Заметки о красивых мужчинах Клуба Романтики

— Ты собрала вещи? Т/И? — Анна окликает тебя, но не получив ответа, подходит ближе. Одежда разбросана по полу и кровати, а рюкзак все еще пуст — на сборы тут и намека нет, — Т/И? Ты сидишь на кровати, прямо на каком-то платье, скрестив ноги по-турецки и смотришь куда-то в стену. Произошедшее накануне никак не может отпустить — ритуал, монахи, отродья, Борис. На последнем сердце ухает вниз; слишком сложно переварить такой конец. Могла ли ты что-то изменить? — Я… еще нет, — отводишь взгляд, не желая даже минимально поддержать диалог, — извини, но я не очень хочу это обсуждать. — Хорошо, — девушка кивает, с легкой жалостью глядя на поникшие плечи подруги, — мы скоро выезжаем. Поторопись. Анна выходит, и ты наконец даешь волю слезам. Внезапно нахлынувшие чувства подобны цунами, что сносит все на своем пути. Тебе хочется разорвать каждого члена этого проклятого Ордена на мелкие кусочки. Ротков был на грани, но каким-то чудом уцелел. «Чудо» — что значило это слово для жителей города? Церковь и освобождение от зла? Местные до последнего хотели попасть в общий котел и отправиться следом за своими монахами? Уезжать не хотелось. За такой короткий срок Ротков успел стать домом, которого раньше у тебя не было. Хотелось ли идти дальше и вернуть свои воспоминания? Наверное, в какой-то степени этого и боялась. Раньше ты всегда была одна, но нахождение в Отряде поменяло все в корне. Продуваемая на всех ветрах, но такая уютная комнатка; совместная готовка с Ноа, почти всегда кончавшаяся перепалкой; расшифровка книги под мерцающим светом ГХИС; вечера в библиотеке Бориса и румяная Люба, готовая накормить от пуза; чарующее безмолвие морозной зимы, которое не собиралось заканчиваться. Ты любила зиму.

А еще тебе нравилось смотреть, как смеется Борис. Жмурится словно кот на солнце.

Все, что касалось Романова, было сокрыто от посторонних глаз. Ты помнила удивленные лица членов Отряда и немой вопрос, застывший на их губах — от этих воспоминаний становится больно. Переводишь взгляд на разбросанную одежду и напрягаешь слух, чтобы уловить происходящее в поместье; слышно лишь Ноа и Лестера, которые опять что-то не могут поделить. Значит, еще есть время. Ты медленно сползаешь на пол, запихивая первую попавшуюся кофту в рюкзак. Мысли уходят к вашему первому и последнему поцелую. Что он значил для Бориса? А для тебя? Отпихиваешь рюкзак ногой, плюхаясь на кровать — лицом зарываешься в подушку и стараешься дышать ровнее. Книга лежит рядом, на столе, но к ней ты не притрагиваешься уже третий день. Попросту не можешь. Нужно идти дальше, распутать этот чертов клубок из миллиона вопросов; но ты не можешь. Будто разом выключились все чувства, и ничего не имеет значения. Знаешь, что нельзя так делать, и все равно делаешь себе еще больнее. Вспоминаешь те редкие минуты, что вы провели вместе. Дыхание постепенно выравнивается, становясь все более поверхностным — ты проваливаешься в густую тьму сновидений. Барахтаешься в липких пальцах страха, медленно сжимающего горло. Но тьма расступается. Ты стоишь на берегу, с тревогой вглядываясь в силуэт чуть поодаль. Он приближается. Вскрикивая, прижимаешь ладонь ко рту и делаешь шаг назад. Борис успокаивающе улыбается и протягивает руку. — От-откуда ты? — невнятно произносишь ты, цепляясь за его руку, как за спасательный круг, — где мы? — Не жалей меня, Т/И, — ласково проговаривает Романов, будто игнорируя твой вопрос, — и не плачь из-за меня, прошу. — Легко тебе говорить, — злишься, — сам откинулся, а мне теперь разгребать этот ушат навоза. — Это был закономерный итог, — голубые глаза теплеют, — я лишь жалею о том, что втянул в это тебя… — А теперь слушай сюда, — ты прищуриваешься. Тщательно подбираешь слова, чтобы как можно яснее донести свою позицию до мужчины, — я не знаю, где ты. Но раз ты где-то есть, то вряд ли насмерть. Не могу же я сходить так с ума… — последнее бормочешь едва слышно, больше для успокоения себя. — Я заслужил это за всю боль, что принес вам. Тебе, — Борис кривится, и красивые черты лица его искажаются глубокими морщинами. Но вместе с тем Романов не отпускает твою руку, только крепче прижимая к сердцу. — Я вытащу тебя, чего бы это мне не стоило, — срывается с твоих губ то, что никому больше не рассказала бы, — я найду тебя, Борис. — Не говори так, — Романов грустно усмехается, — иначе буду ждать тебя. Надеяться на что-то. — Лучше надейся, — льнешь к нему, судорожно цепляясь пальцами за рубашку. Это не может быть сном — просто не может. Иначе здесь был бы совсем другой разговор и далеко не столь безобидные прикосновения. — Тогда не задерживайся, пожалуйста, — Борис целует тебя в макушку и обнимает еще крепче. — Если бы это был сон, мы бы переспали, верно? — необдуманно ляпаешь ты, вызывая у мужчины удивление. Романов мягко приподнимает твой подбородок пальцами и оставляет едва ощутимый поцелуй на губах. — Это не сон, Т/И. Я буду тебя ждать.