Ночь любви

Андрей и Роман вернулись в офис после обеда. Они едва вошли в холл, как воздух прорезал истошный вопль: — Андрееееей Жданоооов! Милко, словно ждал засады, выскочил из-за стойки ресепшн и кинулся к ним, размахивая руками. — Вот он! Вот тиран! Разрушитель судеб! Предатель надежд! — он чуть не ткнул пальцем Андрею в лицо. — Я хочу знать, что ты сделал!? Бедная Кира! Андрей нахмурился: — Милко, ты с ума сошёл? — С ума сошёл?! — Милко заламывает руки, обращаясь к собравшейся публике. — Я шесть месяцев шил платье! Шесть! И теперь всё — на смарку! Шедевр никто не увидит! — он драматически ударил себя кулаком в грудь. — А знаешь, что хуже? Я слышу… мерзкие слухи! Что всё это… из-за Пушкарёвой! В холле раздался ропот, женсовет с блеском в глазах придвинулся поближе. Роман, скрестив руки, хмыкнул: — Ну вот, Андрюша, теперь у тебя пресс-конференция. Давай, отвечай, публика ждёт. Милко вскинул подбородок, не отрывая взгляда от Андрея: — Скажи, что это неправда! Что ты не мог променять Киру на эту… эту… очкастую катастрофу! Андрей сжал челюсти. Вокруг воцарилась тишина. Он бросил взгляд на Романа, но тот лишь слегка приподнял бровь: выкручивайся сам. Андрей выпрямился, и его голос прозвучал твёрдо: — Да, Милко. Я расстался с Кирой. И да — у меня отношения с Катей. В холле ахнули. Женсовет прижал ладони к губам. Стояла гробовая тишина. Милко замер с открытым ртом, а женсовет, прильнувший к каждому слову, сиял предвкушением новой серии офисной драмы. Андрей обвёл всех взглядом — холодным, тяжёлым. — Всё, спектакль закончен, — произнёс он низким голосом. — Разошлись по рабочим местам. Немедленно. Кто-то попытался робко хихикнуть, но Андрей резко ударил ладонью по стойке ресепшн. Звук раскатился по холлу, как выстрел. — Я сказал: разойтись! — его голос стал железным. — С этого момента любые сплетни о моей личной жизни — конец вашей карьере в «Зималетто». В шёпот стих, лица побледнели. Даже Милко инстинктивно отступил на шаг. Андрей сделал паузу, выпрямился и добавил: — Здесь офис. Здесь работают. И развернулся к Роману, словно ничего не произошло. Роман, приподняв брови, пробормотал себе под нос: — Вот это да… Холл быстро опустел: сотрудники в рассыпную, изображая бурную деятельность. Только Милко ещё постоял, всплеснул руками и драматично выдохнул: — Это не конец… это только начало… Но Андрей даже не повернул головы. Катя стояла у окна, прижимая к груди папку, словно щит. Голос её дрожал, но она старалась держаться: — Андрей Павлович… вы думаете, что всё так просто. Но это не так. Вы ещё не понимаете, во что ввязались. Люди будут шептаться. Вы ведь привыкли к совсем другому. К красивым женщинам, к восхищению, к тому, что вам завидуют… А со мной всё будет наоборот. Она отвернулась, чтобы скрыть, как предательски блестят глаза. Андрей молча поднялся и подошёл ближе. Несколько секунд он просто смотрел на её напряжённые плечи, а потом тихо сказал: — Катя. Я прекрасно понимаю, во что ввязался. И именно поэтому сделал это осознанно. Она медленно обернулась — в её взгляде было недоверие и растерянность. — Нет, вы не понимаете… — прошептала она. Андрей шагнул ближе и, не отводя взгляда, произнёс твёрдо: — Я понимаю, что нам будет трудно. Что будут сплетни, насмешки, косые взгляды. Понимаю, что ты сама сомневаешься в себе больше, чем кто-либо другой. И всё равно я здесь. Потому что для меня нет ничего важнее, чем ты. Катя прижала папку сильнее, будто искала в ней опору. — А если вы… разочаруетесь? — её голос был еле слышен. Андрей мягко, но решительно коснулся её руки и убрал папку в сторону. Катя опустила взгляд, будто боялась услышать ответ. Андрей тихо вздохнул, наклонился ближе и сказал с мягкой усмешкой: — Знаешь, чего я боюсь больше всего? Не того, что разочаруюсь в тебе. А того, что ты слишком уж хорошо думаешь обо мне. Она вскинула глаза — удивлённые, растерянные. — Но ведь вы… вы такой… сильный, уверенный… всегда знаете, что сказать… — Катя, — перебил он мягко, качнув головой, — я же не мифический герой. Ни нимба над головой, ни крыльев за спиной. Если и были — забыл дома. — Он улыбнулся шире, чуть иронично. — А если серьёзно… я могу ошибаться, могу злиться, могу быть упрямым до безобразия. Иногда даже эгоистом. Катя замерла, а потом, вопреки тревоге, уголки её губ дрогнули. — Вы правда считаете, что это вас делает… менее достойным? — Нет, — Андрей чуть пожал плечами. — Но это точно делает меня живым. И очень несовершенным. А вот ты — почему-то упорно видишь во мне кого-то гораздо лучше, чем я есть на самом деле. Катя опустила глаза и тихо ответила: — Потому что вы для меня именно такой. Андрей с минуту смотрел на неё, потом усмехнулся, будто разрядил собственное напряжение: — Ну вот. Теперь мне придётся хоть иногда соответствовать. А это, знаешь ли, задача посложнее, чем вывести «Зималетто» из кризиса. Катя не удержалась и улыбнулась. — Знаешь, чего я на самом деле боюсь больше всего? Даже не сплетен и не интриг. А сегодняшней встречи с твоим отцом. Всё-таки военный… Я уже представляю допрос с пристрастием. Катя моргнула. — И уж точно мне спокойнее выходить против совета директоров, чем объяснять Валерию Сергеевичу, почему я посмел украсть сердце его дочери, — театрально вздохнул Андрей, отчего напряжение окончательно спало. Катя рассмеялась — тихо, но искренне. А он, видя это, сжал её руку крепче, словно говоря без слов: мы справимся вместе.