В погоне за северным сиянием

Так они оказались в санях. Девять могучих оленей, ведомые Рудольфом с его светящимся, как путеводная звезда, носом, плавно неслись над спящими городами Европы, а двое самых нелепых и неподготовленных помощников Санты в истории сидели на груде подарков, похожие на двух испуганных, но очень дорого одетых птиц. Первый же дымоход в тихой баварской деревне стал для Чонгука испытанием на прочность, сравнимым разве что с его первым поглощением крупного конкурента. Он, привыкший, что все двери перед ним открываются сами, будто бы от одного его властного взгляда, с трудом втиснул свои широкие плечи в узкую, кирпичную, пронизанную вековой сажей трубу и почти мгновенно застрял в ней по пояс. — Тэхён! — его голос, обычно низкий, уверенный и заставлявший трепетать подчиненных, прозвучал приглушенно, панически и абсолютно беспомощно. — Я не могу двигаться! Я застрял! Сверху, с крыши, послышался смех — не злой и не насмешливый, а скорее безудержно-веселый, звонкий, как колокольчик. —Само совершенство застряло, как дорогая пробка в бутыле шампанского! — крикнул Тэхён. — Не дёргайся, Сам, ты только хуже сделаешь! Подожди, я сейчас! И прежде чем Чонгук успел возмутиться или испугаться по-настоящему, сверху, словно с небес, спустилось его спасение. Тэхён, ловко и грациозно, как ручной котенок, спустился к нему вниз головой, цепляясь за малейшие выступы в кирпичах своими тонкими, но сильными пальцами. —Эх, Чонгук-сам, — пошутил он, его лицо оказалось в сантиметрах от лица альфы, — надо было меньше канапе на корпоративах есть. Но не волнуйся, я тебя вытащу. Я в детстве по пожарным лестницам лучше местных котов лазил. Давай так... раз, два! Его руки, несмотря на свой изящный вид, нашли точку опоры, он ухватил Чонгука за плечи, уперся ногами в стенки дымохода и с тихим усилием помог ему вывернуться. С грохотом, сажей на лице и с разодранными в клочья брюками от дорогого итальянского бренда Чонгук наконец вывалился в камин старенького дома. Он отряхивался, фыркая и отплевываясь, в то время как Тэхён грациозно соскочил рядом, лишь чуть испачкав сажей щеку, отчего он выглядел еще более очаровательно и по-мальчишески. — Откуда ты... откуда ты знаешь, как это делать? — удивленно выдохнул Чонгук, смотря на него, как на внезапно проявившегося супергероя. Тэхён лишь пожал плечами, сметая сажу с комбинезона, и принялся доставать из волшебного мешка подарок. —Я же говорил. В детстве я часто пролезал в форточку нашей квартиры, когда забывал ключ. Мама работала допоздна. Навык, как выяснилось, очень даже полезный в жизни. Они пробрались в гостиную, где наряженная елка отбрасывала мягкий, разноцветный свет на спящего на диване малыша лет пяти. Рядом на полу валялась аккуратно сложенная записка, написанная корявым детским почерком: «Дорогой Санта, я в этом году очень-очень старался. Можно мой подарок... чтобы папа почаще был дома?» Чонгук замер, глядя на эти несколько слов. Щемящее, до тошноты знакомое чувство заставило что-то сжаться в груди. Он вспомнил свой Новый год в восемь лет: огромный, пустой дом, подарочный конверт с чеком на столе и записка от отца: «Купишь, что захочешь. К сожалению, срочный вылет в Цюрих». Он тогда тоже очень старался. Получал пятерки по математике. Ждал. Отец купил ему самую дорогую в мире модель поезда. Игрушка была идеальной, блестящей и абсолютно бездушной. И теперь, сам того не желая, он стал своим отцом. Он покупал Тэхёну «поезда» — вертолеты, виллы, драгоценности. И так же, как его отец, боялся заглянуть за эту блестящую мишуру, потому что за ней могла оказаться та же самая, знакомая с детства, пустота. Его первоначальный план был прост: бросить коробку под елку и ретироваться как можно скорее. Но Тэхён повел себя иначе. Он подошел к ребенку, бережно поправил на нем одеяло, чтобы тот не замерз, и положил подарок — большую коробку — так осторожно и трепетно, будто это была хрустальная ваза эпохи Ренессанса. Потом он наклонился к самому уху спящего мальчика и прошептал так тихо, что едва было слышно: «Твой папа очень старается для тебя. А пока вот тебе этот робот. Он будет тебя защищать, когда папы нет рядом». Выйдя на холодный ночной воздух уже через парадную дверь (Тэхён с легкостью открыл замок заколкой для волос, чем привел Чонгука в еще большее изумление), Чонгук смотрел на него совершенно по-новому. Это был не тот избалованный мальчик, что требовал пони и плакал из-за испорченной прически. Это был кто-то другой. Кто-то глубокий, чуткий и по-настоящему сильный. Следующей остановкой была небольшая квартира на пятом этаже старого дома в рабочем пригороде Парижа. Дымохода тут не было и в помине. Пришлось карабкаться по ржавой, скользкой пожарной лестнице и пытаться открыть форточку на кухне. Форточка оказалась наглухо заклинившей, намертво примороженной к раме. — Держи, — Чонгук, стиснув зубы, подставил сцепленные руки, чтобы Тэхён мог встать на них и дотянуться. Но и это не помогло. Тогда Чонгук, используя всю силу альфы, с хрустом и скрежетом приподнял всю раму, порезав ладонь о старую, острую раму. Из пореза тут же выступила алая кровь. — Ой! Кровь! — ахнул Тэхён, спрыгнув с его рук и хватая его за кисть. — Пустяки, — буркнул Чонгук, стараясь не смотреть на кровь и отводя взгляд. Он привык решать проблемы из своего кресла, не пачкая рук, отдавая приказы. Физическая боль и кровь были чем-то из другого, давно забытого прошлого. Но Тэхён уже лихорадочно рылся в кармане своего дизайнерского пуховика и с торжествующим видом достал оттуда целый мини-набор: влажную салфетку, маленький флакон с антисептиком и крошечный, невероятно глупый на вид пластырь с розовыми единорогами. —Дай сюда, — скомандовал он тоном, не терпящим возражений. И пока они стояли на скользком карнизе пятого этажа, а снизу на них с любопытством смотрел уличный кот, Тэхён, хмурясь от концентрации, тщательно, с невероятной осторожностью обработал ранку и заклеил ее этим дурацким пластырем. Его пальцы были удивительно нежными, точными и уверенными. В его прикосновении не было ни капли той театральной жеманности, к которой привык Чонгук. — Ты... ты носишь с собой пластыри? — с глупым видом пробормотал Чонгук, ошеломленный больше, чем встречей с Сантой. Чонгук поймал себя на мысли: он впервые смотрел не на упаковку, а на процесс. На ловкие, уверенные пальцы. На сосредоточенное, без тени кокетства, лицо. Его мозг, заточенный под оценку активов, выдал сбой: "Это не навык, которому учат в школах для омег. Это... большой жизненный опыт". — Конечно, — Тэхён не поднял на него глаз. — А то вдруг натрешь ногу новыми туфлями от Louboutin. Или... — он вдруг запнулся и застеснялся, — или вдруг мой могучий альфа поранит палец о документы. Всегда нужно быть готовым. Ой, смотри! В квартире за окном жила девочка лет пяти. Она не спала, а сидела, поджав ноги, на подоконнике своей комнаты и смотрела на луну. Увидев их, два закопченных лица в ночном окне, она не испугалась, а широко, по-детски беззубо улыбнулась. Тэхён, не смущаясь ни на секунду, помахал ей рукой и просунул в приоткрытую форточку подарок — большую коробку с длинноволосой куклой. — Вы настоящие? — прошептала девочка, ее глаза были круглыми от восторга. — Сами до конца не верим, — честно и грустно улыбнувшись, ответил Чонгук, и это заставило ее рассмеяться беззвучным, счастливым смехом. И тогда Тэхён совершил нечто, от чего у Чонгука перехватило дыхание. Он снял с шеи свой шарф — невероятно мягкий, белоснежный кашемировый шарф, который Чонгук привез ему из Милана и который стоил как две почки. —Держи, — сказал он, протягивая его девочке через окно. Его голос был теплым и ласковым. — Чтобы не мерзла. От... эльфов. С Северного полюса. Девочка прижала шарф к груди, как величайшее сокровище, доставшееся ей по волшебству. В ее глазах было столько чистой, безоговорочной веры и счастья, что у Чонгука, привыкшего к расчетливым взглядам партнеров и конкурентов, в горле встал ком. "Он отдаёт актив стоимостью двадцать тысяч евро незнакомому ребенку", — констатировал внутренний бухгалтер Чонгука. И тут же, впервые, этот голос умолк. Его затмило другое. Он видел, как лицо девочки озарилось чем-то, что нельзя было купить ни за какие деньги. И он увидел, как на лице Тэхёна отразилось точно такое же выражение. Он покупал себе "чувства" за деньги. А этот... этот омега только что подарил его кому-то даром. Когда они снова, запыхавшиеся и перепачканные, забрались в сани, наступила тишина. Чонгук смотрел на Тэхёна, который, уставший, притих и наблюдал за пролетающими внизу, усыпанными огнями городами. Сажа размазалась у него по щеке, волосы растрепались, дорогой комбинезон был в пятнах, но в этом образе не было ни каприза, ни наигранности. Это был настоящий, живой, дышащий человек. Добрый, чуткий, с быстрой реакцией, ловкий, находчивый и с дурацким пластырем-единорогом на его, Чонгука, руке. — Знаешь, — тихо, почти шепотом, начал Чонгук, нарушая молчание. Голос его был хриплым от сажи и сдерживаемых эмоций. — Я не понимаю... зачем тебе все это? Шубы, драгоценности, эти дурацкие пони. Я думал, ты пустой и испорченный. А сегодня... этот шарф... тот мальчик... Откуда в тебе эта... эта доброта? Тэхён медленно повернулся к нему. В его глазах, таких ярких и выразительных, не было привычного блеска требований или игры. Они были серьезными и чуть печальными. —Потому что я прекрасно помню, каково это — ничего не иметь, — так же тихо ответил он. — И тихо, отчаянно мечтать о чуде. Ждать его. Когда у меня появились твои деньги, я думал, что наконец-то смогу купить себе это чудо. Окружить себя им. Но оно... не покупается. Оно пустое. А сегодня... сегодня я его кому-то подарил. И это чувство... когда ты видишь эти глаза... оно греет изнутри. Оно лучше, чем обладание самой дорогой и редкой вещью на свете. — Я весь год думал... что купил себе красивую игрушку, — голос Чонгука сорвался, и он с ненавистью к себе вытер ладонью лицо, оставив новое сажное пятно. — Потому что так было безопаснее. Гораздо страшнее было... поверить, что меня, такого, как я, можно полюбить просто так. Не мои счета, не мои связи, не мой пентхаус. А меня. В моём мире за всё нужно платить. Я с детства усвоил: моя цена — это мои капиталы. Без них я никому не интересен. И я построил вокруг себя такую высокую стену из денег, что уже и сам не видел, что за ней кто-то остался. А ты... — он посмотрел на Тэхёна, и в его взгляде была обнаженная, неприкрытая боль, — ты оказался сокровищем, которое я даже не думал искать, потому что был слишком слеп, чтобы увидеть его сквозь броню своего кошелька. Прости. Прости за то, что не видел тебя. Тэхён долго смотрел на него, и в его глазах не было обиды. Была усталая печаль. — А я думал, что продал себя в золотую клетку самому могущественному альфе, который сможет защитить меня от всего мира, — так же тихо ответил он. — А сегодня я увидел, что моя клетка... была просто человеком. Очень уставшим и одиноким. Чонгук протянул руку и нашел в темноте ладонь Тэхёна. Их пальцы — испачканные сажей, в царапинах, заклеенные дурацкими пластырями, — переплелись. Поначалу неуверенно, потом крепче, и наконец — намертво. Они больше не были чужими. — Смотри, — прошептал Тэхён, поднимая глаза. Над ними, в черном как бархат небе, вспыхнуло и затанцевало самое настоящее, величественное и оглушительно красивое Северное Сияние. Зеленые, фиолетовые и розовые полосы переливались и извивались, освещая их уставшие, но преображенные лица. Оно было в тысячу раз прекраснее, чем в самых смелых мечтах Тэхёна. Потому что самое главное чудо оказалось не там, в небе, а здесь, в этих разбитых санях, в их сплетенных, не желающих больше отпускать друг друга руках.