Thorns and Crowns

Имоджен не спала. Точнее, она спала — урывками, с вырванными из сна ударами сердца и разлитыми по рёбрам волнами холода. Сны были короткими, тревожными, неуместно яркими: Кларк в чужой куртке исчезала за стеклянной дверью станции, Кларк курила, не оборачиваясь, Кларк стояла на карнизе, босая, с выжженным взглядом. Её лицо всё время было немного не тем: угол рта менялся, глаза становились шире, волосы — короче или темнее. И всё равно это была она. Квартира дышала пустотой. Имоджен снова стояла у двери Кларк. Ладонь на ручке, но она не открывала. Просто стояла. Слушала. Тишина. Тот самый сорт тишины, который вязнет между стенами, напитываясь вещами, запахами, невысказанным. На третий день её уже не обманывало — отсутствие шагов, света, лёгкого скрипа матраса, едва уловимого щёлканья зажигалки. Кларк не спала там. Кларк не возвращалась. Имоджен отняла руку и прислонилась лбом к дверной коробке. Осталась так, прикрыв глаза. — Где ты, — шепнула она. Вопрос не для Кларк. Для пустоты. Для стен. Для Бога, если он слушает. Сначала — да, она злилась. На этот бред с «Хватит уже разбирать меня по кускам. Я не твоя курсовая работа.», на её обрывистые взгляды у библиотеки, на то, как Кларк вывернулась и исчезла. Имоджен трижды подходила к этому с рациональной стороны — человек нуждается в дистанции, в пространстве, в молчании. Это не про тебя. Это не личное. Но на второй вечер, когда она вошла в комнату Кларк, включила свет и увидела всё нетронутое, как она оставила: зарядка всё ещё в розетке, куртка через спинку стула, тетрадь с загнутым уголком — она поняла. Это было уходом, не отдалением. Побегом. А на третий она начала бояться. Она писала ей. Сначала аккуратно: «ты в порядке?», потом настойчиво, потом просто: «ответь.» Без реакции. Только синяя галочка, иногда даже без неё. Она звонила. Первый день — раз. Второй — три. На третий день — с интервалом по часу. Никто не отвечал. Потом — отключён. Или сбрасывает. Или не хочет. И вот четвёртый вечер. Имоджен сидела на кухне. Чашка с чаем давно остыла. Лампочка под потолком гудела. Плита была выключена, но от неё всё равно шёл жар. Она не могла есть. Не могла читать. Не могла думать. Просто жить в этом незнании. Каждый скрип в коридоре заставлял её вздрагивать. Каждый шаг — замирать. Вдруг это она. Вдруг вернулась. Вдруг просто… Но не возвращалась. Никто не возвращается на четвёртую ночь, не предупредив, если только... — Прекрати, — сказала она себе вслух. Голос был чужой. Она оттолкнулась от стола, поднялась, прошла по коридору и снова оказалась у двери Кларк. Ручка холодная. Она не заперта. Они никогда не запирали. Имоджен медленно открыла. Комната была такой же, как утром, как вчера, как третьего дня. Запах табака в воздухе. Окно чуть приоткрыто. На подоконнике — её старая зажигалка. И всё же — ничего живого. Никакого следа дыхания. Только пустота, аккуратно оставленная человеком, который не собирался возвращаться. Имоджен села на край кровати. Чужой кровати. Прислонилась спиной к стене и обняла себя за плечи. Она не плакала. Её слёзы давно вышли. Осталась только немая паника — та, что ползёт из грудной клетки, липкая и злая, перекрывая горло. Что, если... Звонок в дверь. Резкий, громкий. В этой тишине — как выстрел. Имоджен замерла. Раз — два — три. Второй звонок. Она встала. Медленно прошла в прихожую. Заглянула в глазок. Мужчина. Высокий. Чёрное пальто. Шарф. Волосы — светло-русые, коротко стриженные. Стоял ровно, как будто не у двери, а на слушании в парламенте. Имоджен открыла. Он не улыбался. — Я ищу Кларк. Пауза. Он задержал взгляд. Имоджен оцепенела. Это был он. Отец Кларк. Они стояли молча. Имоджен держала дверь открытой, будто всё ещё решая — впускать ли. Хотя знала, что выбора нет. Он шагнул внутрь. Даже не огляделся. Просто прошёл вглубь, как в пустую церковь, где ничего не изменилось за последние десять лет. А потом — повернулся. И посмотрел на неё. — Ты знала, — сказал он негромко. Без знаков препинания в голосе. Просто — констатация. Имоджен качнула головой. Слишком резко. — Я… нет. То есть — я не знаю, где она. Она… — её голос сорвался. — Она исчезла. Он молчал. Имоджен сжала кулаки. — Четыре дня, мистер Гриффин. Четыре дня. Ни звонка, ни смс. Телефон выключен. В комнате — ничего. Ни одной сменной футболки, даже паспорт пропал. Я.. я правда не знаю. Я бы сказала вам, клянусь, если бы знала. Он прошёлся по кухне. Остановился у окна. Не отдернул штору — просто стоял, глядя в стекло, как будто в отражении мог найти ответ. — Знаешь, — начал он, тихо, с паузой. — Когда она была маленькой, она не могла уснуть без того, чтобы кто-нибудь сидел рядом. Даже если я приходил поздно ночью — она слышала дверь, вставала и шла на цыпочках через весь дом. Просто чтобы лечь рядом, не сказав ни слова. Я думал — пройдёт. Он посмотрел на Имоджен. — Не прошло. Имоджен отвела взгляд. У неё перехватило горло. — Она... она изменилась. После всего. После турнира. После Валенсии. — После себя, — отрезал он. — Не внешние обстоятельства. Не «Валенсия». Не «всё». Она. Он снова шагнул ближе. — И ты, Имоджен. Где ты была всё это время? — Я рядом. Я всегда была рядом. Только она... Имоджен замолчала. Потому что правда была похожа на предательство. Потому что она слишком долго молчала, слишком старательно закрывала глаза. Потому что иногда даже любовь — это трусость. Мистер Гриффин выдохнул и сел за стол. Достал из внутреннего кармана планшет. — Это список имён. Адреса. Те, с кем она была замечена последние три недели. По клубам. По вечеринкам. Одна из них — владелица апартаментов на Слоун-Стрит. Другой — студент, отчисленный с курса экономики за хранение наркотиков. Третий — фотограф. Модельный бизнес, мрак, грязь. Он протянул планшет ей. — Она не просто ушла, Имоджен. Она бежит в пропасть. Имоджен взяла устройство. Её руки дрожали. — Зачем вы пришли ко мне? — спросила она. Он поднял глаза. — Потому что, если она ещё хоть кому-то доверяет, хоть одному человеку в этом чёртовом мире, хоть одному, кроме себя — это ты. Имоджен не могла сказать ни слова, просто молча смотрела на отца Кларк. — Или ты предала её так же, как мы. Слова повисли в воздухе. Мягко. Почти устало. Но они ударили, как пощёчина. Имоджен медленно опустила планшет на стол — словно боялась, что сама разобьётся вместе с экраном. И заговорила. — Нет. Я не предавала её. Я не могла. Голос дрогнул. Она выпрямилась, будто собиралась пройтись по лезвию, которое он только что бросил к её ногам. — Я не знала, что делать. Всё стало… как-то слишком. Она вернулась — и с первого дня будто была в другом мире. Она отгораживалась. Имоджен сделала вдох. — Я пыталась, клянусь. Я сидела с ней ночами, когда у неё тряслись руки. Я прикрывала её перед профессорами, когда она не приходила на занятия. Я... Голос надломился. — Я любила её. Я люблю. Не как вы, не как, — она запнулась, не решаясь сказать дальше, — не как все эти одержимые фамилиями и медалями. Я просто… Плечи её задрожали. — Она — моя подруга. Мистер Гриффин молчал. Смотрел на неё с выражением, которое невозможно было прочитать — как если бы он считывал рентгеновский снимок, а не живого человека. — И вы тоже, — бросила она, — вы говорите так, будто это всё не ваша вина. Будто вы не знали, как сильно ей было больно. Как она сгорала под вашим взглядом на этих чёртовых ужинах. Имоджен шагнула ближе. — Где вы были, когда ей нужна была не стратегия, а просто кто-то, кто её услышит? Не контроль, не репутация — а кто-то, кто обнимет и скажет: «Ты не обязана быть идеальной, чтобы тебя любили.» Он смотрел на неё. Долго. А потом заговорил — ровно, медленно, с точностью хирурга: — Знаешь, что мне больше всего не нравится в людях вроде тебя, Имоджен? Он встал. — Вы думаете, что доброта — это всё, что нужно. Что объятия лечат травмы. Что я рядом» способно удержать человека, который тонет. Пауза была слишком долгой. — Но, если кто-то тонет — и ты не умеешь плавать, ты тонешь вместе с ним. Или бежишь звать взрослых. Он взял пальто со спинки стула. — А ты стояла на берегу. И плакала. Имоджен отпрянула, будто он ударил её. — Это нечестно. — Это правда. Он направился к двери. — Подождите, — её голос снова дрогнул. — Вы хотите, чтобы я помогла. Так дайте мне шанс. Скажите, где искать. С кем говорить. Вы ведь следили за ней, у вас есть адреса. Я поеду, я найду её. Я сделаю что угодно. — Почему? — Он обернулся. — Потому что я не могу жить, зная, что она могла умереть — а я даже не пошла за ней. Долгая, мучительная тишина. Потом он подошёл, достал из кармана тонкий бумажный конверт. — Вот один из адресов. Он положил его на комод. — Но не вздумай идти одна. Если она с теми, о ком я думаю — они не из тех, кто открывает дверь с улыбкой. Имоджен кивнула. Без слов. Лицо побелело. Он уже открывал дверь, когда вдруг остановился. — Я не знаю, в кого она превращается, — сказал он тихо, почти себе, и закрыл за собой дверь. Дверь захлопнулась с тем самым звуком, который всегда казался финальным — как в операх, когда герой выходит со сцены навсегда. Имоджен осталась стоять в коридоре. Не шевелясь. Не дыша. Потом она медленно повернула голову, уставившись на конверт. Он лежал на тёмном дереве, будто метка, вроде тех, что сжигают на коже клеймом. Слишком лёгкий, слишком невинный. Как предсмертная записка, как приговор. Имоджен подошла, взяла его пальцами, будто боялась, что бумага может обжечь. Распечатала. Внутри — листок с несколькими адресами. От руки. Строгий почерк — угловатый, холодный, выверенный. Мистер Гриффин даже в этом не позволил себе быть человечным. Она перечитывала адреса снова и снова. В попытке вычленить хоть что-то знакомое. Район. Заведение. Улицу. Всё казалось оторванным от её мира — от библиотеки, кампуса, лавочек в парке, где Кларк любила есть выпечку из студенческого кафе. От всего, что было «ими». Мир вдруг сжался. Как лёгкие под водой. Имоджен опустилась на край дивана. Пальцы сжали бумагу, как последний якорь. Впервые за все эти дни она позволила себе заплакать. Не слезами — нет. Это было что-то другое. Глубже. Словно все слова, которые она не успела сказать, вдруг прорвались наружу — и оказались пустыми, беспомощными, мёртвыми. — Где ты… — прошептала она в комнату. — Где ты, Кларк? Тишина. Только тик-так старых часов, которым давно пора было остановиться. В глазах жгло. Под рёбрами пульсировало что-то тревожное, неумолимое. Она схватила телефон — уже не помня, в какой раз. Сообщения. Пропущенные звонки. Всё в одну сторону. Всё в пустоту. «Я не злюсь. Пожалуйста, просто скажи, где ты.» «Ты в порядке?» «Просто дай знать, что ты жива. Этого достаточно.» Имоджен зажала ладонью рот. Глухо всхлипнула. Подумала: если бы она была мертва — ты бы почувствовала? Словно между ними всё ещё оставалась ниточка. И если та ниточка вдруг оборвётся — она поймёт. Но ниточка держалась. Пока. Она вытерла лицо рукавом. Встала. Принялась ходить по комнате — взад-вперёд, как в клетке. Мысли бились о стены черепа. Она должна что-то делать. Должна куда-то пойти. Позвонить кому-то. Не сидеть тут, как… как… Как виноватая. На стене висела их общая фотография. Кларк — с прищуром, как будто солнце било в глаза. Имоджен — рядом, ещё весёлая, ещё верящая, что близость — это навсегда. Она отвернулась. — Ладно, — сказала себе. — Ладно. Включила телефон. Открыла карту города. И стала добавлять адреса маршруты. Один за другим. На завтра у неё были пары. Эссе по Вирджинии Вулф. Коллоквиум. Репетиция кружка. Она пропустит всё. Потому что, если она что-то упустит сейчас — второго шанса может не быть. Имоджен сидела на полу у кровати, колени прижаты к груди, спина к стене. В квартире было неестественно тихо — даже отопление, казалось, шло беззвучно. За окном сыпался слабый снег, редкий и бессмысленный. Влажная серость стелилась по стеклу, и она не помнила уже, какой это по счёту вечер без Кларк. Ты ведь всегда гордилась тем, что чувствуешь людей. Что улавливаешь настроение. Что умеешь быть рядом — по-настоящему. И что? Под глазами жгло, но она не позволяла себе расплакаться снова. Не сейчас. У неё был план. Пусть хрупкий. Пусть наивный. Но план. Она же моя лучшая подруга. Она — моя Кларк. Я её знаю. Я должна знать. Она не может просто испариться. Она не могла бы… Имоджен обняла себя сильнее, ладонями зажимая локти. …она не могла бы не вернуться, если бы могла вернуться. Значит, не может. Это и было самое страшное. Не капризы, не игра в молчанку. Не драма. А реальная, почти осязаемая опасность. Тёмная, взрослая, липкая. Та, от которой волосы шевелятся на затылке. Та, которую не научили распознавать на семинарах по «современной поэзии как акту переживания». — Господи, — выдохнула она, и губы дрогнули. На полу рядом лежал выключенный телефон. Имоджен снова взяла его, и внимательно смотрела на отметки на карте. Первый адрес — клуб в Сохо. Второй — бар у старого рынка. Третий… Она даже не узнала это название. Но оно пахло бедой. Она поднялась. Накинула пальто. Не потому, что была готова — потому что иначе бы осталась сидеть здесь до утра, а потом ещё один день. А потом ещё. На тумбочке осталась записка, написанная Кларк несколько недель назад: «Ты покупаешь странное молоко. Оно как мыло.» Имоджен взяла её, сунула в карман. На всякий случай. Она надела капюшон, спрятала лицо. Снаружи было всё то же: ни людей, ни звуков. Снежная мука летела в лицо, липла к ресницам. Хорошо. Если ты решила играть в следопыта, Имоджен Роув — играй по-крупному. Она достала наушники, включила старый плейлист Кларк. Громкий, грязный, пульсирующий. Смешной выбор. Но если, где и искать — то в её мире. Клубы. Переулки. Запах дыма. Она вспомнила, как Кларк, бывало, заходила в квартиру в три ночи — с глазами, будто она держится на последней ниточке из всего каната, что был у неё в руках. Будто дом ей — не дом. Имоджен села в машину, завела мотор и плавно выехала с парковки, сжимая руль так, что побелели костяшки на руках. Пожалуйста, будь там. Или хотя бы… хоть какой-то след.

***

Имоджен нашла его не сразу. Пятая улица была чёрствой, неровной — здесь асфальт казался изношенным, как стоптанная обувь, а вывески торговали грязным светом, будто прятали суть за стеклом. Бар не имел названия — только выцветшие буквы, указывавшие, что ты почти пришёл, если не передумал. Она вошла. Внутри пахло влажной пылью и разлитым виски, хотя на вид — всё оставалось терпимо. Ничего не бросалось в глаза. Всё будто жило собственной, вялой, амнезийной жизнью, где каждое лицо — забытое, каждый жест — вторичный. Свет был жёлтым, почти тёплым. Почти. Он обволакивал так, будто ты был здесь раньше. Хотя не был. Имоджен застыла в дверях. Потом — пошла к бару. — Что-то заказывать будешь, принцесса? — голос бармена был уставшим, но не грубым. Он даже не посмотрел на неё. — Я ищу подругу, — начала она, подбирая интонацию, будто от этого зависело, сколько прав на существование ей тут дадут. — Была здесь два дня назад. Блондинка. Примерно мой рост. С… — она сглотнула. — С девушкой. Скорее всего шумно себя вели. Бармен усмехнулся, не отрываясь от стаканов. — А, та, которая чуть не устроила порно шоу прямо на танцполе? Да, было дело. С брюнеткой, вроде. Имоджен напряглась. — Брюнетка? Ты знаешь её? — Я что, их паспорта проверяю? — он хмыкнул. — Но нет. Она не местная. Та, другая, да… приходила сюда пару раз. Всегда в разное время. Одна. Или не одна. Но в последний раз… Он бросил на Имоджен косой взгляд. — В последний раз она выглядела так, будто хотела исчезнуть. Понимаешь? Имоджен не сразу ответила. Просто кивнула. — А потом? — Потом? — Бармен пожал плечами. — Ушли вместе. Наверное, в ту сторону. — Он махнул рукой в сторону аварийного выхода. — Вряд ли в такси. Имоджен на мгновение сжалась изнутри. Она не могла — не хотела — представлять, что за «вместе» это было. Или, где она сейчас. Или с кем. Но уцепилась за улицу. За направление. За шанс. — У тебя камер нет? — Камер? — Бармен захохотал. — Девочка, если бы тут были камеры, половина постоянных клиентов давно бы сидела. Я что, похож на идиота? Имоджен кивнула. Уже не слушая. Мимо стен, где штукатурка отползала, как старая кожа. Мимо танцпола, который будто дышал — вяло, устало, но всё ещё жил чем-то, что когда-то называлось свободой. Она была здесь. Она оставила себя здесь. След, запах, фантом. Имоджен вышла через тот самый задний выход. В переулок, где пахло гнилью и табаком. На асфальте валялась бутылка, осколки света и пара пятен, на которые не хотелось смотреть. Она огляделась. Остановилась. Посмотрела на стены, как будто те могли что-то рассказать. И пошла. Вдоль переулка. За призраком, у которого не было имени. Только знакомый смех, который всё ещё звенел в ушах, будто из другой жизни

***

Имоджен держала руль обеими руками, слишком крепко, чтобы это было безопасно. Костяшки пальцев побелели, хотя машина — аккуратная, новая BMW, которую отец подарил на поступление в университет, — плыла по трассе на очень мягко. Пейзаж за окном менялся: от выцветших деревень до пригорода Лондона, где здания росли ввысь, как будто тянулись к власти, не желая оставаться просто фоном. На навигаторе было три метки. Первая — клуб в Сохо. Пять разных имён, двенадцать звонков, пара допросов на месте. Почти ничего. Кларк там была. С ней — кто-то ещё. Незнакомая. Слишком гладко. Слишком мимо. Имоджен скептически хмыкнула, пробивая себе путь сквозь поток машин. Клуб — это туристическая мясорубка. Где блондинка может затеряться в десяти таких же блондинках. И всё-таки, если бы это был последний адрес… если бы не было другого выбора… Но выбор был. И третий адрес — апартаменты на Слоун-стрит — звучал… слишком хорошо. Слишком неправдоподобно. Она свернула. Повернула. И уже через двадцать минут медленно каталась по Кенсингтону, вглядываясь в фасады, как будто искала не окна, а смысл. Слоун-стрит выглядела так, как будто здесь даже время шло с разрешения. Огромные окна с резными наличниками, витрины дизайнерских бутиков, в которых всё блестело, но ничего не кричало. Улицы были настолько чистыми, что казались вымышленными. Дворецкая роскошь, не нуждающаяся в рекламе. Здесь жил старый капитал, тот, который не показывают в Instagram — только в завещаниях и соглашениях на миллиард фунтов. Имоджен припарковалась у белого здания с классическими колоннами и вырезанным в камне номером. Не нужно было даже сверяться с картой — это место само бросалось в глаза. Не как адрес — как заявление. Здесь? Кларк была… здесь? Имоджен едва не рассмеялась. Отчаянно. Зло. Она знала, на что та была способна — но здесь? С её образом жизни, с её распадами, с её бессонными ночами и бессмысленным высокомерием — Кларк в этом мире выглядела бы как пьяная Медея в храме финансовых богов. Но телефон молчал. И только метка на карте горела назойливым синим. Она вышла из машины. Парадная — с коваными решётками, дубовой дверью и камерой под козырьком. Всё — строго, молчаливо, отточено. Уголок другого Лондона. Того, где все друг друга знают. Или притворяются, что знают. — Что ты здесь делаешь? — раздался сзади голос. Имоджен обернулась. Старушка. Элегантная, в сером кашемировом пальто и с лакированной сумкой, которая стоила, вероятно, как всё авто Имоджен. Смотрела — не враждебно. Но так, как смотрят на незваных гостей. — Простите? — Я говорю, что ты здесь делаешь? — повторила та. — Ты уже полчаса осматриваешься, как будто планируешь кражу. Если не объяснишься — вызову полицию. Имоджен собралась. Голос — ровный, вежливый. Но твёрдый. — Я ищу подругу, — сказала она. — Молодая девушка. Блондинка. Была здесь. Возможно, с другой девушкой. Брюнеткой. Очень… заметной. Старушка прищурилась. Затем — недовольно качнула головой. — А-а. Эти. Да, они были. Три или четыре раза. Шумные. Пьяные. Одна из них чуть не вывалилась из подъезда, держась за перила. Я вызывала охрану. — Когда это было? — Имоджен шагнула ближе. — Последний раз… дня три назад. Или четыре. Я плохо сплю. Слышу всё. Та, блондинка, смеялась так, как будто ей не было страшно. А это подозрительно, знаете ли. Здесь все немного боятся. По крайней мере, знают, где находятся. Имоджен поблагодарила, и повернулась обратно лицом к зданию. И она осталась стоять. Перед этим домом. Перед местом, где Кларк была — и ушла. Возможно, с той самой брюнеткой. Возможно, не в ту сторону. Возможно, ещё глубже. Старушка, уже сделав шаг в сторону, вдруг обернулась, глядя поверх очков: — Если ты её подруга… — Она замялась, словно что-то соображая. — Скажи ей, чтобы больше не приводила сюда этих… шумных. Это не место для таких. Имоджен сдержалась. Слова застряли где-то между грудной клеткой и горлом. — Таких? — Таких, которые пьют прямо на капоте чужих машин и кричат, как на футбольном матче, в три часа ночи. — Голос женщины стал раздражённым. — Пусть возвращаются в свои клубы и бродячие притоны. Или хотя бы не снимают квартиру в доме с приличными людьми. Она ещё что-то говорила — что-то про общество, молодёжь, деградацию нравов, — но Имоджен уже не слушала. Всё внимание было на окне третьего этажа. Шторы там были не задернуты. Слабый неон от вывески на углу отражался в стекле, вырезая в темноте тень — человеческий силуэт, будто присевший у подоконника. Или ей это только показалось? Она не сразу заметила тёмный проход сбоку — отдельный, служебный, ведущий к задней части дома. Туда, где мусор выносили рано утром, и откуда курьеры с покупками исчезали, будто по команде. Туда, где, по слухам, когда-то жили прислуга и водители. Сейчас — странная глухая тишина. Имоджен шагнула ближе, сжимая телефон в ладони. Казалось, это место отказывалось быть осязаемым — как сон, в который вкралась ошибка. Сердце билось слишком громко — глухо, как шаги в пустом коридоре. — Я серьёзно, девочка! — крикнула старушка уже издалека. — Убирайся, пока я полицию не вызвала! Её пальцы дрожали, когда она доставала телефон и вновь проверяла адрес — будто могла ошибиться. Но это был он. Именно этот. «Если они всё ещё здесь, то прячутся. Или… не хотят быть найденными.» Может быть, всё зря. Может, Кларк уже уехала. Или — ещё хуже — она внутри, но ей всё равно. Имоджен медленно отступила, не переставая вглядываться в окна. Слабая надежда — такая зыбкая, почти детская — всё ещё шептала: выйди. просто выйди ко мне. пожалуйста. Но окно наверху оставалось пустым. Она развернулась. Подошла к машине. Дверь хлопнула тяжелее, чем она хотела. На мгновение — всего лишь на одно — ей захотелось ударить кулаком по рулю. Или по стеклу. Или хотя бы по себе. Но она только включила фары. Молча. И осталась сидеть. Фары резали тьму, освещая пустую улицу, дорогие фасады, и этот дом — слишком красивый, слишком безразличный. Слоун-стрит молчала. И в этом молчании было больше страха, чем в грязных клубах и бессонных переулках. Если она была здесь… Значит, кто-то заплатил. И это уже не просто запой. Это — чей-то проект. И снова — не имя. Не лицо. Только тень. И всё более ясная догадка, что это не Кларк заблудилась. Её вели.