7 minutes in heaven

***

Дни тянулись друг за другом, сливаясь в череду одинаковых, наполненных тревожными озарениями суток. Лэйн работала над книгой, и теперь ей стало ясно окончательно и бесповоротно: ей самой предстоит предстать перед Отцом Лжи. Она была избранной, ключом, живым инструментом в этой апокалиптической игре. Но природа этой избранности оставалась для неё туманной и пугающей — была ли она оружием, жертвой или чем-то третьим? Тем вечером в лаборатории царила привычная гнетущая атмосфера. Донован, погружённая в документы, исписывала бланки отчётов резкими, энергичными штрихами. Лэйн сидела напротив, склонившись над древним фолиантом, но её внимание было приковано не к пожелтевшим страницам, а к женщине по ту сторону стола. Она сверлила профессора глазами, впитывая каждую деталь: напряжение в плечах, игру света на острых скулах, легкую тень усталости под глазами. Донован давно заметила эти мимолётные, но настойчивые взгляды, наполненные странной смесью восхищения, страха и голода. Она чувствовала их на себе, как физическое прикосновение, но внутренне никак это не комментировала, словно игнорируя назойливую муху. Наконец, с сильным, раздражённым щелчком отложив ручку, она закончила отчёт. Резко поднявшись, она подошла к Лэйн. Её тень накрыла девушку и её записи. — Показывай, что там у тебя. Уже много времени прошло, есть хоть что-то стоящее? — её голос был ровным, но в нём слышалась усталость и нетерпение. — Да, — коротко ответила Лэйн и придвинула ей свой исписанный блокнот. Донован оперлась о стол ладонями, слегка наклонившись. Пока её пронзительный взгляд бегал по строчкам перевода, Лэйн смотрела на неё. Она наблюдала, как серебристые пряди выбиваются из строгой причёски и свисают вдоль щеки, как безупречно сидящая рубашка слегка оттопыривается на плече, как сужаются зрачки, выхватывая важную информацию. — Покажи мне этот кусок, — женщина указала изящным, но сильным пальцем на сложный абзац в открытой книге, испещрённый особенно витиеватыми символами. Лэйн поднялась со стула. Сердце заколотилось где-то в горле. Она медленно протянула руку и накрыла своей ладонью руку профессора, лежавшую на столе. Кожа Донован была прохладной. Лэйн нежно направила её палец к нужной строчке перевода в блокноте, ощущая под своими пальцами тонкие кости и скрытую силу. Касание длилось всего мгновение. Когда она отпустила, Донован уже повернула к ней голову. На её лице застыло озадаченное, откровенно раздражённое выражение, одна бровь была насмешливо приподнята. — Что ты делаешь? — её голос прозвучал как удар хлыста, холодно и отстранённо. — Ничего. Просто показала, как вы и попросили, — Лэйн позволила себе небольшую, почти незаметную улыбку, чувствуя, как по её щекам разливается предательский румянец. Профессор ничего не ответила. Она молча, с резким движением, закрыла блокнот, словно захлопывая нежелательную тему для разговора, и вернулась к своему рабочему месту. Воздух в лаборатории стал густым и тяжёлым, будто перед грозой. — Сделаешь копию записей и принесешь мне завтра, — отчеканила Донован, не глядя на неё, уставившись в свои бумаги. — Продолжай работать из своей комнаты. Но это не значит, что я не буду за тобой следить, чтобы ты ничего не натворила. — Почему я не могу продолжить работу здесь? — голос Лэйн дрогнул, выдавая искреннее, детское расстройство. Донован резко подняла на неё глаза. — У меня важные исследования и дела, и я не могу нормально концентрироваться, когда ты пилишь меня взглядом, — она выдохнула эти слова с отчётливой ноткой усталого раздражения. — Что ты хочешь разглядеть? Мою совесть? Её там нет. Иди к себе. — Последняя фраза прозвучала как финальный, не терпящий возражения приговор. Лэйн молча собрала свои вещи — книгу, блокнот, ручки. Её руки слегка дрожали. Она чувствовала себя так, будто её публично вытолкали за дверь, указав на её место. «Пилишь меня взглядом». Значит, она всё-таки добилась своего — Донован не просто замечала её, она ощущала её присутствие настолько остро, что это мешало работе. В этом был горький триумф. Сжимая драгоценные материалы в руках, Лэйн вышла из лаборатории. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Она прислонилась к холодной стене коридора, пытаясь перевести дух. Изгнание было болезненным, но маска абсолютного контроля профессора на мгновение дрогнула. Теперь её мир снова сузился до четырёх стен её комнаты. Но для Лэйн это была новая стадия их игры. Донован оттолкнула её, чтобы сохранить дистанцию, но этим лишь сильнее привязала к себе. Потому что теперь Лэйн знала: её присутствие имеет вес. Оно способно влиять на ту, кто считала себя неуязвимой. И мысль о том, что Донован будет за ней следить, больше не пугала, а согревала. Значит, она всё ещё в её поле зрения. Значит, игра ещё не окончена.

***

Лэйн стояла в душевой, завернутая в тонкое, грубое полотенце. Влажный воздух плотно висел в кабинке, но её бил озноб. В пальцах, белых от напряжения, она сжимала лезвие, извлеченное из бритвы. Острый холодок металла был единственным ясным ощущением в тумане душевной боли, что сжимала её горло и застилала глаза. Она хотела заглушить внутреннее кровотечение внешним. Или просто хотела почувствовать что-то настоящее, острое, отличное от всепоглощающей, унизительной влюбленности. Или, что было страшнее всего признать, она отчаянно надеялась привлечь внимание профессора, вынудить её хоть на каплю жалости. Но разве Донован способна жалеть? — пронеслось в голове. Ответ был очевиден. Лэйн горько усмехнулась в пустоту и провела первым, робким лезвием по худощавому запястью. Затем еще один раз, уже увереннее. На бледной коже проступили алые бусины, и странное успокоение смешалось с болью. Она села на скрипящую деревянную скамью, задрала полотенце. Теперь бедро. Одна полоска, вторая… Лэйн поджала губы, впиваясь в них зубами. Больно. Наконец-то она что-то чувствовала. Внезапно дверь в душевую с скрипом отворилась. И снова Донован. Словно судьба, насмехаясь, сталкивала их в самые неподходящие моменты. Или, возможно, она пришла с единственной целью — довести начатое Лэйн до логического конца и навсегда избавиться от назойливой проблемы. Лэйн проигнорировала её появление, продолжая. Но Донован стремительно подошла и с силой ударила её по руке. Лезвие со звоном выскользнуло и упало на кафель. — Убогая привычка слабых, — процедила она сквозь зубы, и в её голосе звучало не столько презрение, сколько холодная, безжалостная констатация факта. Женщина резко оторвала несколько клочков грубой туалетной бумаги и прижала их к запястьям Лэйн, её движения были резкими, точными. Затем она присела на корточки, и, придержав задраное полотенце, с тем же безразличным упорством приложила бумагу к порезам на ноге, прижимая её пальцем. Лэйн почувствовала, как по телу пробежала странная, предательская волна возбуждения от прикосновения профессора к её голой коже. — Это отвлекает от настоящих задач, — сказала женщина, поднимаясь. Она закурила, не глядя на Лэйн. — Я не собираюсь смотреть, как ты разрушаешь себя из-за глупых капризов. Ты мне нужна в деле, а не на больничной койке. — она выдохнула струйку дыма. — Сломай её, а не себя, поняла? — её взгляд, тяжёлый и пронзительный, впился в глаза девушки. Лэйн кивнула, и на её губах дрогнула улыбка. Её услышали. Ей ответили. — Чего ты хотела этим добиться? — Хотела почувствовать что-то другое. Не то, что испытываю сейчас… сейчас больнее, — призналась девушка, и в её голосе прозвучала слишком обнажённая искренность. Донован молча подошла вплотную и схватила её за подбородок, сжимая так сильно, что кости затрещали, заставляя Лэйн смотреть прямо в свои ледяные глаза. Другой рукой, в которой тлела сигарета, она убрала пропитанную кровью бумагу с ноги и прислонила раскалённый кончик к свежим порезам. Шипение плоти смешалось с содроганием Лэйн. Она стиснула зубы, в глазах потемнело от боли. — Достаточно больно? — спросила профессор, и в её голосе наконец прорвалась настоящая, неконтролируемая ярость. Она резко убрала руку. Лэйн, через силу выдыхая воздух, снова улыбнулась. — Да, спасибо. Профессор схватила её за порезанное запястье и потянула на себя. — Пошли, — приказала она коротко. И Лэйн, счастливая от этой внезапной, жестокой заботы и ноющей боли, шла за ней, чувствуя, как боль и влюблённость сплелись в один тугой, неразрывный узел. Донован привела её в больничный комплекс и усадила на кушетку. Она больше не разговаривала. Её лицо было каменной маской сосредоточенности. Она достала перекись, вату и принялась обрабатывать порезы Лэйн. Девушка чувствовала странную, изощрённую победу. Она получила её внимание. Её прикосновения. Новую порцию холода и снисхождения. Донован обмотала раны бинтами, и её пальцы, такие резкие минуту назад, теперь двигались с почти хирургической осторожностью, особенно когда она касалась её ноги. Лэйн чувствовала пульсацию внизу живота — отвратительную и сводящую с ума смесь боли и возбуждения. Когда профессор закончила, она выпрямилась и холодно бросила: — Будешь жить у Анны. Ещё раз увижу — добью самостоятельно. Ты меня поняла? Лэйн кивнула, глядя на неё широко раскрытыми глазами. — Я поняла. Больше не буду. — Иди к Анне. Или тебя провести, чтоб не было соблазна ослушаться? — спросила Донован, и в её интонации было не разобрать — насмешка это или чистая агрессия. — Я не посмею вас ослушаться. Но… вы проведите, — тихо попросила Лэйн. Женщина на долю секунды закатила глаза, будто отводя взгляд от самого раздражающего зрелища на свете. Она снова взяла Лэйн за предплечье и повела за собой по коридорам. — Спасибо вам, — пробормотала Лэйн. — У меня только один криптограф. Я обязана тебя беречь, — сухо ответила профессор, не глядя на неё. — А если бы я не была криптографом? — спросила Лэйн, поворачивая голову к женщине. Донован на мгновение замедлила шаг. Ответ был тихим и безжалостно честным: — Тогда бы до этого не дошло. «Значит, в этом и есть весь смысл. Вся я — лишь функция. Криптограф. Расшифровщик древних текстов. Если бы не эти проклятые символы, которые больше никто не может прочитать... Если бы не эта книга... ты бы даже не взглянула в мою сторону. Я была бы просто одной из многих. Ещё одним бледным лицом в толпе выживших, кого ты посылаешь на задания и чьи имена даже не запоминаешь. Ты не знала бы, как меня зовут. Не подошла бы тогда в лаборатории. Не смотрела бы на меня с этим раздражением и... интересом. Никаких разговоров на балконе. Никакого прикосновения к моей руке. Никакого лезвия, выбитого из пальцев. И вот этого... вот этого ничего.» Она украдкой взглянула на профиль Донован, на её сконцентрированное, отстранённое лицо. «Вся моя боль, всё моё безумие, эта пытка быть рядом и не иметь возможности прикоснуться — всё это существует только потому, что я могу переводить мёртвые языки. Моя любовь родилась и мучается только благодаря моей полезности. Я — игрушка, которая по глупости влюбилась в свою хозяйку. И она... она лишь охраняет ценный актив. «У меня только один криптограф». Не «я беспокоюсь за тебя». «Я обязана тебя беречь», как берегут уникальный, незаменимый прибор. И если бы я была просто Лэйн... просто девушкой...» Они подходили к двери Анны. Лэйн чувствовала, как внутри у неё что-то окончательно и бесповоротно ломается, превращаясь в острый, холодный осколок. «...тогда бы до этого действительно не дошло. Потому что не было бы ничего. Ничего, кроме безразличия. И, возможно, это было бы милосерднее, чем эта адская милость — быть нужной, но не желанной. Быть важной, но не любимой. Быть единственной, но при этом оставаться абсолютно одинокой в центре её вселенной.» Это осознание было больнее любого лезвия, любого ожога от её сигареты. И в тот миг, прежде чем дверь распахнулась, Лэйн поклялась себе, что больше никогда не позволит себе забыть эту простую, убийственную истину. Она — функция. И её страдание — всего лишь побочный эффект от её полезности. Они дошли до комнаты. Донован распахнула дверь и чуть ли не втолкнула девушку внутрь. — Анна, у тебя гости. Пусть поживет у тебя пока. И глаз с неё не спускай, чтоб больше вены не резала, — бросила Донован и, не дожидаясь ответа, резко захлопнула дверь. Щелчок замка прозвучал как последнее слово в этом болезненном диалоге. Лэйн осталась стоять посреди комнаты, чувствуя на коже жгучую боль от порезов и прикосновений, а в душе — ледяной холод тех слов, что были страшнее любого лезвия. Она добилась внимания, но цена оказалась куда выше, чем она могла представить.