7 minutes in heaven

***

— Я дам тебе выбор. Сделать так, как я скажу, и жить спокойно... или всё равно сделать так, как я скажу, а после сгнить где-нибудь под обрывом, — голос профессора Донован был ровным, без эмоций. Она стояла перед Лэйн в полумраке лаборатории, её высокая фигура отбрасывала длинную тень, накрывавшую девушку. — Выборы такие же милосердные, как и ваша политика, — усмехнулась Лэйн, стараясь скрыть дрожь в коленях. Она ещё не понимала, что Донован собиралась ей предложить, но привыкла ожидать худшего. — Что-то в тебе цепляет, — продолжила профессор, доставая сигарету и прикуривая её от газовой горелки на столе. Дымок заклубился в stagnant воздухе. — Вечно ходишь неприкаянная, с кислой миной, но аж руки чешутся, как не посмотрю на тебя — так и хочешь вступить в бой. Интересный контраст. — Её глаза, холодные и аналитические, скользнули по Лэйн, будто изучая редкий, незнакомый штамм бактерии. «Цепляет… Все же я ей хоть как-то интересна», — пронеслось в голове у Лэйн, и от этой мысли сердце ёкнуло с болезненной надеждой. — Сгнить под обрывом я бы не хотела, — голос Лэйн прозвучал тише, чем она хотела. — Тогда сделай всё, чтобы жить спокойно. Зря трогать тебя у меня желания нет, — Донован сделала неглубокую затяжку. — Я открою тебе одну тайну, но с этого момента ты перестаёшь быть частью отряда. Теперь будешь переводить книгу лично для меня. Поняла? — В её голосе зазвенели стальные, не терпящие возражения нотки. Лэйн молча кивнула. Деваться было некуда. Но сквозь страх пробивался странная, тёплая радость — теперь они будут работать вместе. Ближе. Рассказ Донован об «Адаме», об отродьях и природе бессмертных был ошеломляющим. Он звучал настолько логично и безумно одновременно, что Лэйн невольно восхитилась проницательностью профессора. Но в какой-то момент поток информации перестал восприниматься. Лэйн ловила себя на том, что уже не вникает в смысл, а просто разглядывает резкую линию скулы Донован, игру света на её безупречно гладких, серебряных волосах, то, как облегающая тёмная водолазка подчёркивает стройность её фигуры. — Какая-то ты заторможенная, — внезапно отрезала Донован, прерывая свой монолог. — Успеваешь переваривать? — её взгляд стал пристальным, испытующим. Лэйн сглотнула и поспешно кивнула, заставляя себя сосредоточиться. Профессор продолжила, но Лэйн уловила в её голосе лёгкую, почти неуловимую ноту раздражения. Закончив, женщина откинулась на спинку стула. — Такой предыстории достаточно для перевода? — на её губах играла та самая, колкая ухмылка, что сводила Лэйн с ума. — Да, — прошептала Лэйн, чувствуя, как горит лицо. — Да не бойся ты так, — Донован фыркнула, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее потеху. — Трясёшься как осиновый лист. Сходи на склад за сухпайком, нормально поешь. Но не задерживайся. Будешь работать у меня. — Хорошо. Лэйн поднялась, её ноги были ватными. Она уже почти дошла до двери, когда голос профессора снова остановил её, холодный и чёткий, как удар кинжала об лёд. — И ещё. Расскажешь кому-нибудь — убью. Не пожалею ни твои способности, ни милого личика. Свободна. Она взмахнула рукой, отводя взгляд к монитору, и Лэйн вышла, оставив за спиной гулкую тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов и тихим шипением её собственной, запутанной крови. Дверь захлопнулась, и Лэйн прислонилась спиной к стене возле двери, пытаясь унять дрожь. Не от страха — хотя и его было предостаточно. Это была дрожь от осознания, что она только что шагнула через невидимую черту. С одной стороны — что она стала заложницей чужой, безжалостной игры. С другой — пьянящее чувство избранности. Она больше не была частью безликой массы выживших. Теперь у неё был секрет. Секрет, который она будет хранить для неё. Они были связаны этим. Она побрела по пустынному коридору, её шаги отдавались эхом. Слова Донован звенели в ушах: «Цепляет… Интересный контраст…» Они обжигали и манили одновременно. Это была не похвала и не признание. Но для сердца, годами питавшегося крохами её внимания, и этого было достаточно, чтобы устроить пир. На складе дежурный, хмурый мужчина, молча протянул ей стандартный сухпаёк. Лэйн взяла его, не глядя, и вышла обратно в коридор. Она не пошла в столовую, где собирались остальные. Вместо этого она нашла укромный уголок на заброшенной лестничной клетке и опустилась на холодную бетонную ступеньку. Развернув упаковку, она машинально отломила кусок пресной питательной плитки. Еда казалась безвкусной, как картон. Её мысли были там, в лаборатории. Она вспоминала, как свет падал на профиль Донован, очерчивая её высокие скулы и упрямый подбородок. Вспоминала, как пахло в той комнате — озоном, химикатами и её дорогими, чудом уцелевшими духами с нотками дыма и кожи. «Лично для меня». Эти слова были и приговором, и наградой. Она была изолирована от отряда, от Анны, от любого намёка на нормальное человеческое общение. Но разве её сердце не было изолировано уже давно? Оно давно принадлежало Донован, и теперь эта связь лишь закрепляла это рабство. Она смотрела в пустоту, и на её губах дрожала странная, горькая улыбка. Она боялась Донован, её безжалостности, её ледяного расчёта. Но ещё сильнее она боялась того дня, когда профессор может решить, что необходимость в ней отпала. И тогда её ждал тот самый обрыв. Но пока… пока она была нужна. Пока её ум, её знание языков было тем крючком, который зацепил внимание профессора. И это, как ни крути, наполняло её тёплой, ядовитой надеждой. Может, работая рядом, день за днём, она сумеет стать чем-то большим? Чем-то большим, чем инструмент. Чем-то большим, чем «интересный контраст». Она закончила есть, скомкала упаковку и сунула в карман. Поднявшись, она почувствовала странную решимость. Она пойдёт на этот риск. Она примет её правила. Потому что альтернатива — жизнь в мире, где Донован снова станет далёкой, недосягаемой звездой, — была для Лэйн хуже любого обрыва. Она спустилась по лестнице и направилась обратно к лаборатории. Её тянуло туда магнитом. К её личной пытке и её единственному спасению. Завтра она начнёт перевод. А сегодня… сегодня она будет просто стоять где-то рядом, дыша одним с ней воздухом, и этого будет достаточно, чтобы оправдать любое будущее предательство и иную боль. И она не променяла бы её ни на что. Она вернулась. Лаборатория погрузилась в ещё более глубокий полумрак, лишь над столом Донован горела одна-единственная лампа, отбрасывая резкие тени. Профессор, не отрываясь от монитора, молча указала ей жестом на стул в противоположном конце длинного стола. Этот стол, заваленный приборами и чертежами, казался физическим воплощением пропасти, что разделяла их. Лэйн кивнула и послушно устроилась на указанном месте. Расстояние было таким, что она могла разглядеть мельчайшие детали, но при этом чувствовала себя на другом конце галактики. Она достала книгу в потёртом переплёте, свой блокнот с уже пожелтевшими от частого использования страницами, разложила заметки. Попытка структурировать работу была тщетной — её сознание отказывалось подчиняться. Её взгляд, словно предатель, снова и снова находил фигуру профессора. Он скользил по линии её сильных, но изящных плеч, по длинному, белесому шраму на шее — свидетельству битвы, о которой Лэйн ничего не знала. Она следила, как под холодным светом лампы серебристые волосы Донован отливают металлом, как её красивые, с длинными пальцами руки, сжимают ручку с такой силой, будто она пытается выжать из них ответы на все вопросы. Тишина в комнате была густой, звенящей. Лэйн ловила ухом каждый звук, исходящий от Донован: лёгкий скрип кресла, короткий, сдержанный выдох, полный не то усталости, не то глубочайшего разочарования во всём сущем. Просидев так два часа, Лэйн услышала, как кресло Донован отъехало. Профессор поднялась во весь свой рост, и её тень гигантски исказилась на стене. — На сегодня можешь закончить. Уже поздно. Иди к себе, — её голос прозвучал ровно, без эмоций, как обычно. Лэйн медленно подняла голову, отрывая взгляд от исписанных страниц. — Хорошо. Доброй ночи, профессор. Она начала аккуратно складывать свои вещи, но её движения прервал тот же голос, холодный и неоспоримый: — Книга и заметки остаются здесь. Лэйн замерла, потом подняла взгляд. И впервые за весь вечер Донован смотрела прямо на неё. Её глаза в полумраке казались бездонными, тёмными озёрами, в которых тонуло всё — и робкая надежда, и всевозможные вопросы. И оставался лишь жёсткий, тотальный контроль. — Как скажете, — ответила Лэйн, опуская глаза. Она оставила драгоценные материалы на столе. Затем, чувствуя на спине тяжесть этого всевидящего взгляда, она покинула лабораторию. Дверь закрылась, и Лэйн снова оказалась в тихом, пустом коридоре. Она глубоко вздохнула, словно впервые за несколько часов. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Видимо она долго будет проходить испытание на прочность и лояльность. И она, как загипнотизированный мотылёк, обязательно пройдет его, обожжётся холодным пламенем этой женщины, но не сгорит. Возможно. И в этой мысли, горькой и сладкой одновременно, таилась опасная, пьянящая надежда.