Жасминка

— В соответствии с Директивой МО СССР от двадцать первого января тысяча девятьсот восьмидесятого года, номер триста четырнадцать дробь один… — Гриша монотонно тянул слова, читая их из пожелтевшей советской газеты десятидневной давности. В прокуренном кабинете, словно в предбаннике, застыли командиры части. Все, как один, ждали, когда Москва отпустит вожжи, укажет цель – кого штурмовать, где и когда. Но время тянулось мучительно медленно. Информационный голод утоляли обрывками новостей из газет, привезённых оказией, да хрипящими сводками из радиоприемника, доносившими эхо афганской войны. Афганка, тихая тень среди этих суровых лиц, молча сидела на деревянном стуле, наблюдая за Марцкевичем. Тот, попыхивая папиросой, вслух зачитывал статью о прибытии в республику очередной дивизии. Совет стоял позади неё, скрестив руки на груди – молчаливый каменный человек. В кабинете едва набралось человек двадцать. Лишь семерых Афганка знала достаточно близко – вместе обучались на месте, в Узбекистане. Остальные, видимо, уже обжигались в огне Газни, растворились в песках других мятежных провинций. Вздохнув, она вновь погрузилась в тягучее ожидание, внимая каждому слову, вылетавшему из уст Марцкевича. — …В обновлённом составе двести первая Гатчинская мотострелковая дивизия пересекла Государственную границу СССР в районах Хайратона и Айваджа и совершила марш, где на месте постоянной дислокации начала обустраиваться. Видите, подкрепление прибывает… — Гриша, а как насчет сообщения о передислокации наших рот? — напомнил Совет, едва заметно кивнув. — Ах да, точно, — Марцкевич затянулся, выпустил клуб дыма и положил газету на стол. — В соответствии с кое-каким секретным приказом, моя шестая рота, седьмая рота Афгана и восьмая рота Совета должны сменить место дислокации в связи с… некоторыми обстоятельствами, которые я не уполномочен озвучивать всему командному составу. Да и новое место… попросили пока не разглашать. Я собрал вас, чтобы обсудить ситуацию, сложившуюся за последние четыре дня. Полагаю, все в курсе, что творилось в Кабуле, начиная с двадцатого… — Обстреляли наше посольство, граждан у него и наших товарищей... — угрюмо проговорил СССР, нахмурившись. — Да ещё и устроили какое-то недоразумение в тоннеле на Саланге. Вопросы будут к командирам, почему они передвигались без комендантской службы по территориям Афганистана. — Пиздец, а не ответственные командиры, — фыркнул Гриша и, держа в пальцах оставшуюся сигарету, затушил её и бросил в пепельницу. — С самого начала сидел здесь, а теперь резко нужны там. Правительство даже не может вертолёты выделить нам, чтобы перебраться. Придётся несколько дней херачить до наших. На одних БТР и машинах пиликайте, может, человек тридцать полуживых из трёх рот-то доберётся. Кто знает, какая херь там в горах сидит и с каким вооружением. Можем расходиться, а Союзу и Афгану на пару слов остаться надо. Все командиры оперативно вышли, оставив афганку и русского наедине с Гришей. Присев на один из освободившихся стульев, Совет сцепил пальцы в замок, ожидая, что же скажет его друг о дальнейших планах. — Нужно подкрепление. Местоположение приблизительно к востоку Афгана, Кандагар может. — Не Газни, и уже хорошо, — усмехнулся Совет, потирая большим пальцем левую бровь. — Лично тебя потребую отправить в провинцию Газни, — шутканул Гриша, но после чего вновь перевёл тему. — Не в этом суть. Вопрос в перебросе. Сколько ехать, как, на чём — зависит от нас. Как я сказал, правительство нам ничего не хочет выделять, мол, сами справитесь, не в первой вам всем вылезать из таких ситуаций. А сейчас в горах поймают, расхерачат, а все руками разводить только и будут. Ну всё дерьмо это цензурными словами не опишешь, накопившееся с приезда. Похуй на технику, артиллерию, мы починим всё и без официальных документов, херачим по мотору монтировкой и готово, а парней молодых жалко, покалечат ведь! Их девки ждут дома с матерями. — М-да-а-а, — задумчиво произнёс Совет, закинув голову назад и оголив шею. — Засунуть этот приказ в пятую точку, написать, что не будем никуда из Баграма кочевать, как арабы. Что мы, в самом деле, тюрки, чтобы бегать по всему Афгану и помогать каждым? Сами справятся, нам тут и своих дел достаточно. — И что им писать? — хрипло спросил Гриша, посмотрев на друга. — Нахуй пошли их и скажи, что за бред они несут там, — тихо пробормотала афганка, опуская голову. — О! — одобрительно щёлкнул пальцем СССР, посмотрев на девушку. — Афган дело говорит, Гриш. Объясни, так и так, если будем долго ехать и тем более между гор, нас там как муху мухобойкой прихлопнут, а им что, жертвы лишние нужны и раненые? Мне кажется, что никто такого исхода не хочет. — Чёрт их там всех знает, — Марцкевич сложил госприказ пополам и бросил его на стол. Лист медленно приземлился на поверхность заставленного документами стола товарища. — Сначала то, потом другое, третье, пятое, десятое... Делать нечего им. Хуйнёй занимаются, а мы сидим тут и трясёмся, смотрим, когда прилетит снаряд и сделает из нас человеческий фарш. Хорошо, что Баграм одна из дальних баз, и прилётов, как в Газни, нету и, надеюсь, не будет. Половина тех, кого мы знали, и они служили в той провинции, стали инвалидами или полностью недееспособными. Осознали ценность слова "жизнь". — Хватит глагольствовать о морали на войне, Гриш, — остановил друга коммунист, сев более-менее поприличней на стуле. — Все всё давно поняли, это не война, а чёрная дыра, и зачем воюем, никто не знает. Это всё? — Верно, — слегка кивнул Гриша. — Афган, как считаешь, писать им? — Естественно, — хмуро ответила та, кивнув. — Вот, все согласны, будем писать отказ от приказа, — беззаботно пожал плечами мужчина, доставая из шуфлядки стола замызганный чистый жёлтый лист. — Нам, кстати, ещё нужно смотаться в город, — вспомнил о том, что некоторые предметы быта начали заканчиваться на базе, произнёс Совет. — Деньги есть, надо до рынка в Кабуле доехать, там самые дешёвые предложения во всей столице. — А если ебанут по нам? — спросила девушка. — Не ссы, пусть только попробуют, — отмахнулся русский, усмехнувшись. — Кобура у нас всегда под рукой с ПМычем. Что-то не так — пуля в висок. Хотя гражданских не зарекомендовано убивать. — Если они угрожают, то это уже не гражданские, — склонившись над столом, писал сообщение Гриша, выводя корявым почерком неясные слова. — Съездим, Союз, надо только время. Надо разобраться с приказом и потом хоть на все четыре стороны валить, хоть на край Афгана. А что нужно, собственно? — Бензина нет, сигареты нужны, да и из еды может, — начал перечислять коммунист. — Бензин и сигареты — хорошо, но еду я не рекомендую, — фыркнул Марцкевич. — Там в кабульской части так парень какой-то шавухой траванулся, аж в госпиталь увезли. У них какая к чёрту гигиена при готовке, как у нас? — Ну мы же не за шавухой, а за упакованными продуктами и водой по крайней мере, — пожал плечами русский. — Ага, а вода из лужи или канализации, — с сарказмом произнёс тот, подняв голову. — Нет. Еду да воду мы можем и подождать из нашей страны. — Да ну, сухпаи каждый день жрать? — сморщилась Афганистан, скрестив руки на груди. — Хлеб каменный, тушёнка никакая в горло уже не лезет, а больше-то толкового там и не найдёшь. — Есть захочешь, засунешь в себя хоть землю, чтоб голод утолить, — угрюмо пробормотал Гриша, продолжив писать. — Ладно. Рынок подождёт, надо ответа теперь ждать от вышестоящих наших.

***

— Гриша и его рота давно забылись сном. Первая и вторая несут дозор на аэродроме, а половина третьей роты на выезде. Остальные прохлаждаются, кто как может. Твои парни спят, — СССР кивнул на афганку, примостившуюся на пороге у входа в главное здание, — А ты, Жасминка, почему не спишь? — Не спится, — отрезала Афганистан. — Да ну, Афган, мне-то не ври, — усмехнулся Совет. Чиркнув зажигалкой, он прикурил недорогую советскую сигарету и присел рядом с ней. — На тебе лица нет. Может, что случилось? Может, я смогу помочь? — Чем? — в голосе сквозило отчаяние. — Ну, смотря в чём ты нуждаешься. — Ни в чём я не нуждаюсь, — тихо выдохнула девушка, обнимая руками свои колени, прижатые к груди. — Да ладно тебе, — нахмурился СССР, вынимая сигарету изо рта. — По старой дружбе. Разговор не клеился. На пороге – светлая афганская ночь, песок базы, словно присыпанный лунным светом, и лишь огоньки, мерцающие на баграмском военном аэродроме, вносили в пейзаж техногенную нотку. Красиво, хоть и тревожно. Самолёты взлетали и садились, разрывая тишину рёвом двигателей. А здесь, у входа, царил лёгкий полумрак, разгоняемый лишь тусклым светом настольной лампы, пробивавшимся из коридора конторы. Лицо девушки почти тонуло в тени, лишь на её сгорбленную спину падали бледные лучи. Союз пристально всматривался в собеседницу, надеясь вытянуть хоть слово из её сомкнутых губ. Но, казалось, она была не расположена даже к легкому дружескому диалогу. На небе, словно россыпь бриллиантов, сияли яркие звёзды, усеивая ночной небосвод до самого горизонта. Разнообразные созвездия сплетались в причудливые узоры. Афганистан украдкой смотрела вверх, где-то в глубине души наслаждаясь этим неземным зрелищем. Редко выдавалась возможность вот так, поздней ночью, сидеть и изучать звёздное небо. Но её гложила мысль – она так и не ответила Союзу. Хотя, может, и не стоит. Они уже выяснили отношения после того скандала, когда он узнал о её "небольшой" тайне. Но делиться сейчас той философией, что терзала её душу, было неуместно. Совет не жаловал людей, склонных к глубоким размышлениям о жизни и её смысле. Хотя, надо признать, Афганистан не философствовала в полном смысле этого слова, но её часто мучили вопросы: всё ли она делает правильно, как могло бы быть иначе, что произойдет, если она поступит верно, каким будет исход всего того беспредела, что творится сейчас в её стране? А если бы не было этой войны, осталась бы она той наивной, домашней девочкой, не знающей себе цены? Какие бы у неё были отношения с Советом, если бы она не ушла на войну? Остались бы они просто близкими друзьями или стали чем-то большим? Всё могло сложиться иначе. Мир был бы светлее, солнце светило бы по-другому, всё было бы по-другому, не так, как сейчас. Зачастую афганке было тяжело оставаться наедине со своими мыслями. А когда привычное окружение спокойных слуг сменилось суматохой военной части, да ещё и на должности командира роты, где под твоей личной ответственностью до девяноста человек, которых нужно накормить, напоить, тренировать, чтобы те не растеряли форму, выводить на разведку или вести на задание по приказу вышестоящего начальства… А если плакать по каждому из них, слёз не оберёшься. Зачем произносить это страшное слово – "погиб"? Это так тяжело, язык не поворачивается. Можешь стоять, прикуривать с товарищами где-нибудь в тылу, где, казалось бы, войны нет, отойти на минуту, а на месте, где только что шутили парни, раздастся оглушительный взрыв, и вместо них останется лишь окровавленная груда мяса в лохмотьях разорванной одежды. На войне правит случай. Случайность и удача, что ты выживешь, получив за всю войну лишь царапину. А кто-то попадает сюда на первый или второй день и сразу же превращается в кусок мяса на каком-нибудь задании. Они ушли, а дома их ждут жёны, дети: дочери и сыновья, родители. Они, наверняка, будут гордиться своим героем, будь он жив, здоров, или инвалидом, или погиб на поле боя. Придёт пожелтевший казённый листок с текстом: "Ваш сын бесстрашно выполнял свой воинский долг на территории союзной Республики Афганистан, но пал от рук врага при выполнении боевого задания. Примите наши искренние соболезнования". И через неопределённое время прибудет гроб с телом того самого бесстрашного бойца. — Эй, Афган, у тебя всё в порядке? — грубые щелчки пальцев Союза вырвали девушку из пучины тяжких дум. Он всё это время сидел рядом и наблюдал за её бесстрастным лицом. — У тебя всё нормально? — Нет, я просто задумалась, — вновь со вздохом ответила Афганистан, не меняя выражения лица и по-прежнему устремив взор в бесконечную тьму ночного неба. — Нихуя себе "задумалась", — протянул СССР. — Рассуждаешь, кого из нас раньше прихлопнут: тебя или меня? — Ха-ха-ха, — по слогам, с явной иронией произнесла афганка. — Очень смешно, Совет. — Да я серьёзно, Аф. — Просто думаю обо всём. Что, если бы так, а если бы эдак… — Ой, блять, — поморщился Совет, бросая в песок окурок потушенной сигареты. — Не занимайся хернёй. Не о том надо думать. Что было, то прошло. Никто бы ничего не изменил. Неужели ты так и не избавилась от своей привычки принимать всё близко к сердцу? — Представь себе, но да, — она проигнорировала его крепкие словечки, лишь одарила его лицо усталой полуулыбкой. — Ты прекрасно это знал. За всё время наших бесед ты изучил меня вдоль и поперёк. Какой кофе я люблю, какие цветы предпочитаю, какой аромат парфюма я обожаю. Ты до чересчур наблюдателен, Союз. Неужели ни одна женщина не разглядела в тебе этой чуткости? — Ни одна, — пожал плечами он, не отрывая взгляда от её спокойного, почти безмятежного лица. — Ступай спать. Завтрашний день наверняка принесёт новые задачи. — Не беспокойся обо мне. Я в состоянии понять, когда мне нужно отдохнуть, — равнодушно отозвалась афганка. — А почему ты сам не спишь? — У меня ночное дежурство, — ответил русский. — Завтра, кстати, твоя смена. — Ничего страшного, подежурю, — азиатка снова обратила взор к небу. — Я просто смирилась с происходящим здесь. — Это самое адекватное решение, — одобрительно произнёс коммунист, продолжая пристально наблюдать за ней. Её короткие отросшие волосы трепетали на лёгком ветру – кепка осталась забытой, да и зачем она сейчас, когда дневная жара давно спала. Она, казалось, погрузилась в поток воспоминаний, безмятежно глядя в пустоту, словно надеялась найти в ней ответы на мучающие её вопросы. Советский Союз не мог не отметить, как мало изменилось её лицо. Все те же густые брови, тёмные, глубокие глаза, мягкие очертания губ. Лишь тени залегли под её узкими глазами – плата за бессонные ночи в этом суровом краю. Она так и не проколола уши, хотя когда-то страстно мечтала об этом. И родинка у уха, которую она всегда прятала за тёмными прядями волос. — Тебе никогда не говорили, что у азиаток очень… особенная внешность? — тихо спросил русский, заметив, как её лицо исказилось от удивления. — К чему ты это? — изумлённо спросила она, по-детски вскинув тёмную бровь. — Да так. Ни к чему, — со вздохом отвернулся он, надеясь, что её пронзительный взгляд больше не встретится с его тяжёлым взором. — Докончи свою мысль об "особенной красоте", — она слегка коснулась его широкого плеча маленькой ладошкой, словно прося его снова посмотреть на неё. СССР не обернулся, лишь остро почувствовал тепло её маленькой, аккуратной руки. — Союз Советских Социалистических Республик. Я не понимаю Вас. — Просто… азиатские девушки довольно… красивы. Не так, как об этом говорят другие, — он сам не понял, что за бессвязную чушь он только что произнёс, лишь бы хоть что-то ответить заинтригованной подруге. Вместо ожидаемой им насмешки, он услышал тихое хихиканье девушки – не скептическое, а скорее искреннее. — Да ладно тебе, что ты сразу занервничал и начал запинаться? — с улыбкой произнесла она, заставив его украдкой взглянуть на неё. — Интересный ты человек, Совет. Спокойно выступаешь перед тысячной аудиторией, а наедине и двух слов связать не можешь. В чём дело? Только идиот признается, что дело не в девушке, сидящей рядом с ним. Он настолько растерялся от своей неосторожности, боясь, что его не так поймут – как это часто случалось. Афганистан, сидящая рядом с ним, была человеком простым, не склонным долго таить обиды. Русский надеялся, что если внешне она и изменилась, если её принципы и мировоззрение претерпели трансформацию, то её душа осталась прежней. Той самой, которую невозможно было не полюбить при близком знакомстве. Такой добрый и отзывчивый человек – таких единицы. И именно таких людей зачастую губит их чрезмерная сердечность. Он где-то глубоко в душе надеялся, что она всё та же нежная и добрая девушка, с которой ему всегда было так легко общаться. И если ему по-прежнему комфортно в её обществе, значит ли это, что её душа не подверглась разрушительному воздействию тренировок? Или, может быть, она просто такой человек, который притягивает к себе, с которым хочется быть рядом? — Совет, может, расскажешь, что произошло с тобой, пока мы не общались? Что-то случилось в твоей жизни, раз ты стал таким… Я знала тебя другим. Более открытым и разговорчивым со мной, — афганка убрала свою руку с его плеча, почувствовав, что он полностью сосредоточил на ней свой взгляд. — После того как ты исчезла со всех радаров, в моей жизни мало что изменилось, — слегка пожал плечами русский, глядя в её мягкое лицо. — Просто… Мне стало не хватать того, с кем можно откровенно поговорить обо всём. С мужчинами такие вещи не обсудишь. Даже здесь. Стоит затронуть тему женщин – и тут же начинается поток рассказов о жёнах, девушках, об их красоте и достоинствах. А мне похвастаться нечем, кроме дочерей, потому что ни жены, ни девушки у меня нет. И вроде бы ничего страшного, но через пятнадцать минут таких разговоров неизбежно начинается обсуждение того, кто, с кем и при каких обстоятельствах потрахался со всякими шлюхами, и какие ощущения при этом испытывал. Блять, как мне это "интересно"! Может быть, новому поколению это и нравится, но не мне, в какой семье воспитывали их... В том обществе, которое я строил раньше, такие вещи не обсуждались, люди стыдились об этом говорить. А сейчас будто все сорвались с цепи. Другое поколение, что ли… Сложно сказать. — Люди меняются, сами выбирают свои интересы и расставляют приоритеты. Это естественно. Общество должно пробовать что-то новое, необычное. Иначе будет трудно, — спокойно произнесла девушка. — Так что дальше? Не уходи от темы. — С дочерьми я мало чем делился, у них свои заботы с отношениями и прочей ерундой. Парням тоже не рассказывал. У них свои заморочки. С Югославией мы что-то в последнее время не ладим. Хотя, даже когда ладили, отношения всегда были напряжёнными. Китаю сказал, что мне чего-то не хватает, словно пустота, скучаю по кому, сам не знал. Он спросил, с кем я перестал общаться. Видимо, просто соскучился по тому, с кем долгое время был близок. Ну, я и сказал, что перестал общаться с тобой. Вот и ответ на твой вопрос. Просто я перестал общаться с тобой. В этот момент раздался хрип рации. Противный звук всегда раздражал слух, но со временем к нему привыкаешь. — Романов Совету, Романов Совету, Романов Совету! — раздался громкий, обеспокоенный мужской голос. — Слушаю, — кратко ответил СССР, взяв рацию. — Романов Совету, Романов Совету! — раздался повторный возглас, ещё более громкий. — Совет! Нас тут всех расстреливают! Из тридцати человек осталось около десяти! Связь оборвалась. — Романов? — повторил СССР, держа рацию. — Романов! — Совет, Совет! — хрипло прокричал голос. — Совет!.. Глаза, мои глаза, Совет, спасите! Я ничего не вижу! Где все?.. Я ничего не вижу, помогите! Почему так темно?.. Пожалуйста, кто-нибудь, помогите нам! Связь снова прервалась. — Прости, нужно срочно отправить вертолёты парням, — поспешно произнёс коммунист, вскакивая с места и оставляя афганку в одиночестве.

***

Почти два часа ночи. В тусклом свете медпункта она смотрела на чёрные, зловещие пакеты, скрывавшие изувеченные тела молодых парней. Легкомысленно вызвалась помочь Совету разгружать прибывших с задания солдат, искавших место для лагеря. Нашли. Только под покровом ночи моджахеды обрушили шквальный огонь на притихших на ночлег шурави. Тот самый юный парень, что обеспокоенно беседовал с Союзом, лишился глаз – взрывная волна безжалостно ударила в его лицо, а тот по глупости повернулся прямо к ней. Ожоги почти незаметны, но зияющие глазницы, из которых сочилась кровь, вызывали леденящий ужас. Некогда в них искрились юность и надежда, а теперь – лишь чёрные провалы в черепе. Афганистан содрогнулась, увидев такое. Впервые перед ней предстал живой человек, лишённый глаз. "Как живой труп, ёлки-палки…" – пронеслось в голове, когда она наблюдала, как слепой боец, словно потерянный, тянется к тени медсестры, безуспешно пытаясь уловить хоть какой-то отблеск реальности. В его глазах – лишь непроглядная тьма, изредка пронзаемая голосами окружающих. Итог миссии был страшен: половина роты уничтожена, выжившие – искалечены. Кому-то улыбнулась удача этой ночью, кто-то отделался лишь песком, забившим рот и нос, царапинами на коже и разорванной формой. А кто-то заработал синяк под глазом из-за неверной укладки при стрельбе из автомата с окуляром, чья отдача способна выбить зубы глупцу, прижавшему приклад к щеке. Лампы едва мерцали, отбрасывая дрожащие тени. Перебинтованные солдаты лежали на светлых кушетках, их грязная форма хранила следы песка и глины, превратившихся в месиво под их ногами на задании. Никто не раздевал их, не обмывал от крови и грязи. Они просто лежали, пытаясь очнуться после оглушительного обстрела, а кто-то – после контузии. Вряд ли они скоро откроют глаза. Контузия могла лишить их слуха навсегда. Совет, заботясь о раненых, помогал медперсоналу размещать их на койках, поправлял сползающие с кушеток онемевшие ноги, снимал пропитанные потом берцы, которых солдаты, казалось, не снимали сутками, а их командир с раздробленным черепом уже вряд ли сможет командовать своими подчинёнными. Афганистан вновь заглянула в палату и увидела Совета, осматривавшего раненых. Вздохнув, он направился к выходу. В распахнутое на сквозняк окно врывался ночной воздух, разгоняя удушливый запах спирта, обезболивающих, крови и пота, въевшегося в берцы и грязную форму. — Всё? — спросила девушка, глядя на русского, который в последний раз окинул взглядом разведчиков. — Да, пусть полежат. Завтра вертолётами отправим в военный госпиталь в Кабул, — сухо ответил он, прикрывая вход тканью палатки. — Нужно еще раз осмотреть местность, найти подходящее место для лагеря с видом на дорогу. Да и припасы надо пополнить на рынке. — Верно, — пробормотала Афганистан, выходя в холодную ночь. — Иди поспи, Жасминчик, почти три ночи, — вздохнул Совет, доставая сигарету. — Не хочу, — она быстро присела на песок, вновь обхватывая ноги руками, как тогда, на пороге конторы. — У тебя завтра ночное дежурство, помнишь? — Совет посмотрел на неё сверху вниз, прикуривая. — Помню. — Вот и выспись. — Сама знаю, сколько мне нужно спать. Тебя это так волнует? — Волнует, — он понял, что она может неправильно понять его слова, и поспешил добавить: — Как товарища и как командира. Афганистан замолчала и вновь устремила взгляд в звёздное небо, словно в поисках ответов. Совет, докурив сигарету, бросил окурок в урну, стоявшую возле медпункта. — Я пойду, — угрюмо сказал русский и, встретившись с её мягким взглядом, полным спокойствия, сглотнул комок в горле. — У меня еще дела. — Хорошо, удачи, — слабо улыбнулась Афганистан, вновь обратившись к небу. Совет ушёл, но обернулся. Она всё так же смотрела на звёзды, обхватив руками колени. Может, так она искала способ отдохнуть от военной суеты, к которой так, наверняка, и не смогла привыкнуть. Держа в руке командирский планшет, перекинутый через плечо, русский не отрывал от неё взгляда. Но вдруг она резко повернулась к нему, наклонив голову набок. Совета будто током обдало, и он поспешил вперёд, стараясь не думать о ней и не оборачиваться в её сторону. А она смотрела ему вслед, размышляя о том, как сложилась бы её жизнь, если бы судьба не была так проказна и жестока по отношению к ней. Из обычной гражданки – сразу в военное дело. Непростое испытание для хрупкой девушки. Хотя, кому она жалуется? Она считает, что сделала всё, на что имела жизненные силы и что могла придумать за короткий промежуток времени. Ветер шевелил песок, открывая взгляду бархат звёзд и чистейшее новолуние. Наедине с собственными мыслями. Что может быть лучше после того, как увидишь полуживых бойцов со страшными увечьями? Белый, белый вечер, белый, белый свет звёзд. Редкое явление в этих краях, словно судьба решила преподнести небольшой подарок. Не слишком темно, но достаточно светло, чтобы видеть дорогу. Обычно такие вечера созданы для романтических свиданий, прогулок по ночным городам и паркам, но, видимо, не для неё. Она сама выбрала этот путь, вместо того, чтобы наслаждаться жизнью, плывя по течению вместе с гражданами своей бывшей страны и тупо ждать, когда же закончится весь этот, казалось бы, страшный сон для девушки в виде войны, которая, скорее всего, продлится ещё немало времени.