Эксперимент искупление

Колокол отбивал последние ноты прощания, растворяясь в холодном утреннем воздухе. Солнечный свет, врывался в комнату, озаряя пылинки, кружащие над ложем смерти. Доктор сжимал в пальцах шершавый подол простыни и задыхался в своём горе. Два седых старика: один, сгорбившись, рыдал, не веря своим блеклым глазам; второй старец безмолвно лежал, укутанный в саван из тончайшего полотна, и на его лице не было ни боли, ни тревоги — лишь отрешённый покой. Его нежные, исчерченные морщинами руки покоились на одеяле; одинокое золотое кольцо спало с худощавой фаланги и покатилось к двери, отблескивая в солнечном свете. Зандик аккуратно поднял его, подойдя к покойнику, заботливо надел обратно, тихо прошептав: «А я говорил, нужно было отнести его мастеру, оно тебе стало велико». Потом по его щеке скатилась слеза, потом вторая и третья. Мужчина упал на колени и стал рыдать, вцепившись в край кровати. Не выносившие трагедии дочери не подходили слишком близко к усопшей, лишь тихо скулили, опершись на стену, сжимая юбки своих пышных платьев из крепа. — Пора, — сказал гробовщик в чёрной мантии, стоявший в дверном проёме. Зандик снял перчатки, чтобы в последний раз ощутить шероховатость её, теперь уже холодной, закостеневшей руки. Прижался лбом и что-то шептал в бреду. Старик с седыми волосами, отливавшими голубизной, с трудом встал и дрожащими ногами обошёл Зандика, подойдя к изголовью постели, аккуратно положил руку на лоб умершей и нежно провёл, убирая волосы. Он взирал на свои руки, будто они ему не принадлежали, — дряхлые, с бледной, почти прозрачной кожей, покрытые пятнами, лежавшие на её трупе, они были не его, во всяком случае, он не мог их признать своими. Наклонившись, Дотторе поцеловал лоб старухи, и из уст его вырвались горестные слова о счастье: «Всё так, как ты хотела, я обещал». Гробовщики обернули тело саваном и водрузили его в дубовый ящик, а затем — в чрево катафалка. Кучер резко стянул поводья, заставив лошадей попятиться назад. Зандик учтиво подал руку отцу, а затем и сёстрам, чтобы те смогли сесть в экипаж; не без труда доктор волочил свои ноги к ступеньке, цепляясь тростью за мёрзлую землю. Тяжело рухнув на сиденье, он закашлялся, и губы его почернели, а платок, испачканный кровью, он сунул обратно в карман сюртука. Прибыли на кладбище ровно в десять утра, как и было предписано в церемониале. Всё было приготовлено с безжалостной точностью: старый дуб, новое надгробие, зияющая сырая яма в земле, карканье ворон. Всё было готово, но не все были готовы к этому. Удар гроба о землю, отпевание церковников, прибившаяся дворовая собака, то и дело вилявшая хвостом, подходя то к одному, то к другому гостю этого места… Грохот упавшей земли о крышку гроба — казалось, громче ничего не слышал доктор в своей жизни. И лишь немой вопрос, вставший эхом ещё с самой полуночи: «И что теперь?» Он не мог найти ответа последние сорок семь лет, чем наполнить свою жизнь заново, покуда больше ничего не хочется, как просто лечь рядом и быть закопанным в этой сырой земле. Уж лучше и вовсе там задохнуться, чем без толку продолжать искать ответ на этот вопрос ещё ближайшую вечность.