Аромат моей смерти

Некоторые моменты истории пишутся от третьего лица.

Максима и остальных «сыщиков» вызвали к директору, но Виктория не явилась. Виктор Николаевич строго оглядел кабинет и спросил: — Где Кузнецова? — В последний раз её видели в библиотеке, — ответил Морозов. Директор тут же пошёл на поиски, а ребята остались ждать его в кабинете. Напряжение в комнате росло с каждой секундой. В этот момент на телефон Старковой поступил звонок. Даша взглянула на экран и замерла — на дисплее высветилось имя Птицына. Девушка боялась брать трубку, но друзья убедили её ответить. На том конце провода раздался голос Птицына. Репортёр сообщил, что на него напали ночью в лесу и отобрали плёнку, которую добыл Андрей. Он предостерёг ребят срочно бежать из школы. Сыщики осознали, что прошло уже достаточно времени, но Виктор всё ещё не вернулся. Дашку осенило: — ВИКА! Первым с места сорвался Тёма, за ним — Даша, Андрей с Ромой, а последним побежал Морозов. Покидая кабинет директора, ребята столкнулись с самим Поляковым. — Так, я обошёл всю школу: ни в библиотеке, ни в своей комнате Вики нет. Что вы скрываете? — строгим голосом сказал Виктор Николаевич. Ребята были готовы рассказать правду, когда к директору подбежала девочка лет одиннадцати: — В нашей душевой сильно пахнет газом! Максим мгновенно сообразил, что к чему, и рванул к ванной комнате, за ним все остальные. Морозов добежал первым, принялся выламывать дверь и звать подругу: — ВИИКА, ОТКРОЙ ДВЕРЬ! СЛЫШИШЬ?! Андрей побежал за запасными ключами, а Даша, Рома и Тёма пытались докричаться до Виктории через дверь. Через несколько секунд Андрей вернулся с физруком и директором, держа ключи. Павел Петрович быстро открыл дверь, и команда сыщиков во главе с Максимом ворвалась в ванную. Внутри Кузнецова лежала без сознания. Сыщики испугались, а Виктор Николаевич мигом поднял её на руки. Максим и Тёма поддерживали её ноги и вынесли её в коридор, осторожно уложив на пол. Попытки привести её в сознание не удавались — дыхания не было. Физрук отодвинул всех и начал оказывать первую помощь, повторяя твердым, спокойным голосом: — Давай, Вика, дыши… дыши… Каждое мгновение растягивалось в вечность. Сыщики стояли рядом, сжимая кулаки, с тревогой наблюдая, как директор старается вернуть их подругу к жизни. иктория рвано хватала воздух, каждый вдох давался ей с трудом, но через несколько минут она окончательно пришла в себя. Сыщики поддержали её, помогли встать и осторожно довели до комнаты. Девушка, едва сдерживая кашель и отдышку, начала рассказывать: — Там… в библиотеке… когда ты ушёл, Макс… я обнаружила, что стена около камина полая… там что-то есть… я пошла искать вас… и меня заперли в ванной… последнее, что я видела… это сорванный кран газа… Слова срывались с трудом, между ними вставали прерывистые вдохи и кашель. Едва договорив, Виктория сорвалась с места и помчалась в библиотеку, словно за спиной гналась сама опасность. Ребята мгновенно бросились за ней, шаги эхом отдавались по коридору, сердцебиение ускорялось с каждой секундой. Добравшись до библиотеки, Даша, с тревогой в голосе, произнесла: — Птицын был прав. Нас здесь пытаются убить! — И эта утечка газа вовсе не случайность, — добавил Максим, утвердительно кивнув, — кто-то из них работает в школе, вопрос только кто? Вика оживилась, подбежала к той самой стене и начала простукивать её пальцами: — Ребят, вы слышите? Там пусто! Андрей подошёл к кашляющей подруге и осторожно проверил: — Она права, — коротко подтвердил Авдеев. Все подорвались и принялись простукивать стену вместе, удар за ударом раздаваясь эхом по библиотеке. В разгаре действий Андрей внезапно вспомнил рисунок камина из альбома и, не теряя времени, помчался на чердак, оставив остальных ждать. Время тянулось медленно, Авдеева всё не было, и Даша, охваченная тревогой, собралась бежать за ним, но Морозов крепко схватил её за руку: — Стой! Давай я сам. Ромка же, пока дурачился, внезапно споткнулся и упал, опершись на выступ камина. Внезапно он задел рычаг, скрытый в конструкции, и задняя часть камина медленно, с глухим скрипом, сдвинулась. Потайной ход открывался, словно приглашая войти в мир тайн, спрятанных от глаз обычных учеников. Мы решили войти в камин, но в тишине вдруг зазвонил телефон Даши. Резкий звук будто пронзил воздух. На экране — снова фамилия Птицын. Даша, ничего не подозревая, спокойно ответила: — Олег Валентинович, мы нашли ещё один вход в подземелье и собираемся идти туда! Из трубки послышался короткий, почти крик: — НЕТ! Вы с ума сошли?! Я же сказал — бросьте всё и бегом из школы! Даша моментально возразила, упрямо качнув головой: — Мы уверены, что трупы сирот всё ещё там… Договорить она не успела — Тёма резко выкрикнул: — Шухер! Гиена! Мы даже не думали — инстинкт сработал быстрее. В одно мгновение нырнули в камин и прижались к холодным камням. Рома случайно задел стену рукой — и вход захлопнулся. Полная тьма. Воздух густой, пыльный. Тишина, от которой звенит в ушах. Теперь всё, что у нас было — это руки. Мы ощупывали стены, пол, пока с Дашей не наткнулись на старый шкаф. Открыв дверцу, я на ощупь вытащила фонарь. Второй — нашла Даша. Луч света прорезал темноту. Перед нами тянулся длинный, узкий коридор — Воздух пропитан сыростью и ржавчиной. Несколько проходов расходились в разные стороны, будто приглашая нас углубиться в самую тьму. По обе стороны стояли одинаковые металлические двери, без единой таблички или номера — только тёмные пятна ржавчины и следы времени. Всё выглядело так, будто это место давно вычеркнули из реальности. Мы шли долго. Слишком долго. Всё вокруг было одинаковым — бетонные стены, трубы, тьма. Казалось, время потеряло смысл, а каждый поворот просто возвращал нас туда, откуда мы пришли. — Кто-нибудь вообще считает, сколько раз мы свернули? — сорвался Рома, тяжело дыша. — Мы уже поворачивали налево, — нервно сказал Тёма. — Нет, направо, — поправила я. Даша вздохнула, устало, без надежды: — Куда-нибудь да выйдем… Из-за поворота показался силуэт — дрожащий свет фонаря выхватывал из тьмы человеческую фигуру. Мы замерли. Шаг. Второй. Луч качнулся, и я различила очертания человека — вроде бы. Плечи, куртка, фонарь в руке. И вдруг силуэт сделал резкое движение — фонарь вылетел из руки, упал и покатился по полу, заливая коридор дрожащим светом. Мы вскрикнули и бросились бежать, не разбирая дороги. Но едва мы свернули за угол — я обернулась. И тогда увидела это. Оно двигалось быстро, нереально быстро. Огромное, искажённое, будто тело пытались собрать заново после пожара. Кожа — обугленная, блестящая от влаги. Лицо — без черт, только две пустые дыры вместо глаз. Я закричала, и крик подхватили остальные. Эхо ударило по тоннелям, смешалось с грохотом наших шагов. Лабиринт завивался, дыхание сбивалось, кто-то плакал, кто-то молился. Наконец, впереди мелькнула решётка. Мы влетели в комнату и захлопнули её за собой. Внутри — стоял тяжёлый, затхлый воздух. И запах. Я почувствовала его первой. — А чем… пахнет? Я обернулась — и мир рухнул под моими ногами. На полу, в тусклом свете фонаря, лежало его тело — Савельича. По нему ползали мерзкие, жирные крысы, их тела блестели от сырости и крови, лапки шевелились, пока они норовили вцепиться в губы, в глаза, в раны. Вокруг, в беспорядке, лежали маленькие, перепутанные кости — скелеты детей, таких маленьких, что от их черепков веяло чем-то до боли знакомым и чужим одновременно. Запах… это было не просто зловоние. Это была смесь железа, гниющих тканей и старой, затхлой земли — он ударил в нос так, что я испытала резкий спазм в животе. Горло сжалось, желудок ответил жгучим приливом тошноты. Я повернулась, но картинка оставалась: крысы ползут по трупу, маленькие ребячьи кости словно высыпанные игрушки. Мне стало плохо до тошноты — тело само отреагировало, холодный пот выступил на висках. Даша, хотя и порванная страхом, вытащила телефон. Её руки дрожали, но она упорно держала камеру и начала снимать: кадр за кадром, зум, фокус. Её губы шептали что-то нервное, между рыданиями она пыталась прошептать названия, даты, всё, что всплывало в голове. Для неё это был акт борьбы — за правду, за свидетельство, но и в этом было что-то отчаянное и безнадёжное. Тёма и Рома сразу схватились за нас. Они пытались оттащить меня и Дашу прочь, буксировали, тянули за плечи, за руки — мужская паника была быстрой и грубой. Но Даша вцепилась в реальность, которую фиксировала: камера, экран, доказательство. Она отталкивала руки, цеплялась, корчилась от слёз и ужаса, ничего не замечая вокруг. Я видела, что парни не в силах её оторвать. Их попытки были растерянными: Рома рывком пытался вырвать телефон, Тёма держал её за талию, говорил что-то через зубы, но голос его трясся. В тот момент я поняла — мягких слов недостаточно. Если она сейчас не перестанет, мы рискуем потерять всех: наши жизни и единственный шанс выбраться с доказательством. Я подошла ближе, громко, ровно, чтобы она услышала меня через рыдания: схватила её за плечи, так крепко, что кожа под ладонями бренчала. В глаза — прямо, без жалости, без просьб: — Даша, нам надо уходить. Если мы не уйдём, то наши трупы будут лежать рядом с Савельичем и сиротами, и НИКТО уже нам не поможет, а твои доказательства НИКТО не увидит. Мои слова звучали резче, чем я ожидала, но в этом была правда, как холодный нож. Она дрожала, в её взгляде мелькнул страх и осознание — и, к моему облегчению, камера опустилась. Её пальцы ослабли, телефон дрожал в руке. Слёзы смешались с потом, но она кивнула — коротко, решительно. Она дрожала — вся, от кончиков пальцев до губ. Казалось, тело не слушается, дыхание сбивается, но в глазах мелькнуло осознание, будто пелена страха наконец приподнялась. Зрачки сузились, взгляд стал ясным, твёрдым. Она медленно кивнула и, сжав телефон в руке, шагнула к решётке. Металл звякнул под её пальцами, тишина вокруг была почти вязкой, гулкой, как будто само подземелье слушало каждый наш шаг. И тут — из темноты, из того самого угла, где фонарь уже не доставал светом, вынырнула фигура. Мы одновременно вздрогнули. — Ребята, это я… Олег Птицын. Не бойтесь, всё хорошо, — раздался голос. Звучал он слишком спокойно. Слишком мягко. Тон, в котором будто бы нарочно смешали заботу и уверенность, чтобы нас успокоить. Но в этом спокойствии было нечто фальшивое — как фальшь в улыбке человека, который прячет нож за спиной. Холод пробежал по позвоночнику. Я почувствовала, как кожа на руках покрывается мурашками. Что-то было не так. Слишком тихо. Слишком просто. Мои друзья, выдохнув, будто после долгого кошмара, обрадовались — лица осветились надеждой, усталые, бледные. Они шагнули к нему, но я стояла неподвижно. Мой инстинкт кричал: Не верь. Он держал правую руку за спиной, будто просто стоял расслабленно, но уголок его плеча был напряжён. Незаметное движение — и я поняла: он что-то прячет. Даша, задыхаясь от слёз и усталости, первой набралась сил произнести хоть слово: — А что вы здесь делаете?.. — её голос дрожал, срывался. Я добавила, стараясь не спускать с него глаз: — И как вы сюда попали, Птицын? Он не успел ответить. Где-то из глубины коридора, из чёрной пасти тоннеля, донеслось низкое, утробное, рваное рычание. Глухое, неровное, будто кто-то выдыхал саму смерть. Мы оцепенели. Воздух вокруг будто сгустился, и сердце на мгновение остановилось. Оно вернулось. Первой закричала Даша — отчаянно, пронзительно. И в тот же миг мы сорвались с места. Тёма схватил меня за руку, Рома потащил Дашу, кто-то выронил фонарь — свет упал, замелькал по стенам. Птицын рванул руку из-за спины. Вспышка металла — пистолет. Щелчок, грохот выстрела. Потом второй, третий. Выстрелы отдавались в ушах, гильзы звенели, сыпались на пол. Пули рикошетили, били в бетон, выбивая искры. Эхо стрельбы слилось с нашими криками — всё это превратилось в один сплошной гул, от которого хотелось закрыть уши, но некогда. Мы бежали. Без оглядки. Без мыслей. Только вперёд — через коридоры, сквозь пыль и гул, по узким проходам, где свет фонаря слабо метался по стенам. Лёгкие горели, ноги подкашивались, но остановиться было страшнее, чем умереть. И вдруг — впереди проблеск. Тёплый, колеблющийся. Свет. Камин. Выход. Макс и Андрей стояли у входа, бледные, напряжённые, сжимающие что-то вроде альбома. Они выглядели так, будто и сами не верят, что нас видят живыми. Андрей первым кинулся помочь — ухватил Дашу за руку, вытянул наружу. Макс помог выбраться мне , а когда мальчики вышли за мной прикрыл проход, закрыв за нами решётку с лязгом, словно ставил точку. Я упала на колени, хватая воздух ртом. Сердце гремело в груди, кровь билась в висках. Даша рыдала. Рома обхватил голову руками, Тёма пытался отдышаться. Мы были грязные, в пыли и копоти, с размазанной тушью и дрожащими руками. И в этот момент раздался голос. Холодный, резкий, режущий, как лезвие: — Это ещё что такое? Что вы тут делаете посреди ночи? Мы подняли головы. На пороге стоял Войтевич. Его фигура вырисовывалась на фоне тусклого света, взгляд — ледяной, цепкий, словно он всё уже понял, ещё до того как мы открыли рот. — Ну?.. — произнёс он, делая шаг вперёд. — Я жду объяснений. Тишина повисла. Тяжёлая, вязкая, как дым после пожара. Мы стояли, перемазанные, трясущиеся, дыхание сбивалось, а слова застревали где-то в горле. Я попыталась что-то выдавить, но язык будто прирос к нёбу: — Мы… просто… тут… — Понятно, — оборвал Войтевич, даже не моргнув. Он смотрел на нас, как человек, который уже вынес приговор. — Насколько я помню, директор запретил вам ночные похождения. Голос стал твёрже, холоднее. Он сделал ещё шаг, и от его тона захотелось стать меньше, исчезнуть. — Марш по своим комнатам. Слова прозвучали как удар. Мы молча подчинились — усталые, разбитые, с замирающим эхо выстрелов где-то в голове. И только я, оборачиваясь, заметила, что в его взгляде — что-то большее, чем раздражение. Что-то, похожее на страх.

***

Мы с Дашкой так и не смогли уснуть этой ночью. Всё внутри гудело — сердце, мысли, даже дыхание казалось громким, будто кто-то в темноте прислушивается к каждому вздоху. Мы лежали, уставившись в потолок, и молчали, потому что любое слово могло заставить нас вспомнить — запах сырости, эхо выстрелов, и тот момент, когда за нами захлопнулся камин. Утро встретило нас не светом, а какой-то тяжестью. Воздух в столовой был плотный, как перед грозой. Все наши — Макс, Андрей, Рома, Тёма, Дашка и я — сидели за одним столом. Никто не ел. Ложки звякали о тарелки, но еда оставалась нетронутой. Мы молчали, и это молчание было громче любого разговора. Страх подкрадывался исподтишка: мысль о том, что то, что прячется в подземелье, знает про нас. Что вход в камине — теперь его дорога к нам. К школе. К детям. Но это, как выяснилось, было не самое страшное. Когда напряжение немного спало, Андрей достал старую папку с фотографиями, ту самую, которую они с Максом нашли на чердаке. Он медленно разложил пожелтевшие снимки на столе. Один — особенно старый, 1978 год, под ним выцветшая надпись: "Детский дом №8. Репортёр О. Птицын вручает награду воспитаннику за выдающиеся успехи." На фото — высокий мальчишка с кубком, рядом мужчина в костюме. — Смотрите, — сказал Макс, указывая на снимок. — Это Птицын. Мы наклонились ближе. И в тот миг по спине пробежал холод. На фотографии стоял совершенно другой человек. Лысый, невысокий, с острым носом и узкими губами. И уж точно — не тот старик, с длинными белыми волосами, что назвался Птицыным и пришёл к нам в школу. — Он… другой, — выдохнула Даша. — Совсем другой, — подтвердил Андрей. И в моей голове что-то щёлкнуло. Пазл, который я складывала вслепую, наконец сошёлся. Я подняла глаза на ребят и, чувствуя, как подступает озарение, заговорила: — Всё сходится. Сначала было письмо, которое Савельич отправил настоящему Птицыну. Помните, оно исчезло прямо у нас на глазах? Макс кивнул, глаза его стали внимательными. — Потом мы договорились с Птицыным о встрече… Но, видимо, этот старик узнал об этом раньше. Он убил настоящего Птицына и пришёл вместо него. Хотел убрать нас, но понял, что нас слишком много, и решил втереться в доверие. Андрей подхватил мою мысль: — Хотел выяснить, что мы уже нашли. Что мы знаем. — Получается, — тихо добавила Дашка, — мы сами отдали доказательства убийце. Макс тяжело вздохнул, сжал кулаки: — Именно. Поэтому никакой статьи и не вышло. Тёма, побледнев, вдруг заговорил, нервно потирая шею: — Когда он понял, что мы слишком близко подобрались, он решил избавиться от нас. Сначала попытался отравить Вику газом… потому что она нашла вход в подземелье. Я не ответила. В голове всё перемешалось. Ниточки событий, обрывки слов, взгляды — и везде что-то не стыковалось. Но я молчала, слушала. И вдруг Даша хлопнула ладонью по столу — глаза её загорелись. — Подождите! Когда я сказала ему, что мы нашли камин и всё равно пойдём туда, он не стал спорить. Он просто ушёл! Значит, он уже знал другой вход! Он вошёл туда через подземелье, пока мы ещё спускались. — Ну тогда, — вмешался Андрей, нахмурившись, — кто запер нас с Максом в комнате Савельича? — Да, — подхватил Макс. — Он не мог быть в двух местах одновременно. Комната наполнилась тишиной. Только где-то вдалеке звенели приборы и скрипели стулья. И тут я поняла. Перед глазами вспыхнуло то утро. Камин. Газ. Холодный взгляд. — Ребят, — начала я тихо, чувствуя, как сердце ускоряет бег, — я кое-что вспомнила. Когда ты, Макс, ушёл из библиотеки, я нашла вход… И когда выбежала, чтобы вас позвать, я видела… — Кого ты видела? — перебил он. Я подняла на него глаза. — Войтевича. Тишина. Мы все пятеро переглянулись. Даже воздух будто застыл, не решаясь двигаться. И в тот момент всё стало ясно. Тот взгляд, когда он застал нас ночью. Его неожиданное появление. Его холодное спокойствие. Я медленно выдохнула, сама не веря, что говорю это вслух: — Войтевич заодно с лже-Птицыным. Макс опустил голову, стиснув зубы.

***

Близился конец четверти — время, когда даже стены школы казались уставшими. Повсюду витала эта особенная, чуть нервная атмосфера: запах мела, предвкушение каникул и шорох платьев — ведь приближался ежегодный школьный бал. Каждый год он становился событием, о котором говорили недели две: кто с кем пойдёт, какое платье, какой костюм, кто будет королём и королевой вечера. Но в этом году всё было иначе. Мы не думали о нарядах, о танцах и музыке. Всё, что крутилось в голове — Войтевич и то, что он, похоже, связан с лже-Птицыным. С тех пор, как мы это поняли, я не могла спокойно находиться рядом с ним. Каждый его шаг, каждый взгляд казался угрожающим. Он словно знал, что мы всё поняли — и просто ждал момента, чтобы ударить. Но скрывать подозрения было сложно, ведь он — наш учитель биологии, и биология у нас четыре раза в неделю. Сегодня как раз был тот день. Мы сидели за партами, притворяясь, что решаем тест, хотя на деле тихо, почти беззвучно, перешёптывались между собой. Даша, сидя впереди, наклонилась ко мне и прошептала: — Если всё подтвердится, мы должны передать фото в полицию. Немедленно. Макс кивнул, но я заметила, как его пальцы нервно барабанят по тетради. Он тоже чувствовал напряжение. И вдруг дверь резко открылась. В класс вошёл Войтевич. Как всегда — аккуратный, с безупречно выглаженным халатом и этим холодным взглядом, будто сканирующим каждого из нас. — Калинин, — обратился он к Тёме, — тебе звонили родители. Попросили, чтобы ты им перезвонил после уроков. Тёма замер, потом кивнул и отвернулся, будто не придавая значения, но я заметила, как его пальцы сжались в кулак. Мы переглянулись, но сказать ничего не успели. И тут Даша — как назло — шепнула: — Чёрт, у меня же в телефоне фотографии из подземелья! Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица. И, будто услышав эти слова, Войтевич остановился и медленно повернулся к нам. — Старкова, — произнёс он тихо, но так, что мурашки побежали по коже. — Телефон сюда. До конца урока. Даша побледнела, но в этот момент Тёма, не растерявшись, ловко подменил её телефон на свой, пока Войтевич отвлёкся на журнал. Только когда учитель ушёл в конец класса, я снова смогла дышать. Телефон с доказательствами остался у нас. После уроков, собравшись в коридоре, мы решили: ждать больше нельзя. Нужно распечатать фотографии и разослать копии во все возможные правоохранительные органы — полицию, прокуратуру, даже журналистам. Но… Тёмы среди нас не было. Мы ждали у раздевалки, потом в холле, но он всё не возвращался. Через полчаса я решила его найти. Дверь в комнату парней была приоткрыта. Внутри — полумрак, лишь слабый свет падал из окна. Тёма сидел на кровати Макса, опустив голову, словно что-то тяжёлое придавило его к земле. — Тём, — я подошла ближе, — ты чего? Что случилось? Это из-за родителей? Он не ответил. Просто вздохнул и медленно положил голову мне на плечо. Мы долго сидели так, молча. Только слышно было, как где-то в коридоре скрипнула дверь. — Родители… разводятся, — наконец прошептал он, будто выдавил из себя. Мне показалось, что я ослышалась. — Разводятся?.. — переспросила я тихо. — Ты уверен? Он кивнул, не глядя. Его плечи дрожали. Я не знала, что сказать. Просто осталась рядом. Иногда слова только мешают. Мы сидели молча, пока он вдруг не обнял меня, крепко, по-настоящему. Я почувствовала, как его нос уткнулся в мои волосы, как дыхание сбилось. Мир за стеной будто исчез. Был только он — и эта тишина, от которой щемило сердце. Когда мы вернулись к ребятам, они уже закончили всё, что планировали. Фотографии были распечатаны и аккуратно сложены в конверты. Даша нервно проверяла адреса, Макс с Андреем отвели почтальона в сторону, чтобы лично убедиться, что всё отправлено. Мы стояли на крыльце школы, глядя, как старый почтовый велосипед уезжает прочь по дороге, растворяясь в тумане. Никто не говорил вслух, но все думали об одном и том же: Пусть дойдут. Пусть только дойдут. Время к вечеру сжималось, как пружина — школа готовилась к балу: коридоры были украшены гирляндами, столовая превращалась в зал, люди бегали с тканями и свечами, и в воздухе пахло праздником и мылом. Я стояла в комнате, примеряя платье — лёгкое, немного простоватое, но мне нравилось, как оно будто снимает с меня часть тяжести этих дней. И вдруг в дверях появился Макс. Он искал Дашу. — О ничё се… — прозвучало у него первым, когда он увидел меня в платье. Эти слова — как щёлчок, и на лице у него мелькнула мимолётная улыбка: — — Идёт. Очень… Прям принцесса какая-то. Но эта улыбка так же быстро растаяла, как и возникла. Он опомнился, и в глазах опять появилась та сталь, что я знала лучше, чем хотела бы. — Ты это — Дашу не видела? — спросил он, и я через минуту коротко ответила: — Нет. Макс вышел, и на пороге ещё раз повернулся ко мне, показал пальцами «класс» — мимика, знак, который раньше заставлял меня светиться изнутри. Раньше я бы играла роль ради одной его улыбки, ради одного взгляда — отдала бы всё. Но сейчас внутри была пустота, и вместо привычного желания быть рядом жила только холодная решимость: выследить убийц моей сестры, разгадать, что происходит в этой школе. Мгновение, когда его глаза встретились с моими, было как памятник прежней жизни — и я прошла мимо него, как мимо чужого. Потом я пошла искать Дашку; нашла её и Андрея на чердаке. Они целовались. Это было не кино. Это было как удар в живот. Макс, появившись внезапно, взбесился — он рванулся на Авдеева, готовый вцепиться в него прямо там, на скрипящей доске чердака. Я вытащила Макса в сторону, удержала, пытаясь сбить жар, но он сорвался с места, накричал мне, рванул прочь в ночную тьму — и пропал. Бал начался. Всё школьное сообщество собралось в столовой, столы расставили так, чтобы оставалось место для танцев, лампы мягко светили, и музыка едва складывала первые фразы. Я оказалась одна среди этого праздника: Тёма с Ромой где-то пропадали, Дашка и Андрей всё ещё были на чердаке, а Макс — исчез так же внезапно, как и появился. Я уже собиралась уйти, когда услышала знакомый, твердый голос: Войтевич, сидевший за столом с преподавателями, пригласил присоединиться. Я присела — на автомате, будто кто-то держал нить, что вела меня дальше. Немного посидев, я увидела, как к Виктору Николаевичу подошёл мужчина: лицо, сжатое, слова короткие. Когда он сказал, что в лесу найдено тело ученика, мир под ногами лопнул — всё стало как из стекла, обрушилось внутрь меня. Директор встал, его взгляд пробежал по рядам — по пустым стульям. Их было ровно пять. Я посмотрела на Виктора — мы переглянулись, и в этом обмене взглядами было больше, чем просто удивление: была та ледяная линия понимания, которую нельзя переиграть. Павел Петрович ушёл проверять, кто отсутствует; но мы с директором уже всё поняли. В холле появился полицейский: спокойный, деловой. Он сказал, что директор должен поехать с ним на опознание тела. Я стояла, в голове — гул. Дождалась, пока столовая опустеет, пока люди рассредоточатся, словно корабли — и, не думая дальше, бросилась в лес. Сердце колотилось так, что казалось, слышу его в ушах. Подходя к ограждению, я столкнулась с Марией — нашей уборщицей. Её глаза были опухшими, она дрожала, как осиновый лист. Рядом стояли Даша и Андрей; за оградой — полиция и директор. Мы все смотрели в одну сторону. Главный вопрос висел в воздухе и ударял о грудь: «Кто?» Потом подошёл Рома. Значит осталось двое: либо там Тёма, либо Макс. Рома, ещё чуть заикаясь от выпитого, рассказывал, что они с Тёмой «выпивали» — и в моём мозгу щёлкнуло: «Значит, где-то он оставил след». Но тут же прихватил холод: ни Тёмы, ни Макса рядом не было. Мария стояла и плакала; у неё был взгляд не просто скорби — словно она знала заранее, что происходило, или чувствовала это телом. Я подумала, может, в ней есть какая-то особая чувствительность — эмпатия, но было видно: это не объясняет всего. Когда тело положили на каталку и открыли лицо, земля ушла из-под моих ног. Вокруг всё померкло. Я увидела его — и в голове всё лопнуло, как та тонкая треснувшая плёнка, что держала нас на поверхности. Конец четверти, бал, смех, гирлянды — всё превратилось в далёкий шум. Передо мной было только одно: неподвижное, холодное лицо, которое мне хотелось разглядеть и одновременно отвести взгляд. Я не могла пошевелиться; внутри шевелилась лишь одна мысль "Почему именно он?"