув, она скрестила руки на груди, на которой был слегка расстегнут китель песочного цвета, из-под куртки торчала полосатая бело-голубая тельняшка. — Я пошла, — деловито произнесла азиатка, уже поворачиваясь в сторону баграмской базы в надежде уйти без лишних споров. Она вылила все свои накопившиеся мысли русскому, её дело сделано. — Подожди, — краем уха услышала она тяжёлый голос коммуниста. Она вновь повернулась, сделав губы "бантиком" в ожидании нервной речи Совета. Но такого не случилось. Она заметила смятение на его лице, когда коммунист повернулся к ней. — Я понял твои причины вранья. Но... Просто ответь, зачем весь этот цирк? — Это не цирк, это жизнь, Союз, — пожала плечами она, равнодушно смотря на него. — Нужно выкручиваться всеми способами, чтобы добиваться своего. Разве ты не знал этого? — Знал. Только никогда не использовал этот метод, придерживался того, что врать вообще нельзя. Разве твоя религия не запрещает врать тебе? — он приподнял тёмные брови, впервые за этот диалог не почувствовав к ней ненависти или злости. — Запрещает. Но я во благо своему народу и стране. Ты должен меня понять, — вздохнула Афганистан. — Понял, хорошо понял, — скептически усмехнулся он. — На твоём месте тоже бы, чтобы спасти страну, выкручивался всеми способами, которые придумаю. Так что не обессудь, я тоже человек с чувствами и эмоциями. — Надеюсь, даже утраченное доверие между нами как командирами ты не упустишь, — слабо улыбнулась черноволосая. — Нет. Какое командирство? Мы же с тобой раньше общались по душам, как родные, — он облокотился о железный столб, спрятав руки в карманы светлых штанов. — Разве не помнишь? — Ещё как помню, — впервые за всё пребывание в Баграме она воодушевилась и почувствовала из-за простого вопроса некую лёгкость, даже с примесью радости. — Твой любимый кофе — латте, я точно помню, — щёлкнул он пальцами, смотря в лицо девушки. — Или уже нет? — До сих пор люблю латте... — пробормотала она, с ноткой смущения опустив взгляд. — А ты внимателен к деталям. — Просто на всю жизнь запомнил, какой кофе нравится моей подруге, — со слабой улыбкой произнёс он. — Как ты обучалась на базах, если ты девушка? Там нечеловеческие условия для мужиков-десантников, а ты, ё-моё, вышла оттуда. — Конечно, тяжело было, — вспомнила она все семь кругов ада, что прошла до прибытия в Баграм. — Но я справилась, и очень горжусь собой. На меня орали, кричали, готовы были бить, чтобы я занималась, но я смогла, поверив в себя. — Молодчина, — произнёс русский. — С последней нашей встречи ты очень сильно изменилась. Была такой ласковой домашней девочкой, а сейчас командуешь целой ротой, которую не могли построить и угомонить десятками командиров. Не удивлюсь, если ваш командир на учениях тебя заставлял подтягиваться. — Ох, не напоминай, — до её ушей дошёл тихий смех русского, последовавший после её реакции. — Это был полный шлаг. Руки в кровь, горькие слёзы на глазах, громкие крики Соловьёва. Вспоминать аж больно. — И сколько смогла ему наверстать подтягиваний? — коммунист увидел на её лице хитрую улыбку и огонёк в карих глазах. — Не поверишь, — усмехнулась она. — Пятнадцать раз без остановок больше трёх секунд. Руки накачала зверски в таких условиях. — Всегда ходишь в кителе, банки свои мне хотя бы покажи, девушка, — он наблюдал за её маленькими ладошками, что мигом после его слов начали расстёгивать молнию песочного цвета. Расстегнув её, она быстро вытащила руки из рукавов куртки. Верхняя одежда оказалась отброшена на песок. — Нихера. Напряги. Он удивлённо посмотрел на её плечи, попутно подходя к девушке. Конечно, не как у всех мужиков-десантников огромные банки, но тоже не плохие, особенно для такой девушки, как Афганистан. Он аккуратно потрогал её плечи от предплечья почти до самых ключиц. Не всё так хипло, даже лучше, чем у некоторых молодых парней-бойцов. Не веря своим глазам, коммунист продолжал осматривать её руки, невесомо трогая своими грубыми пальцами её мягкую кожу. — Счастливая ты, Афган, — улыбнулся русский, отстранившись от неё. — А прямо сейчас можешь подтянуться? — Без вопросов, — пожала она плечами и, немедленно подойдя к турнику по горячему песку, запрыгнула на перекладину, зацепившись за неё руками. Тяжело было под пеклом солнца подтягиваться на горячем турнике, но что уж поделать. Он внимательно наблюдал, как девушка, напрягая руки и лопатки, то поднималась вверх, то опускалась вниз, прерывисто и глубоко вдыхая тёплый воздух. Было видно, как она старалась, до отказа сжимая губы и морщась. После седьмого раза она уже не выдержала и остановилась на пару секунд, чтобы перевести дыхание, после чего с трясущимися руками продолжила касаться подбородком перекладины. Совет удивился её стараниям и настойчивости, скорее всего, привитым на учениях в Советском Союзе. Даже гордость взяла за такое чуткое обучение командирского состава. После неопределённого раза она, вдохнув полной грудью, прыгнула на горячий песок ногами, на которых были надеты армейские сапоги, и довольно посмотрела на друга. — Впечатляет, — кивнул русский с улыбкой. — Тебя всему обучили там? — Да, — гордо произнесла девушка и, отойдя к небрежно валявшемуся кителю, взяла его, отряхивая от песка. — А в парикмахерской тебе ничего не сказали, когда ты пришла с длинными волосами? — он подошёл к турнику, наблюдая, как она надевает куртку. — Да ладно тебе, я тут один, можешь и сбросить его, а то жарко, наверное, тебе постоянно ходить в нём. — Ну, хорошо, — сделала одолжение Афганистан, взяв светлый китель в руки и не спуская глаз с Совета, что пошёл за ней подтягиваться на перекладине. — Не спросили. Я отстригла основную длину волос дома сама, а остатки мне выбрили до четвёрки на пункте. — Тебе не жалко свои роскошные волосы? Они ведь такие длинные были, — он на несколько секунд остановился, чтобы проговорить слова и посмотреть на реакцию подруги. Афганка горько вздохнула и положительно кивнула, поджав нижнюю губу. — Хотя, потом они будут лучше расти у тебя. Слышал такой факт. — Мне всё равно, — с грустью ответила она. — Мне в любом случае надо будет ходить стричься. — Ты можешь и не ходить,— афганка удивлённо посмотрела на то, как Совет повис над турником на одних руках. — Не удивляйся, но да. Просто говори, что ты стриглась у себя, а проверять никто не будет. Вот и отрастишь волосы. — Идея хорошая, — слабо улыбнулась Афганистан. — Но бессмысленная. Зачем мне ещё проблемы с волосами на войне? — Ты можешь просто заплетать пучок и прятать его под кепкой, — предложил русский, после чего вновь несколько раз подтянулся. — Я посмотрю, но идеи хорошие, — она попутно начала надевать китель на плечи, смотря на движения его сильных рук. Да уж, тело у коммуниста всегда было мечтой для каждой девушки, желавшей найти себе спортивных парней. — Ты сейчас специально для меня тут выкрутасы делаешь? — Нет, просто продолжил то, что не успел доделать, — он быстро спрыгнул с турника, пытаясь отдышаться в силу тренировки и аномальной для него жары. — Тридцать два. С одной остановкой в пять секунд. — Молодец, — с ноткой восхищения произнесла она, повернувшись в сторону лагеря. — И да, вопрос на засыпку, — он резко подошёл к ней со спины, продолжая. — У тебя любимые цветы — жасмин? Верно? — Всё ты помнишь, — слегка рассмеялась она, застёгивая китель на молнию. — Мне действительно надо идти, Союз, а так я бы ещё пообщалась с тобой. — Тогда я тоже пойду с тобой, — пожал плечами мужчина, продолжив путь уже с азиаткой. — Я, в принципе, всё, что хотел, успел сделать. — Кстати, — вспомнила кое-что азиатка, хитро посмотрев на русского. — Ты мне тогда говорил, что... — А, про "нравишься"? — понял с полуслова её мысли Союз. — Ой, да забудь, я хотел, чтобы ты мне сама призналась, что не тот, за кого себя выдаёшь. Хотел, чтобы тебя тронуло, и ты призналась во лжи. Так что не переживай. Не переживай?! После этих простых слов в её сердце что-то болезненно кольнуло, да так, что азиатка вздохнула, а голова отказывалась перерабатывать полученную информацию. Как так... Она-то себе внушила, что нравится ему! — Получается, ты тоже обманул меня? — она слегка пихнула его в плечо, скрывая за улыбкой свои истинные чувства. — Получается, что да, — беззаботно произнёс он, окончательно поселив в её душе тяжёлое чувство... Разочарования? Афганистан сама не понимала, что за чувство она испытывала на данный момент, сильно берущее её за самое сердце.