Thorns and Crowns

Оксфорд. Наши дни.

Иногда утро — не про свет. Иногда оно — про вкус чужих губ, о которых не хочешь вспоминать. Про ощущение тяжёлого тела рядом. Про постель, пахнущую дешёвой сигаретой и разлитым вином. Про липкую кожу, про острую тишину, в которой сердце бьётся не потому, что живое, а потому что ещё не сдалось. Кларк лежала на спине, глядя в белый потолок. Солнечный луч крался через неплотно прикрытую штору — тонкой, почти унизительной линией. Как шрам. Как напоминание о чём-то когда-то настоящем. Она не помнила имени девушки. Не помнила, как они дошли до квартиры. В памяти — только смазанный смех, ледяной воздух улицы, клубная музыка, которая как будто продолжала звучать в голове, даже сейчас, в молчании. Голова болела, во рту было сухо. На тумбочке — пустой бокал. Почему это всегда так заканчивается? Она тихо поднялась с постели, стараясь не разбудить ту, что спала рядом. Та выдохнула что-то во сне — бессвязное, почти детское — и Кларк, не оборачиваясь, пошла в ванную. Холодная вода на лице. Зеркало, в которое не хотелось смотреть. Выглядела она так, будто не спала три года. Кожа бледная, губы обветрены, в уголке — след помады. Не её. Кларк долго стояла, обхватив себя руками, словно могла что-то внутри удержать. Но ничего не оставалось. Ни гнева, ни вины. Только пустота, покрытая блёстками. Смыла макияж. Надела свитер и джинсы. Снова оказалась на улице — будто снова выброшенная, как пустая бутылка. Город был шумен, чужд и слишком яркий. Она шла, не разбирая дороги, пока не оказалась возле университетской библиотеки. Не потому, что хотела учиться. Просто туда ещё можно было спрятаться. — Кларк? Она обернулась. Имоджен. В белом шарфе и с книгой в руках. И в её голосе была та редкая, настоящая мягкость, которая казалась невозможной в этом утре. — Ты… в порядке? Кларк улыбнулась — медленно, криво. — Конечно. Потрясающе. Новый день, новые ошибки. Имоджен прищурилась. — Это был сарказм или… правда? — А что, есть разница? Ветер бился в окна библиотеки, рвался за край куртки, трепал распущенные волосы. Кларк стояла, прислонившись к колонне, руки засунуты в карманы пальто, в уголках губ — сигаретная горечь и притворное равнодушие. — Я тебя искала, — голос Имоджен прозвучал мягко, словно она боялась спугнуть. — Ты же говорила, что придёшь на семинар. Кларк лениво подняла взгляд, не отрываясь от экрана телефона. — Ну, прости, что не согласовала с тобой своё расписание, мам, — протянула она. — Забыла отправить тебе копию моего ежедневника. Имоджен остановилась в шаге от неё. В руках — папка с конспектами и термокружка, из которой струился пар. — Я волновалась, Кларк. — А тебе это не надоело? — Кларк щёлкнула зажигалкой, но пламя погасло на ветру. — Всё это: преследовать меня по кампусу, жалеть, смотреть на меня так, будто я вот-вот лопну, мыльный пузырь? Имоджен вздохнула и молча протянула свою кружку. Кларк, не глядя, взяла её и сделала глоток. — Хочешь, я скажу, что всё хорошо? — продолжила она уже с другой интонацией — насмешливо, чуть глухо. — Что я прекрасно справляюсь. Что не напиваюсь в одиночку в три ночи под «Joy Division». Что не трахаюсь с людьми, имён которых даже не спрашиваю. Что мне плевать на сборную Великобритании и на тех, кто туда попал. Скажу? Имоджен смотрела на неё с таким выражением, будто перед ней стояла не Кларк — а её обугленная тень. — Мне не нужны твои признания, — тихо сказала она. — Я и так всё вижу. Кларк снова щёлкнула зажигалкой. На этот раз — успешно. Кончик сигареты вспыхнул, и она затянулась, отвернувшись. — Тогда чего ты хочешь, Имоджен? Чтобы я разрыдалась у тебя на плече? Призналась, что умираю без неё? Написала ей письмо на чёртову BBC? — Я хочу, чтобы ты перестала делать вид, будто тебе всё равно, — в голосе Имоджен появилась жёсткость. — Тебе не всё равно. Никогда не было. — Мне? — Кларк рассмеялась, резко и безрадостно. — Мне, Имоджен, всё давно очень всё равно. Знаешь, что изменилось после её интервью? — Всё, — сказала Имоджен, не мигая. — Ты изменилась. В глазах, в походке, в том, как ты держишь сигарету, как говоришь, как ходишь, как молчишь. Кларк резко оттолкнулась от колонны. — Хватит. Хватит уже разбирать меня по кускам. Я не твоя курсовая работа. — А ты — не разрушенный замок, который можно игнорировать, — в голосе Имоджен дрогнула искра гнева. — Кларк, ты не вечеринка. Не сигарета. Не чья-то бывшая. Ты человек, ты моя подруга, и я не могу спокойно смотреть, как ты гробишь себя из-за... — Не из-за неё! — Кларк почти закричала. Несколько студентов вдалеке обернулись. Она прикусила губу. — Не из-за неё, — повторила тише, почти беззвучно. — Это я. Это только я. Имоджен на мгновение закрыла глаза, вдыхая сквозь зубы. Потом шагнула ближе. Очень близко. — Тогда скажи мне правду. Один раз. Только раз. Посмотри на меня и скажи, что, когда ты увидела это интервью, ты не почувствовала, будто кто-то вырезал тебя изнутри. Молчание. Только ветер. Только строчка в груди, натянутая до боли. Кларк не отвечала. Только смотрела куда-то мимо. Вглубь. — Она даже не сказала твоего имени, — прошептала Имоджен. — Но ты слышала его в каждой чёртовой паузе между словами. Кларк тихо засмеялась. Грустно, почти по-детски. — Господи, Имоджен. Ты иногда говоришь так, будто тебя кто-то прописал в трагедии. — А ты — как будто уже умерла в ней. Кларк на секунду прикрыла глаза. Когда открыла — в них снова было то, что так пугало Имоджен: не боль, а пустота, в которой боль давно растворилась. — Мне нужно идти, — тихо сказала она. — Мне... назначили встречу. — Это будет ещё одна она? Кларк не ответила. Только затушила сигарету о подошву ботинка. — Она хотя бы знает, с кем делит твоё тело? — А ты — знаешь, кого хочешь спасти? И прежде, чем Имоджен успела что-то сказать, Кларк развернулась и пошла прочь — в тень деревьев, в гул пустых аллей, в сердце бури, которую устроила себе сама. Имоджен осталась стоять одна, крепко сжимая папку в пальцах. Ветер рвал страницы конспектов. Где-то за стеклом библиотеки звучала музыка. И ничего, кроме её собственного сердца, не мешало тишине развалиться окончательно. Кларк шла быстро, почти вслепую. Тротуар рассыпался под ногами, словно поверхность стала зыбкой. Шум города дробился где-то на периферии — машины, шаги, чьи-то чужие разговоры. Всё было слишком громким, слишком реальным. Когда завибрировал телефон, она знала, кто это. — Да, — коротко бросила она, даже не взглянув на экран. — Кларк. — Мам. Пауза. Та самая, натянутая до звона, как всегда. — Ты получила моё сообщение? — Если это очередной семейный протокол по восстановлению репутации — да. — Не язви. Это важно. Через неделю приём, соберутся представители фондов, журналисты, твои спонсоры. — Мои спонсоры, — Кларк скривилась, — давно отписались от моих сторис. Эбигейл выдохнула в трубку. Не раздражённо — выучено сдержанно, по-матерински хладнокровно. — Это не обсуждение, Кларк. Ты появишься. Прекрасно одетая, трезвая и вменяемая. Нам нужно вернуть твоё имя в публичное поле. У тебя всё ещё есть шанс. — Шанс? — Кларк остановилась, резко. — Мам, мне двадцать один. Я не раковая опухоль, которую надо срочно вырезать. — Нет. Но ты — Гриффин. А это обязывает. — Господи, ты слышишь себя? — Слышу. А ты? Посмотри, что ты делаешь с собой. Посмотри, как ты выглядишь. На секунду повисло молчание. Люди проходили мимо, никто не смотрел на неё. Никто не знал, что в этот момент она медленно лопается изнутри. — Я не приду, — хрипло выдохнула она. — Не хочу участвовать в вашей ярмарке тщеславия. Не хочу стоять там, в этом чёртовом платье, с бокалом шампанского, делая вид, что я не разваливаюсь на части. — Я даю тебе три дня подумать. Потом ты скажешь отцу и мне, что решила. — А если я скажу "нет"? — Тогда ты скажешь это в лицо папарацци у входа в галерею. В своём нынешнем виде. Щёлк. Гудки. Кларк выдохнула резко и разбила телефон о ближайшую стену. Остатки отлетели в сторону, как осколки гнева. Прохожие замерли, кто-то обернулся, кто-то ускорил шаг. Она не смотрела ни на кого. Только на дыхание. Только на то, как оно вырывается из горла, тяжёлое, горячее, изломанное. Она провела ладонью по лицу, потом по волосам, потом просто пошла дальше — как будто телефон никогда не существовал. Два часа спустя, в тёплом, безличном помещении магазина техники она стояла у стойки с новым смартфоном. Пальцы дрожали, когда вводила пароль Apple ID. Резервная копия. Восстановить. Она зашла в контакты, сообщения обновились, и она нашла её. Без имени. Просто номер. Последнее сообщение — почти полтора месяца назад. Так и не отправлено. Она долго смотрела на экран, потом всё-таки напечатала: [K.Griffin] Ты где? Ответ пришёл через пять минут. [.?.] Неужели, всё-таки хочешь узнать моё имя? Кларк провела языком по сухим губам. Внутри было холодно и пусто. [K.Griffin]Нет. Я просто хочу, чтобы всё исчезло. Небольшая пауза. [.?.] Звучит знакомо. [.?.] Бар на Пятой? [K.Griffin] Ты читаешь мои мысли, ангел. [K.Griffin] Через час. [.?.] Уже иду. Кларк выключила экран и на мгновение застыла, глядя в своё отражение в витрине — потухший взгляд, синяки под глазами, расхристанная куртка. Она не узнавала себя, и всё же — не хотела быть никем другим. И снова пошла. В темноту. Бар был полупустым. Один из тех, где алкоголь продают без спроса, диджей играет только на виниле, а свет похож на отголоски чужих снов — размазанный, жёлтый, как плёнка на старых фотографиях. Стены — с облупившейся штукатуркой, потолок — будто вот-вот рухнет, и именно поэтому тут всегда было многолюдно по ночам. Но сейчас — только первые волны людей, те, кто пришёл, потому что не мог не прийти. Как Кларк. Она вошла, не снимая пальто, проскользнула мимо стойки и заметила её почти сразу. Смоляные волосы. Острейшие скулы. Рост — выше Кларк на полголовы, может чуть больше, даже без каблуков. На ней был чёрный пиджак поверх прозрачной блузы, короткая юбка, и ничего не выражающее лицо. Только губы — чуть приподнятые в уголках. Как у человека, который всегда что-то знает. — Рок-звезда из нулевых, — протянула она, когда Кларк подошла. — Вернулась на бис? — Ты всё ещё называешь меня так? — А ты всё ещё выглядишь так, будто только что сбежала с гастролей и забыла, где живёшь. Кларк криво усмехнулась, бросив взгляд на её вырез. — Прозрачная блузка. Неожиданно скромно. — Я взрослею. Ты — нет. Они молча смотрят друг на друга. В этом взгляде нет романтики — только напряжение, электрическое и дрожащее, как провода под дождём. Кларк медленно склонила голову. — Ты красивее, чем я помню. — Трезвость — крайне коварная вещь. — Или освещение. Тут оно льстит каждому. Они смеются. Легко, пьяно — хотя обе ещё трезвы. Или почти. — Выпьешь? — спрашивает незнакомка, уже поворачиваясь к бару. — Только если ты наливаешь. — Я всегда наливаю. Через пару минут в руках у них по стакану. У Кларк — бурбон. У неё — что-то прозрачное с лаймом. Они чокаются, не отводя взгляда. Первые глотки — жгут. В горле, в животе, в памяти. — Где ты была всё это время? — спрашивает Кларк. — Далеко. Где меня никто не хочет трахнуть в туалете. — Грустная жизнь. — Ужасно скучная. Кларк пьёт ещё. Губы горят. Щёки — тоже. Музыка становится громче, но они по-прежнему стоят у стены, как будто в собственном коконе. — Пойдём. — Незнакомка берёт её за запястье. — Танцпол ждёт. Кларк не спорит. Она не хочет спорить. Тело тянется к другому телу так же естественно, как ночь к утру. На танцполе становится тесно. Горячо. Плотно. Незнакомка танцует так, как будто ни в чём не виновата — медленно, с точными движениями бёдер, как будто каждое её прикосновение заранее просчитано. Кларк смеётся, когда руки скользят по её талии. Откидывает голову, вжимается спиной в неё, позволяет пальцам забраться под подол футболки. Всё это — игра. Всё это — блеф. Или защита. Или месть себе. — Люди смотрят, — шепчет она, но без протеста. — Завидуют. — Или хотят присоединиться. — Я не делюсь. Кларк разворачивается, вжимается в неё грудью, ладони сжимают острые плечи. Музыка гремит. Мир дрожит. — Ты влюбишься в меня. — Обещаешь? Они снова смеются. А потом — исчезают в коридоре, ведущем к туалетам. Туалет пах плесенью, антисептиком и чужими историями. Треснувшее зеркало, облупленные стены, тусклая лампа, звенящая в унисон с гулом в голове. Кларк толкнула её внутрь, захлопнув дверь локтем. Всё произошло слишком быстро — и слишком давно назревало. — Серьёзно, — выдохнула Кларк, когда руки полезли под джинсы, — ты всегда такая... — — Быстрая? — шепчет она у губ. — Жадная. — С тобой — да. Это не был поцелуй. Это было требование. Контроль. Наказание. Она сжала чужие запястья, прижав их к стене, и поцеловала так, словно пыталась стереть прошлые месяцы одиночества, боли, похмелья, безразличия. Поцелуй стал укусом, укус — стоном. Незнакомка выгнулась, упершись позвоночником в холодный кафель, раздвинула ноги, будто это был ритуал, не требующий слов. Пальцы Кларк скользнули под юбку, грубо, не спрашивая разрешения. Та была мокрая. Уже. Без нижнего белья, как будто всё это было запланировано. Или просто всегда было возможным. — Тебе это нравится, а? — Кларк царапнула ногтями внутреннюю часть бедра. — Обожаю, когда ты злишься, рок-звезда, — выдохнула та, дерзко выгибаясь. — Тогда заткнись и держись. Она вдавила её бедром в стену, одной рукой прижимая за горло, другой скользнув внутрь. Движения были резкими, неаккуратными, как драка. Незнакомка впилась ногтями в её лопатки, оставляя следы — не по страсти, а чтобы доказать: я здесь, я реальна, мы обе тонем. Кларк трахала её быстро, безжалостно, будто вымещала всё, что не могла выблевать изнутри. Каждое движение — как удар. Как пощёчина самой себе. Незнакомка застонала, громко, хрипло, запрокидывая голову, волосы, прилипающие к шее от пота. Она кончила быстро, как в первый раз, почти с криком. Кларк не остановилась. — Слишком быстро, — процедила она. — Ты что, скучала? — Нет. Я просто знаю, чего хочу. Кларк втянула в себя её запах — алкоголь, пудра, пот, табак — и снова накрыла её рот поцелуем. Теперь — грязным. Влажным. Бессмысленным. Она терлась о неё, скользила рукой по животу, между ног, и снова внутрь — глубже, грубее, с другим углом. Незнакомка дрожала, выгибалась, стонала в губы, не скрываясь. — Давай, — хрипло выдавила она. — Сломай меня. — Считай, что уже, — Кларк резко толкнула её, хватаясь за край раковины, чтобы удержать равновесие. Когда всё закончилось, обе едва стояли на ногах. Колени подгибались, дыхание было хриплым и сбивчивым. Кларк смотрела в зеркало: волосы растрёпаны, губы распухшие, тень под глазами чёрная как сажа. А рядом — эта Незнакомка, слегка улыбающаяся, с царапиной на ключице и каким-то странным спокойствием во взгляде. И тогда она достала из кармана зип-пакет с белым порошком, словно всё это было неизбежно. — Ты так хочешь, чтобы всё исчезло, — сказала она, снова предлагая ей забвение. — А я просто помогаю тебе забыть. Запах был знакомым — не столько от самого порошка, сколько от того, что за ним следовало. Тишина. Забытьё. Омертвление. Кларк не сразу взяла — на секунду зависла в тени тусклого света, мигающего над дверью туалета. Влажная плитка под ногами скользила, её пальцы всё ещё дрожали после оргазма, но это была не дрожь наслаждения — это было что-то другое, более хищное. Как будто внутри неё жила ещё одна версия самой себя — та, что не боялась, не чувствовала, не помнила. Та, что выходила наружу только под звуки басов и скрежет чужих ногтей по её бёдрам. — Ты ведь знаешь, что это работает, — усмехнулась Незнакомка, играя пакетиком, словно фокусник игральной картой. — Один вдох. И всё исчезнет. Обещаю. Она выдохнула. И забрала у неё пакетик. — Только чтобы заткнуть внутренний голос, — пробормотала почти извиняющимся тоном, будто перед кем-то ещё, не перед ней. — Заткни всех. Не только себя, — шепнула та и провела пальцем по её щеке, оставив за собой почти электрическую дорожку. Всё было размытым. Контуры, дыхание, мысли. Как будто кто-то налил хлорку прямо в череп — и она выжгла всё: названия, лица, причинно-следственные связи. Кларк стояла, прислонившись лбом к прохладной плитке, и дышала. Не потому, что хотелось — потому что организм всё ещё делал это автоматически. Вдох. Выдох. Плевать. Она не думала о Лексе. Не думала о сборной, о матери, об университетских лекциях, на которые не ходила две недели. Не думала даже о собственном теле, которое только что использовала, как что-то вне себя — как оружие, как способ заставить хоть что-то замолчать внутри. Просто... отключение. Она не знала, как её зовут. Эту девчонку. Не помнила, что сказала перед тем, как сорвать с неё одежду. Всё сливалось в какой-то влажный, дрожащий ком, пульсирующий между ног и в висках. Но это был смысл. Или, по крайней мере, его пародия. Момент, в котором не надо было думать. Не надо было объяснять, почему сердце болит при слове «поздравляем» в интервью по BBC. Почему от этого хочется выть и бить кулаками по стеклу. — Просто вдохни, и всё исчезнет. Обещаю, — повторила она её голосом. Голосом, который уже звучал однажды — в другом туалете, под другой песней, с таким же блеском в глазах. Порошок жёг ноздри. Но хуже был не он. Хуже было то, что это действительно работало. Исчезало всё. И боль. И вина. И даже лицо Лексы — обесцвеченное, чужое, будто украденное из сна. Осталась только она сама, вывернутая наизнанку, с залипающими веками, с гулом в ушах, с ощущением, что проваливаешься куда-то под кафель, под бетон, под землю. Забыть. Вот и всё. Всего-то. Забвение в обмен на контроль. На силу. На память. Кларк хрипло засмеялась, уже не зная, чей это был смех. Наверное, не её. Её больше не было. Они снова вышли на танцпол — как будто между тем, как Кларк вжималась в плитку и тем, как свет софитов прорезал ей зрачки, не прошло никакого времени. Как будто мир просто взял и перемотался, как старое видео на плёнке, с хрустом и дёрганым гулом в динамиках. Теперь было громко. Слишком. Каждое движение резало по телу — но это было лучше, чем чувствовать изнутри. Лучше, чем вникать в то, что колотится в грудной клетке. Кларк танцевала так, будто пыталась выдрать из себя остатки мыслей. Голова откинута назад, пальцы впиваются в бёдра, музыка проникает сквозь кожу. Незнакомка была рядом — то сзади, то сбоку, то перед ней. Скользила, как змея. Опережала, толкала, прижималась, хватала за горло. Всё размыто. Свет. Стаканы, валяющиеся под ногами. Чьи-то руки — чужие — скользят по талии, она не уверена, её ли. Она смеётся. Хрипло. Злобно. По инерции. В какой-то момент — может, через десять минут, может, через час — Незнакомка снова поцеловала её. Не спрашивая. Не нежно. Аж зубы лязгнули. — Пошли, — прошептала она. И Кларк пошла. Такси пахло освежителем воздуха и чьими-то сломанными планами на жизнь. Они сели на заднее сиденье и молчали всю дорогу. Кларк — с распухшими губами, зажатая в углу, с дрожащими пальцами. Незнакомка — с полузакрытыми глазами, положив руку ей на бедро. Машина качала их, как в утробе. Всё плыло. Квартира была тесной, но дорогой. Кирпичная кладка, стекло и сталь. Полумрак, только лампа на кухне в углу — тусклая. Кларк не разулась. Прошла по паркету прямо в спальню. Девушка следовала за ней. На этот раз — без прелюдий. Без шуток. Без фраз, кроме одной: — Раздевайся, — сказала Незнакомка. И Кларк подчинилась. Не потому что хотела — потому что не хотела думать. Потому что внутри что-то вопило: ещё, сильнее, выбей из меня всё, сотри меня. Незнакомка зажала её руки над головой. Одна ладонь — на оба запястья. Другой рукой стянула с неё джинсы, небрежно, с усилием, срывая пуговицы. Кларк выгнулась, как натянутый лук. От холода. От злости. От нужды. — Тебе нравится, когда больно? — прошептала та, опускаясь ниже. — Мне нравится, когда реально, — ответила Кларк, сквозь зубы. Пальцы вошли в неё резко. Без подготовки. Без пощады. Она не закричала. Только стиснула зубы и упёрлась пятками в простынь. Простынь была чёрной. Плотной. Как чёртов мешок для тела. Незнакомка наклонилась, впилась в её грудь зубами. Потом — зубы на ключице. Укус. До крови. Кларк дернулась, но не оттолкнула. Она втянула воздух, как яд. Как кислород. Как оправдание. Потом поцеловала живот — как плевок. Как вызов. Как клеймо. Кларк вырвалась, села, сбросила с себя остатки одежды. Схватила её за волосы. Потянула вверх, заставляя посмотреть в глаза. — Сделай мне больно. Или уйди. Незнакомка усмехнулась. — Ты потрясающе выглядишь, когда разрушаешься. Она вытянула руку, снова сжала горло. На этот раз — сильнее. Кларк задохнулась. И застонала. Не от страха. От свободы. Пальцы, рот, ногти, бёдра — всё перемешалось. Положение менялось каждую минуту. Теперь Кларк сверху. Теперь внизу. Теперь она бьётся о спинку кровати. Теперь Незнакомка лижет ей бедро, оставляя следы слюны и зубов. Они трахались как чужие, которые больше никогда не увидятся. Которые хотят выбить из другого остатки тепла и выбросить в окно. — Громче, — прошептала та, — ты ведь хочешь, чтобы тебя услышали. — Я хочу, чтобы меня не осталось, — хрипло ответила Кларк. Схватка. Пот. Слёзы. Укус. Царапины на бёдрах. Кровь на простынях. И потом — кульминация. Не оргазм. А обрушение. Как будто кто-то выключил весь свет. Кларк лежала на спине, глядя в потолок. Её грудь вздымалась. Рядом — тело. Сильное. Горячее. Равнодушное. — Ну что, рок-звезда, — прошептала та, — хочешь третий акт? Кларк не ответила. Просто закрыла глаза. Она больше не была здесь. Не в этой комнате. Не в этом теле.

***

Утро пахло кофе и потом. И чем-то сладко-горьким. Забвением, наверное. Кларк проснулась от чужого тела — тёплого, раздетого, уверенно скользнувшего под простыню и прильнувшего к её спине. Губы Незнакомки прижались к плечу. Один поцелуй. Второй. Потом — чуть ниже. Грубо. Без нежности. Но не без желания. Кларк не отстранилась. Только тихо выдохнула и перевернулась. Липкая от пота, с разлохмаченными волосами, с красными следами на бёдрах. В этом свете она выглядела почти невинной. Почти — если не считать того, что губы её были припухшими, а между ног всё ещё саднило. — Доброе утро, рок-звезда, — усмехнулась та, проведя пальцем по груди Кларк до самого живота. — С чего ты взяла, что оно доброе? — проворчала Кларк, но не отстранилась. — Потому что ты ещё здесь. Кларк хмыкнула. Потянулась, положила ладонь ей на бедро, чуть сжала. Грязная, ленивая похоть снова скользнула между ними, как вторая простыня. — Ты ожидала, что я исчезну? — спросила Кларк, кусая губу. — Мм. Обычно такие, как ты, сбегают, даже не надев трусы. — А я — не такая? Та усмехнулась. Прильнула к ней, прикусила нижнюю губу, впилась поцелуем. Поцелуй был долгим, влажным, пахнущим ночью и чем-то острым, почти жестоким. Руки снова скользнули вниз — привычно, как будто не прошло и часа. Пальцы снова легли на бёдра, сжали. Грудь Кларк отозвалась болезненной вспышкой — от вчерашних укусов. Она застонала в губы. Ей было хорошо. Так хорошо, как может быть только в Аду, когда всё остальное — хуже. — Хочешь кофе? — пробормотала та, поднявшись, всё ещё голая. — Только если с гарниром, — усмехнулась Кларк, приподнимаясь на локтях. Через пару минут они уже сидели в постели — кружки дымятся, рядом на блюдце — свернутая стодолларовая купюра и аккуратная дорожка белого порошка. — Завтрак чемпионок, — хмыкнула Незнакомка, пододвигая зеркало. Кларк втянула носом, не дрогнув. Голову откинуло назад. Внутри — холодная вспышка, за ней — тепло, щекочущее нервы. Мир слегка накренился. В хорошую сторону. — Ну? — спросила она, лизнув губу. — Всё ещё считаешь, что я исчезну? Та усмехнулась, потянулась вперёд и оседлала её, держа кружку в одной руке. Поцеловала — медленно, с нарастающим давлением, языком, глубоко. Пальцы скользнули по животу, снова между ног, не спрашивая разрешения. Их колени коснулись чашки кофе, та качнулась, но не пролилась. — Я всё ещё считаю, что ты хочешь исчезнуть, — прошептала та, касаясь губами уха. — А я помогаю тебе в этом. Кларк засмеялась. Сухо. Низко. Задержала дыхание. Прижалась ближе. — Как тебя зовут? — выдохнула она. Не спрашивая. Не прося. Как вызов. — Это нам сейчас ни к чему. — Незнакомка усмехнулась, и посмотрела на неё с вызовом, поглаживая внутреннюю часть бедра. Незнакомка поцеловала её снова. Грубо, затягивая волосы, прижимая к себе. И это был не роман. Это была форма выживания.