Аромат моей смерти

Сегодня я наконец вернусь в школу. Эти слова вертятся у меня в голове с самого утра, как будто я повторяю заклинание. Логос. Серые стены, коридоры, запах старой мебели и сырости. Я скучала. Скучала даже по этим скрипучим ступенькам, по шуму в столовой, по гулу голосов в коридоре. Больше всего — по ним. По Дашке, Максу, Тёме, Ромке. Моим друзьям. Сыщикам. Смешно, наверное, звучит, но только рядом с ними я чувствую себя хоть немного живой. Они — как ниточка, которая связывает меня с нормальной жизнью, не даёт окончательно утонуть в своих воспоминаниях. Я провожу пальцами по браслету на руке — его мне подарила сестра. И сердце сжимается. Сколько бы времени ни прошло, картинка всё равно всплывает перед глазами: её глаза, испуг, кровь. Я не могу это стереть. Я не имею права забыть. Сколько бы я ни пыталась улыбаться, внутри всё равно пусто. Но сегодня я хотя бы постараюсь выглядеть нормально. Сегодня я снова увижу Дашку, Макса, Тёму, Ромку — и, может быть, хоть ненадолго забуду о запахе, который до сих пор преследует меня во снах, о низком голосе, от которого у меня бегут мурашки по коже. Сегодня я вернусь в школу. И начнётся новая глава моей жизни.

***

Автобус трясёт на разбитой дороге. За окном — сосны, мокрый асфальт, серое небо. Я сжимаю ремешок рюкзака так, что побелели пальцы. Внутри — пустота. Сегодня я снова в «Логосе». Снова в школе, которая для кого-то просто интернат, а для меня — место, где ещё осталась жизнь. Сквозь мутное стекло появляется здание. Оно кажется выше, чем раньше, тёмное, с холодными окнами, будто кто-то смотрит изнутри. Я машинально касаюсь браслета на руке — сестрин подарок. Он тёплый, как воспоминание. Больное воспоминание. Автобус резко останавливается. Водитель бросает: — Приехали. Я встаю, закидываю рюкзак на плечо, выхожу первой. Холодный воздух обдаёт лицо. И в тот же миг: — Викка-а! Я поворачиваюсь. На ступеньках школы — Дашка. Та же улыбка, яркая, как солнце после дождя. Чуть выше — Макс с вечной ухмылкой, Тёма машет рукой, а Ромка, как всегда, держится сзади, но взгляд у него — внимательный, цепкий. Дашка срывается со ступенек и бежит ко мне: — Ну ты даёшь, мы думали, ты не приедешь! — и обнимает крепко-крепко. — Я тоже скучала, — мой голос едва слышен, но она улыбается шире. Макс громко хмыкает, глядя на нас: — Гляньте-ка, воскресла. Думал, ты там уже к полу прилипла, а ты вон какая — живая, даже улыбаешься. Я поджимаю губы, пытаюсь улыбнуться: — Спасибо за поддержку, Макс. Он ухмыляется шире: — Да ладно, мы тут без тебя как в морге. Скучно, тихо… только трупы в шкафах не хватает. Тёма покачал головой: — Макс, может, хватит со своим юмором? Макс только пожал плечами: — Я же по-доброму. Чтобы Вика знала, что мы скучали. Скучали так, что уже хоронили её воображаемо. Я пытаюсь улыбнуться, но внутри холодный ком никуда не делся. Тёма подходит ближе, протягивает руку: — Пошли, комната за тобой застолблена. Ромка молча кивает: — Ну что, домой? Я оглядываюсь на здание. Коридоры, в которых пахнет старой мебелью, сыростью и тайной, ждут меня. Здесь мои друзья. Здесь мой шанс держаться. Здесь же — тень прошлого. Я делаю шаг к ним. Они шумят, перебивают друг друга, шутят, рассказывают новости. Макс идёт сбоку, продолжая бурчать: — Ну что, Кузнецова, теперь не пропадай. У нас тут без тебя скучно, как на кладбище без свежих могил. Я иду рядом и думаю: здесь я должна почувствовать себя лучше. Но тёплая пустота внутри не заполняется смехом и шутками — она наполняется обещанием. Я поклялась: я обязательно отомщу за сестру. Единственное, что осталось от того злощастного дня — запах. Он возвращается внезапно, как удар: пряный, с примесью ржавчины и какого-то тёплого дыма, и вмиг затмевает все остальные запахи коридора. В голове всплывает только один звук — голос, шёпот у самого уха, и слово, которое застряло там навсегда: «Стой смирно». Это было сказано ровно, спокойно, без злобы — и в этом спокойствии была угроза, которую я почувствовала всем телом. Я помню, как он держал нож у моего горла; помню ледяную сталь, которая царапнула кожу. Я помню, как одно маленькое движение — моё непослушание — вырвало из его рук короткий резкий звук, и на моём теле остался шрам на ключице который саднил даже под тканью свитера, как метка, как напоминание о том, что я выжила, а она – нет. Этот голос звучит у меня в голове постоянно, он приходит без приглашения: в тишине комнаты, в шуме столовой, когда Макс отпускает свои колкости. Иногда мне кажется, что он смеётся вместе с нами — а иногда, в глухую минуту, я уверена, что он где-то рядом и слушает. «Пошли», — рявкнул Макс, вырвав меня из моих мыслей. Его ирония — как мазь или как соль, я ещё не решила. Я сжала кулаки внутри рюкзака, прикрыла взгляд и шагнула дальше по знакомому коридору. Ещё год назад всё было иначе. Его голос мог зарядить меня на весь учебный год: он шутил, поддевал меня, и мне казалось, что именно в этом и заключалось наше молчаливое соглашение — он заводит, я улыбаюсь, и всё становится легче. Тогда я ловила каждое слово, каждую интонацию. Иногда даже специально проходила мимо класса, лишь бы услышать его смех. А сейчас… ничего. Ни искры, ни ожидания. Словно все эмоции выжгло тем днём, когда мир рухнул. Макс говорил, шутил, ехидничал, но я слышала в его голосе только пустоту. Мне не хотелось ни смеяться, ни спорить. Он стал частью декораций — знакомым лицом среди тех, кто никогда не поймёт, что я пережила. Я шагала за ним, и его шаги отдавались эхом по коридору. Раньше я бежала бы рядом, стараясь не отставать, цепляясь за каждую минуту. А теперь мне казалось, что между нами целая пропасть, и ни его сарказм, ни мои воспоминания уже не смогут её засыпать.

***

Комната казалась такой же, как и в прошлом году: та же светлая мебель, тот же скрип половиц у окна. Только я сама в ней другая. Я скинула рюкзак на кровать, села и уставилась в потолок, пока Даша копошилась со своими вещами, раскладывая косметичку и дневник. — Ну, рассказывай, как лето? — первой нарушила тишину Даша. Она села на свою кровать, подогнув под себя ноги, и в её голосе было то самое лёгкое дружеское тепло, которого мне так не хватало всё это время. — Нормально, — ответила я, хотя на языке вертелось: ужасно. — Море, дача, книги… Ты же знаешь. Даша усмехнулась, но не глядя на меня. — У всех «нормально», а на самом деле всё по-разному. — Она закусила губу, колеблясь, а потом тихо добавила: — Мы с Максом… мы на грани, Вика. Я подняла взгляд. Её глаза блестели, хотя улыбка была привычно игривой. — Серьёзно? — спросила я, но без прежнего любопытства, которое когда-то подстёгивало меня ловить такие признания. Даша кивнула. — У нас всё сложно. Он стал… другой. Я тоже. Может, это конец. Я посмотрела на неё — и вдруг поняла: раньше я мечтала услышать эти слова. Мечтала, чтобы Макс стал свободен, чтобы хоть в мыслях представить, что это значит. А сейчас… пустота. Вместо радости — только желание, чтобы они были счастливы вместе, чтобы у них всё получилось. — Мне жаль, Даш, — сказала я искренне. — Вы же… вы же всегда вместе были. Она пожала плечами, отводя взгляд. — Не знаю, может, мы ещё разберёмся. Просто… хотела тебе сказать. Я кивнула. Внутри что-то сжалось — не от ревности, а от воспоминаний о себе прежней. Когда я перестала мечтать о своём счастье, а начала хотеть чужого? Даша вздохнула и попыталась улыбнуться: — Ладно, хватит грусти. Ты мне лучше про себя расскажи. Где ты всё лето пряталась? Я скучала, Викусь. Я почувствовала, как дрогнули губы. Хотелось рассказать всё — и о похищении, и о страхе, и о том шраме, который ноет по ночам. Но я лишь отмахнулась: — Долгая история. Потом. Мы замолчали. За окном шумел лес, и мне вдруг стало тепло от того, что, несмотря на всё, мы снова рядом.

***

Комната парней всегда была особой: старые плакаты на стенах, запах чипсов и чего-то ещё — привычного, тёплого. На столе, как символ взросления, стояла бутылка дешёвого шампанского и пластиковые стаканы. — Ну что, господа и дамы, — сказал Макс, откупоривая бутылку с видом профессионального сомелье. — За великий переход во взрослую жизнь! Пробка с хлопком ударилась о потолок, и все засмеялись. Даша хихикнула, пряча лицо за ладонью: — Ты как всегда! С потолка теперь капает. — Зато эффектно, — фыркнул Макс. — Не благодари. Я стояла у окна, держала свой стакан и слушала их смех, будто издалека. Стекло было прохладным, а за ним шуршали ветки сосен. В комнате казалось душно, но по-настоящему — только внутри меня. Тёма сидел напротив, у кровати. Я чувствовала, что он смотрит, но не поднимала взгляд. Его внимательный, почти пристальный взгляд обжигал. Мне казалось, что если я встречусь с ним глазами, он поймёт: я не та, что была раньше. — Ну давайте уже, — Даша постучала пальцем по бокалу. — Чего стоим? Тост! — За то, что мы ещё не умерли от школьных завтраков, — с ухмылкой произнёс Макс. — И за то, что не сошли с ума от этой школы. Все засмеялись, а я слабо улыбнулась. — И за нас, — тихо добавила Даша, бросив на меня взгляд. Мы чокнулись пластиковыми стаканами. Пена поползла по краю, капнула на стол. Макс тут же театрально вытер рукой и громко сказал: — Ну всё, теперь мы официально десятиклассники. Я сделала глоток и почувствовала сладкую терпкость на языке. Всё казалось таким привычным, но не моим. Дверь комнаты парней приоткрылась, и на пороге появился новенький. Андрей вошёл молча, держа тяжёлый чемодан, который с глухим стуком опустил возле свободной кровати. Он не стал здороваться или оправдываться — просто раскрыл чемодан, достал изнутри аккуратно завернутую фотографию семьи и поставил её на комод. Взгляд его задержался на снимке дольше, чем положено чужому человеку в новой комнате. Макс, заметив это, усмехнулся, откинувшись на кровать. — О, трогательно, — протянул он с нарочитой нежностью. — Сразу семейные реликвии расставляешь. Может, свечку поставить? Андрей поднял глаза, не сказав ни слова. Взгляд у него был холодный, чуть усталый, но в глубине читалась злость. — И что, — продолжил Макс, голос его стал жёстче, — ты тут решил нам семейные вечера устраивать? Или сразу жалость выбивать? Рома хмыкнул, стараясь не вмешиваться, но в воздухе уже повисла тяжёлая тишина. Тёма молча следил за Андреем, в его взгляде — настороженность, почти недоверие. — Макс, хватит, — попыталась разрядить обстановку Даша, улыбаясь слишком натянуто. — Он только зашёл. — А что? — бросил Макс, даже не посмотрев на неё. — Он тут вещи свои расставляет, как будто дома. Может, сначала спросить, прежде чем место занимать? Андрей медленно выпрямился, руки в карманах, глаза сузились. — Мне не нужно разрешения, — тихо, но отчётливо произнёс он. — Директор сказал, что это моя кровать. Макс скривил губы. — Ну да, директор сказал — значит, святой. Смотри, как бы у нас правила не оказались построже, чем у директора. В комнате повисла напряжённая пауза. Андрей не ответил — только взглянул на фотографию, словно черпая в ней силы. Шум в комнате снова поднялся — кто-то открыл ещё одну бутылку, Рома громко засмеялся, Тёма что-то буркнул, пытаясь вернуть разговор в нормальное русло. Даша натянуто улыбалась, разливая шампанское по пластиковым стаканчикам. Я стояла у окна, будто на автопилоте. Стекло было прохладным, а внутри — как будто огонь. Мой взгляд скользнул по комнате и остановился на новеньком. Андрей сидел на своей кровати, наклонившись к фотографии, которую только что поставил на комод. Он смотрел на неё так, словно от этого взгляда зависела его жизнь. Пальцы едва заметно сжали угол рамки, и в его лице промелькнула какая-то боль — настоящая, живая, почти чужая для этой шумной комнаты. В этот момент меня что-то кольнуло. Как будто этот миг был слишком личным, чтобы я стояла и смотрела. Я резко выпрямилась, чувствуя, как горло сжало. — Ребята, я… — мой голос прозвучал глухо, — я в библиотеку. Макс, занятый своим язвительным комментарием к Тёме, даже не обернулся. — Ну да, отличная идея. У нас праздник, а ты — книжки. Всё как всегда, Вика. — Макс, заткнись, — тихо сказала Даша, бросив на меня взгляд: «Ты в порядке?» Я кивнула, не отвечая, и шагнула к дверям. Мимоходом я схватила с прикроватной тумбочки толстую книгу — просто чтобы было чем занять руки. Дверь за мной мягко захлопнулась, и шум праздника остался внутри. В коридоре стояла тишина. Я прижала книгу к груди и вдохнула поглубже. Запах старого дерева, полироли и чего-то родного смешался в воздухе. Почему-то именно сейчас мне хотелось побыть одной. Подальше от Макса с его колкими репликами, от Даши с её натянутой улыбкой, от Тёмы с его пронзительным взглядом и Ромки с его шуточками. Я пошла по коридору, чувствуя, как шаги гулко отдаются в пустоте. Коридоры «Логоса» ночью казались другими — длиннее, глуше. Шаги гулко отдавались от стен, пахло полиролью, старым деревом и чем-то ещё — как будто воздух сам хранил тайны школы. Дойдя до библиотеки, я толкнула массивную дверь. Она скрипнула так, что мне стало не по себе. Внутри было тихо, только часы на стене мягко тикали. Я подошла к полкам, привычно скользя пальцами по корешкам книг. Пахло бумажной пылью и лёгкой затхлостью — запах, который всегда успокаивал меня. Нашла свою любимую — тёмно-зелёный том в кожаном переплёте — и прижала к себе. С книгой в руках я поднялась по узкой винтовой лестнице на второй этаж, туда, где было меньше света и ещё меньше людей. Здесь всегда стояла тишина, почти священная. В голове — как всегда, когда я оставалась одна, — всплыл запах. Сильный, пряный, тянущийся откуда-то из прошлого. Я зажмурилась. Словно занавес отодвинулся: тёмная комната, чужие руки, нож у горла. Тот самый голос у самого уха — низкий, срывающийся на шёпот: «Стой смирно». Эти два слова звучали внутри, как эхом. Я дёрнулась, пальцы сжали обложку до боли. Всего год назад голос Макса мог поднять мне настроение на целый день. А теперь… теперь чужой голос, страшный и властный, поселился в голове так глубоко, что даже в тишине библиотеки я его слышала. Я резко выдохнула, отогнала воспоминание, уставилась на книгу. «Ты сильная, — сказала себе, — ты выдержишь. Ты здесь. Ты в школе. Всё позади». Слова на страницах поплыли. Я уставилась на буквы, но они не складывались в предложения. Пальцы побелели, сжимая книгу. Голос из прошлого, нож у горла, запах… Всё это накатывало волной, которую я не могла остановить. Я опустилась на пол, прижала книгу к груди и закрыла лицо руками. Слёзы подступили неожиданно — горячие, жгучие. «Нет, не здесь…» — мысленно умоляла себя. Но всхлип вырвался наружу, тихий, почти незаметный. В этот момент на лестнице что-то скрипнуло. Я вздрогнула. На втором этаже показалась тень. Андрей. Он поднялся медленно, будто просто искал нужную книгу, глаза блуждали по полкам. Он явно не ожидал меня увидеть — и тем более в таком состоянии. Его взгляд упал на меня. Я сидела на полу, прижав книгу к груди, волосы упали на лицо. Он остановился, замер, держа руку на перилах. Взгляд — удивление, потом что-то вроде неловкости, и только потом — тревога. — Ты… — тихо начал он, но замолчал. Я подняла глаза, быстро вытирая ладонью щёки. — Ничего. — Голос сорвался, вышел слишком резко. — Иди по своим делам. Андрей не двинулся. — Я не хотел… — он замялся, взгляд снова скользнул по мне. — Я просто… книгу искал. Тишина повисла между нами. Где-то внизу щёлкнули часы, и этот звук казался громче, чем наши слова. Я опустила голову. — Я сказала, иди. Слова повисли в воздухе, как ледяные. Я сама услышала в них дрожь. Я медленно поднялась с пола, сжала книгу так, что побелели костяшки пальцев. Провела рукой по лицу, стирая остатки слёз, и направилась к лестнице. Хотелось только одного — уйти отсюда, спрятаться, исчезнуть. Шаг. Ещё шаг. Лестница казалась слишком узкой. — Подожди, — негромко сказал Андрей. Я остановилась, но не обернулась. — Что? — мой голос был ровным, но внутри всё сжалось. — Ты… — он сделал шаг ближе, но осторожно, будто боялся спугнуть. — Я просто хотел сказать… Не держи всё в себе. Это съедает. Я знаю. Я обернулась, впервые за весь вечер посмотрев ему прямо в глаза. В них не было ни жалости, ни любопытства — только усталость и тихая честность. — Ты ничего обо мне не знаешь, — сказала я, но уже мягче. — Верно, — кивнул он. — Зато знаю, каково это, когда боль никто не видит. Я крепче прижала книгу к груди. Что-то дрогнуло внутри. — Это не твоё дело. — Может быть, — он пожал плечами, — но иногда легче, когда кто-то просто рядом. Даже если молчит. Я отвела взгляд, почувствовав, как напряжение медленно спадает. — Спасибо… — едва слышно вырвалось само. Он тоже чуть улыбнулся — почти незаметно. — Не за что. Я шагнула дальше к лестнице. — До встречи, — бросила я уже спокойнее. — До встречи, — тихо ответил он. Я спустилась вниз, чувствуя странную лёгкость — будто в этом коротком разговоре что-то сдвинулось. Он ничего не спрашивал, не копался, просто сказал… и этого оказалось достаточно.

***

Я вернулась в комнату — ребята уже сидели на полу. Бутылка в центре, смех, подколки. — О, пополнение! — Рома хлопнул ладонью по ковру. — Садись, Вик, мы тебя ждали. — Готовься, — Тёма ухмыльнулся. — У нас сегодня вопросы не для слабонервных. Я осторожно присела. Бутылка закрутилась и остановилась на Тёме. — Давай, — ухмыльнулся Рома. — Правда или действие? — Правда, — без раздумий ответил Тёма. — Ну окей… — Рома потер руки. — Сколько раз ты за прошлый год прогулял уроки, чтобы не попасться на контрольной? Тёма поднял брови. — Прогулял? Это же не прогул, это стратегический манёвр! — смех прокатился по комнате. — Ладно, честно — три раза. — «Три» он говорит, — Рома закатил глаза. — Это за месяц! Все засмеялись. Бутылка снова закрутилась и остановилась на Даше. — Даша, — сказал Тёма, — правда или действие? — Действие, — улыбнулась она. — Сходи к двери и… — он задумался, — прокричи в коридор «Кто стащил наше пиво?!» — Серьёзно? — Даша рассмеялась. — Абсолютно, — кивнул Рома. Даша поднялась, подошла к двери, высунулась в коридор и крикнула: — Кто стащил наше пиво?! Смех разорвал комнату. Даша вернулась и театрально поклонилась. — Так, теперь Вика, — Тёма снова запустил бутылку. Она остановилась на мне. — Правда или действие? — одновременно спросили Рома и Тёма. — Действие, — сказала я. — Отлично! — Рома сразу оживился. — Скажи нам три самых странных факта, которые ты знаешь. Я улыбнулась — это хотя бы не личное. — Хорошо… Первое: тараканы могут жить без головы неделю. Второе: в Австралии есть озеро розового цвета. Третье: самая большая библиотека в мире — в США. — Ууу, — протянул Тёма. — Мы тут с человеком-энциклопедией. — Так, моя очередь, — сказал Рома и снова закрутил бутылку. Она остановилась на нём же. — Действие! — Рома вскинул руки. — Ладно, — Даша задумалась. — Пробеги вокруг комнаты на четвереньках и прокричи: «Я — динозавр!» Рома не моргнул: — Легко! — и, встав на четвереньки, начал носиться по комнате, рыча: — Я — динозавр! Смех был таким, что даже Макс, который сидел в углу, не выдержал и ухмыльнулся. А я поймала себя на том, что впервые за долгое время смеюсь по-настоящему. Смех ещё не успел стихнуть, как Рома, всё ещё «динозавр», вернулся на ковёр, тяжело дыша. — Ну что, доволен? — он посмотрел на Тёму. — Твоя очередь придумывать. Тёма закрутил бутылку. Она остановилась на нём. — Ладно, действием! — крикнул он, пока все хлопали в ладоши. — О, — Даша заговорщически прищурилась, — тогда спой гимн школы, как будто ты в рок-группе. — Без проблем! — Тёма вскочил, взъерошил свои кудри и с видом рок-звезды начал орать куплет, подпрыгивая на месте. Рома схватил подушку и начал отбивать «ритм» как барабанщик. Комната взорвалась смехом. — Я не могу на это смотреть, — хмыкнул Макс из угла, но уголки его рта предательски дёргались. Бутылка снова закрутилась — на этот раз на Даше. — Действие! — она не отступала. — Ладно, — Рома подмигнул, — нарисуй усы на лице Тёмы маркером, пока он не убежал. — Эй! — Тёма попытался отползти, но Даша ловко схватила маркер и парой быстрых движений пририсовала ему шикарные кудрявые усы. Смех разорвал комнату, Тёма корчил рожи в зеркало. — Ну всё, Ромка, ты доигрался. Бутылка закрутилась снова и остановилась на Роме. — Действие! — он уже приготовился. — Сходи к двери и скажи первому встречному, что ты «потерял свою девственность», — Тёма отыгрался. — Эй Тёмыч, блин, я тебе это припомню! — Рома вскочил, вышел за дверь и через несколько секунд вернулся, изображая отчаяние: — Я потерял свою девственность! Кто-нибудь, помогите! Смех стал таким громким, что казалось, ещё немного — и придёт кто-то из учителей. Бутылка замерла, а Макс, до этого молча сидевший на кровати, вдруг поднял глаза. — Ладно, — протянул он, криво усмехаясь. — Раз вы тут устроили детский сад, давайте я тоже. Рома моментально оживился: — Ого, сам Макс спустился до нашей игры! — Не льсти себе, — отрезал Макс. — Просто надоело слушать ваши вопли. Он встал, подошёл ближе, взял бутылку и одним резким движением закрутил её. Стекло зашумело, стрелка замедлилась… и остановилась на мне. Макс ухмыльнулся шире. — Вик, задание для тебя. С Тёмой повторите позу из парной йоги. Видел, как это смешно выглядит. — Макс… — я скрестила руки. — Ты серьёзно? — Ещё как. — Он даже не моргнул. — Не трусь. — Да ладно, Вик, — Рома поддержал, — это же не больно. Мы тут все ради веселья. Я выдохнула. — Хорошо. Только быстро. Мы с Тёмой начали повторять позу. Сначала всё шло нормально: он держал равновесие, я пыталась не упасть. Все смеялись, комментировали, Рома что-то выкрикивал, подзадоривая. — Давай, Вик, выше руки! — Тёма пытался помочь, слегка поддержав меня за плечи. И вдруг его пальцы нечаянно скользнули по моей ключице — ровно там, где был шрам. У меня будто всё внутри оборвалось. Я дёрнулась, резко потеряла баланс, дыхание перехватило. — Вик, ты что? — Тёма опешил. Я вырвалась из позы. — Хватит! — мой голос сорвался, и я поспешно поднялась. — Я… мне надо выйти. И выбежала из комнаты, не оглядываясь. Смех за спиной мгновенно стих. — Чего это с ней? — полушёпотом спросил Рома. — Понятия не имею, — отозвался Тёма, растерянно глядя на дверь. — Я вроде ничего не сделал. Макс прищурился, с лёгкой насмешкой, но на этот раз ничего не сказал. Дверь за Викой хлопнула, оставив за собой гулкую тишину. — Вот это номер… — пробормотал Рома, опершись на колени. — Вы видели, как она вылетела? — Видел, — тихо сказал Тёма, глядя на дверь. Он сидел всё так же, но пальцы нервно теребили край ковра. — Это не просто. — Да что там не просто? — Макс откинулся на спинку кресла, раздражённо бросив крышку от бутылки на стол. — Устроила драму на пустом месте. — Макс, хватит, — резко сказала Даша. Её голос дрогнул, она подняла взгляд, полный тревоги. — Ты что, не видишь? С ней что-то происходит. — Да ничего с ней не происходит, — буркнул он. — Каникулы у всех свои, кто-то меняется. Она не обязана нам всё рассказывать. Рома присвистнул, будто наслаждаясь моментом. — Слушайте, а может, у неё там тайная жизнь? — сказал он, нарочито заговорщицки. — Вдруг она… ну, не знаю… — Ром, заткнись, — отрезала Даша, глядя на него с раздражением. — Ей плохо, это видно. Тёма чуть наклонился вперёд, всё так же смотря на дверь, будто мог через неё видеть Вику. — Она же летом почти не выходила на связь, — сказал он тихо. — Может, случилось что-то. — О, началось… — Макс провёл рукой по лицу, уже открыто раздражённый. — Вы сейчас сделаете из этого сериал «Тайны Виктории Кузнецовой». — Может, это и не шутка, Макс, — Даша сказала мягче, но твёрдо. — Она изменилась. Сильно. Рома пожал плечами, любопытство всё же взяло верх: — А мне интересно. Она теперь такая… закрытая. Не та Вика, которую я знал. Макс шумно выдохнул. — Ладно. Только давайте не превращать это в допрос. Вернётся — спросим. Не вернётся — её дело. Тёма опустил глаза, скрывая выражение лица. Даша сжала руки на коленях. В комнате снова стало тихо, только бутылка медленно вращалась, пока кто-то нервно толкнул её пальцем. Я прижалась спиной к стене за дверью, пытаясь успокоить дыхание. Сквозь щель доносились голоса. — «…ей плохо, это видно», — голос Даши был дрожащий, взволнованный. — «Да ничего с ней не происходит», — раздражённый тон Макса. — «Каникулы, свои дела…» Сердце кольнуло. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Они обсуждают меня. Каждый звук, каждое слово пронзало. — «Она изменилась», — сказала Даша, тише. — «Сильно». — «А мне интересно», — Рома даже звучал весело, будто всё это игра. Дальше я не слушала. Мир за дверью словно отодвинулся. Шум голосов стал глухим, как под водой. Я развернулась и быстро пошла по коридору, сама не понимая куда. Тяжёлые двери школы хлопнули за спиной. Свежий воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Ноги сами несли меня по знакомой тропинке — к лесу, к озеру, к месту, где никто не увидит. Ветки хлестали по рукавам, запах сырой земли и хвои бил в нос. Сердце стучало в висках. Я остановилась только тогда, когда увидела гладь воды между деревьями. Озеро, тёмное, спокойное. Здесь я всегда могла спрятаться. Здесь не было ни Макса, ни их взглядов, ни голосов. Я опустилась на холодную траву у самого берега, прижала руки к лицу. Слёзы вышли сами, горячие, жгучие, срывающиеся беззвучными рывками. Запах. Голос. «Стой смирно». Шрам на ключице — словно доказательство, что это не сон. Я снова была там. В той комнате. И снова — одна. Вода передо мной дрожала от ветра, будто дышала. Я уставилась в неё, пока слёзы падали в траву. Я сжала руки, прижимая их к лицу. Слёзы жгли глаза. Озеро передо мной вдруг расплылось, как стекло, по которому провели пальцем. …И на его месте — снег. Холодный воздух, белый хруст под ногами.

Flashback Год назад. Зима.

Я выхожу из школы — каникулы, чемодан в руках. Вокруг хохочут одноклассники, кто-то размахивает снежками. Снег кружится хлопьями, садится на волосы, тает на ресницах. Дом. Мамин голос. Папины руки, крепко обнимающие меня в прихожей. Запах мандаринов и ёлки. Всё это вспыхивает в голове как яркая открытка. — Ну что, девочки мои , Питер ждёт! — смеётся папа, укутывая шарфом мою младшую сестру. — Новый год у Дворцовой площади — это вам не дома встречать. Мама поправляет шапку на моей голове, сестра — вся сияющая, уже с телефоном, что-то снимает. Я улыбаюсь. Тогда ещё умела. — Только попробуйте без меня начать салаты резать, — ворчит мама, но глаза её смеются. — Пап, а мы правда будем фейерверки смотреть у Невы? — сестра подпрыгивает на месте. — Конечно, будем, — папа подмигивает. — Всё будет как в кино. Я помню этот вечер, каждую деталь. Даже запах — смешанный аромат корицы и холодного воздуха. Тепло. Счастье. Семья в полном составе. Машина плавно гудела, колёса шуршали по заснеженной трассе. За окнами тянулись белые поля, редкие огоньки деревень, еловые леса. Салон был натоплен, окна слегка запотели, от этого внутри казалось ещё уютнее. Мама дремала, облокотившись на руку, папа сосредоточенно вел машину, иногда подпевая радио. На заднем сиденье мы с ней — с моей сестрой. Она свернулась с пледом, ноги под себя, и тыкала пальцем в экран телефона. Я, как всегда, с книжкой. — Ну ты вообще как бабушка, — хихикнула она, заглядывая в мою книгу. — Каникулы, поездка, а ты с этой своей «классикой». — Это не классика, это детектив, — я подняла брови. — И вообще, я читаю, а ты залипаешь в телефон. — Я ищу, куда мы пойдём! — с видом эксперта заявила она, прокручивая ленту. — Смотри, вот тут — мосты, вот тут — рождественская ярмарка. Мы должны всё обойти! Я скосила взгляд на её телефон и не удержалась от улыбки. — Ты же знаешь, что папа нас всех будет таскать по музеям. — Пфф, музеи… — она закатила глаза. — А мы с тобой сбежим на ярмарку. Будем пить какао и фотографироваться с гирляндами. — Как всегда, — усмехнулась я. — Ты придумываешь план, а я за тобой бегаю. — Зато потом не скучно, — она хитро подмигнула. — Слушай, а давай на Новый год загадаем одно желание вдвоём? — Одно на двоих? — я посмотрела на неё, задумчиво. — Это как? — Ну, чтоб сбылось наверняка! — она улыбнулась широко, так, как только она умела. — Чтобы у нас всё было хорошо. Всегда. Я молча кивнула. Тогда эти слова казались простыми. Тогда казалось, что всё это — навсегда: мама, папа, мы вдвоём. Она подтянулась ко мне, накрыла наши руки своим пледом. — Пообещай. — Обещаю, — сказала я тихо. — Всегда. Салон наполнился запахом мандаринов — мама достала из сумки сетку и передала нам несколько штук. Мы чистили их, смеялись, спорили, кто быстрее. Папа включил на радио новогодние песни, и мы с сестрой подпевали, фальшиво, громко, без стеснения.

***

Питер в тот день казался настоящей зимней сказкой. Снег тихо падал, мягкий, пушистый, и таял у меня на ресницах. Воздух пах хвоей, мандаринами и горячим шоколадом. Мы с сестрой шли по Невскому, крепко держась за руки, чтобы не потеряться в потоке людей. Гирлянды сверкали над улицей, музыка лилась с каждой площади — и я чувствовала, что Новый год вот-вот начнётся. — Смотри, какая красота, — сестра толкнула меня локтем и показала на киоск с деревянными игрушками. — Они же все расписаны вручную! — Давай купим, — предложила я, уже доставая кошелёк. — Пусть останется на память о Питере. Мы выбрали по маленькому ангелочку — золотые крылья, крошечные ореолы. Продавщица аккуратно положила фигурки в бумажный пакет с видом города и пожелала нам счастливого Нового года. Потом мы забрели в маленькую кофейню на углу. Внутри пахло корицей и свежим хлебом. Мы заказали горячий какао с маршмеллоу и пирожные в форме ёлочек. — Какой вкус! — я засмеялась, когда крем оставил у сестры белую «бороду». — Ты похожа на Деда Мороза. — А ты — на Снегурочку, — ответила она, и мы обе рассмеялись. Когда мы снова вышли на улицу с горячими стаканами в руках, Невский светился как гирлянда. Под ногами хрустел снег, рядом кто-то играл на скрипке «Щелкунчика». Люди смеялись, фотографировались, покупали сувениры. — Завтра уже Новый год, — сказала я, глядя на светящуюся ёлку на площади. — Не хочется, чтобы этот момент заканчивался. — Он не закончится, — сестра поправила мой шарф. — Мы будем его вспоминать. Мы купили ещё кружки с видами Петербурга, шоколад в форме собора, маленькие ёлочные шары с зимними рисунками. На Дворцовой площади готовили сцену для концерта. Всё вокруг светилось и дышало праздником. Я остановилась и огляделась: подсвеченные фасады, заснеженные купола, Неву. Мне казалось, что я внутри новогоднего фильма, где музыка сама звучит в воздухе. Сестра обняла меня за плечи, и мы вместе пошли дальше по городу, ощущая редкий момент беззаботного счастья. Мы вышли на Дворцовую площадь. Люди катались на коньках, фотографировались у ёлки. Я подняла голову — небо в снегу, огни как сказка. Мы вернулись домой, раскрасневшиеся от мороза и смеха. Снег всё ещё искрился в волосах, ладони пахли корицей и свежим хлебом. На столе уже стояли блюда, которые мама приготовила к празднику: салаты, пирожки, горячий глинтвейн без алкоголя для нас, детей. Пахло мандаринами и корицей. — Успели! — сестра бросила на стул шапку и варежки, улыбаясь. — Смотри, какие игрушки я выбрала для ёлки! Я достала из пакета маленькую фигурку ангела — нежную, прозрачную. — А я — эту! — и мы обе засмеялись, как раньше. Папа выглянул из кухни, поправляя галстук, и с улыбкой сказал: — Девчонки, быстрее, Новый год не будет ждать, пока вы разберёте пакеты. Мы расставляли игрушки на ёлке, спорили, кому на какую ветку вешать, мама приносила новые блюда, папа включал старые новогодние песни. Смешивались запах хвои, свечей и мандаринов. Сестра обняла меня за плечи. — Слушай, этот Новый год будет особенным. У нас всё будет хорошо. Я кивнула, улыбаясь. В тот момент я верила. Мы сели за стол, подняли бокалы с лимонадом. Часы на стене показывали: до полуночи меньше двух часов. Телевизор бормотал поздравления, за окном шёл снег, мы с сестрой болтали о наших желаниях , которым как теперь я понимаю не суждено сбыться. Эта ночь для моей семьи стала последней.