7 minutes in heaven

***

Псевдо-перевод древней книги был лишь официальным предлогом. Настоящей работой Лэйн стали её собственные изыскания — те вопросы, на которые профессор Донован никогда не дала бы ответов добровольно. Запершись в своём углу с потрёпанными тетрадями, Лэйн вела двойную бухгалтерию: в одной колонке — аккуратные строки перевода, в другой — робкие гипотезы, рождённые между строк. Что на самом деле ищет Донован в этих древних текстах? Почему проект "Адам" оставил в её глазах такие холодные, выжженные участки? И что за сила заставляет её собственную кровь тихо петь в жилах, словно откликаясь на призыв, который никто, кроме неё, не слышит? Она разрывалась между тремя полюсами: слепой преданностью профессору, внезапно вспыхнувшим интересом к таинственному бессмертному и гнетущим знанием, что судьба этого мира, застывшего в вечном ожидании, так или иначе зависит именно от неё. Эта мысль была одновременно ужасающей и пьянящей. И вот спустя два дня всё завертелось с невероятной скоростью. Решение вернуться на базу созрело внезапно, как вспышка. Софья, с лицом, не предвещавшим ничего хорошего, без лишних слов заперла её в металлической фуре, служившей импровизированной тюрьмой. Лэйн не сопротивлялась. Сквозь страху пробивалось странное, почти извращённое предвкушение. Она знала — теперь встреча с Донован неизбежна. Профессор будет рассержена. А значит, в очередной раз обратит на неё своё ледяное, безраздельное внимание. Для Лэйн даже её гнев был формой признания, горьким эликсиром, который она готова была пить снова и снова. Свет, ворвавшийся в открывшуюся дверь, заставил её зажмуриться. На пороге, силуэтом вырисовываясь против света коридора, стояла Донован. Её высокая, подтянутая фигура казалась воплощением абсолютной власти в этом мире ржавого металла и бетона. Софья, молча кивнув профессору, скрылась, оставив их наедине. Воздух в фуре сгустился, наполнившись напряжённым молчанием. Донован медленно вошла, её каблуки отчётливо стучали по полу. Она не спеша достала сигарету, прикурила, и первый клуб дыма, вырвавшийся в спёртый воздух, придал моменту театральную, почти ритуальную значимость. — Ну и зачем же ты вернулась? — её голос был ровным, но в нём слышалось стальное лезвие, готовое обнажиться в любой момент. Лэйн заставила себя поднять глаза. В полумраке лицо профессора казалось высеченным из мрамора — красивым, но безжизненным и неумолимым. — В книге говорилось, что я должна привести бессмертного обратно, — выдохнула она, вкладывая в ложь всю остатки своей решимости. — Для этого надо было соблюсти некоторые условия. В ответ на это Донован улыбнулась — медленной, растянутой улыбкой, лишённой тепла, и выдохнула витиеватую струйку дыма в потолок. — Вот как... — она сделала небольшую паузу, давая дыму рассеяться. — А ещё кто-то забрал копьё со склада. Это тоже было одним из условий? — Да, — голос Лэйн прозвучал твёрже, чем она ожидала. Донован внимательно посмотрела на неё, её аналитический взгляд, казалось, взвешивал каждую частицу этой истории на невидимых весах. — Мм... А если в какой-то момент условием станет моё убийство. Пойдёшь на это? — спросила она с холодным, почти клиническим интересом. Сердце Лэйн упало. Это был не гнев, а нечто худшее — испытание. — Нет. — Почему? — Донован лукаво приподняла бровь, наблюдая за её реакцией. — Ну, во-первых, подобного в книге быть не может. А во-вторых... я бы не хотела, чтобы вас убили. Тем более я, своими руками. — Слабачка, — усмехнулась она, но в её голосе не было привычной язвительности. Скорее, некое странное признание. Затем вся теплота, реальная или мнимая, испарилась, уступив место деловой серьёзности. — Если есть правила, которые знаешь только ты, появится соблазн подстроить их под себя. — Сомневаетесь в моей честности? — спросила Лэйн, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Доверяю ли? — парировала профессор и, не дав ей опомниться, тут же ответила. — Как думаешь, насколько сложно управлять базой? Наверняка ведь считаешь, что у меня сучий характер. — Не считаю, — тихо сказала Лэйн. — Но знаю, что в «Сибири» вас все остерегались. Донован хмыкнула. Пепел с сигареты осыпался на бетонный пол, превращаясь в серую пыль. — Не остерегались, а трусливо избегали. Никто не хотел получать выговоры перед начальством, — её голос приобрёл лёгкий, язвительный оттенок. — Тогда я только с тобой не пересекалась, избегала расшифровку, скинув все на Ллойда. А сейчас... — её взгляд, тяжёлый и задумчивый, скользнул по Лэйн, будто оценивая редкий, непредсказуемый артефакт. — Из всех сотрудников выжила только ты. Сидишь тут, глазами хлопаешь. Профессор остановилась, чтобы затянуться. Дым заклубился в спёртом воздухе фуры, смешиваясь с запахом пыли и металла. Лэйн позволила себе небольшую, почти невидимую улыбку от этих слов. — Вы не хотели браться именно за книгу? — спросила девушка, решаясь на ещё один шаг вперёд, в зону запретных тем. — В какой-то степени да. Ты же знаешь, что было с теми, кто пытался её переводить. Она несщадно вытаскивала силы. А нам хватало и одного «божественного» проекта, который нас разрушал. — В каком смысле? — сердце Лэйн забилось чаще. Это была та самая щель в броне, та самая информация, которую Донован никогда не выдала бы добровольно. — В прямом, — профессор отряхнула пепел, её голос стал ровным, лишённым эмоций, как будто она читала лекцию о побочных эффектах. — Проект «Адам». Каждая неудача, каждая новая версия, что оказывалась нежизнеспособной... Не хочу.. — Она посмотрела прямо на Лэйн, и в её глазах на миг мелькнула бездонная усталость, тень той цены, что она заплатила. — Так что, возвращаясь к твоему вопросу... доверяю ли я тебе? Это неважно, — парировала Донован, её голос снова стал стальным, отсекая слабость. — Мне нельзя праздно полагаться на чувства. — Я привела к вам бессмертного, и книга тоже у вас. С чего бы вам сомневаться во мне? — в голосе Лэйн прозвучала нотка досады. Она действительно считала, что её поступок должен был всё изменить. — Мне нужно проверить твои слова. Если с бессмертным всё в порядке, тебя отпустят. Это займёт не так много времени, — сказала профессор с холодной практичностью учёного, ставящего эксперимент. — А пока посидишь здесь. Тебя покараулит кто-нибудь из знакомых, чтоб не так скучно было. Считай это приятельским жестом. Она закончила и, отбросив окурок, решительным шагом направилась к Лэйн. Ещё до прикосновения Лэйн почувствовала исходящий от неё холодок. Пальцы Донован обхватили её предплечье. Внутри у Лэйн всё сжалось в тугой, трепещущий комок, а кожа под её касанием вспыхнула, будто от ожога. — Тогда бы почему вам не остаться здесь, со мной? — не подумав, выдохнула Лэйн, когда профессор уже захлопывала тяжёлую решётку камеры. Её голос прозвучал тоньше и беззащитнее, чем она хотела. Донован подняла на нее взгляд. В полумраке коридора её лицо было похоже на маску, но в уголках губ дрогнула слабая, почти призрачная улыбка. — Ты чем дышала? Минуту назад сказала: «знаешь, как тяжело управлять базой». У меня нет лишнего времени. Чао. Женщина лениво махнула рукой и удалилась, её шаги быстро затихли в отдалении. Лэйн осталась стоять, слушая, как её собственное сердце колотится в такт этому исчезновению. Тишина, густая и звенящая, обрушилась на Лэйн, став вдруг невыносимой после напряжённой игры в кошки-мышки с Донован. Она медленно сползла по решётке на холодный бетонный пол, поджав колени. Физическая ловушка была ничто по сравнению с той, в которую она сама себя загнала. «Слабачка». Слово жгло. Оно висело в воздухе, смешиваясь с дымом её сигарет и горьковатым ароматом её духов. Она исследовала её. Задавала вопросы об убийстве с холодным, почти научным любопытством, словно проверяла предел прочности своего нового инструмента. И Лэйн провалила этот тест, отказавшись. Но почему-то ей казалось, что этот отказ вызвал у профессора не раздражение, а нечто иное... уважение? Нет, слишком сильное слово. Скорее, подтверждение гипотезы. Гипотезы о том, что Лэйн предсказуема. А ей не нравилось быть предсказуемой. Мысль о бессмертном, которого она привела, вызвала новую волну тревоги. Она солгала, и Донован знала это. Проверка была неизбежна. Но что будет, если правда всплывет? Гнев? Расправа? Даже эта перспектива не вызывала в ней ужаса. Потому что гнев Донован — это тоже внимание. Яростное, обжигающее, но внимание. Та самая форма признания, которой она жаждала больше еды и воды. Лэйн закрыла глаза. Перед ней стоял образ Донован: уставшей, разъедаемой собственным проектом, запертой в одиночестве у власти, как Лэйн сейчас заперта в этой камере. Их ловушки были разными, но суть — одна. И эта мысль странным образом утешала. Они были связаны. Не только книгой или секретом, но и этим одиночеством. Шаги в коридоре заставили её вздрогнуть и поднять голову. Охранник? «Кто-нибудь из знакомых»? Её сердце снова забилось, но теперь не только от страха, а от предвкушения. Любое развитие событий было движением. Любое внимание — будь то гнев, подозрение или эта странная, извращённая забота скучно было — было доказательством того, что она существует для Донован. А значит, продолжала жить. На пороге, перекрывая собой тусклый свет из коридора, стояла Анна. Её поза была привычно прямой, но в глазах, обычно таких твёрдых, читалась лёгкая неловкость. Она вошла, и тяжёлая дверь с глухим лязгом захлопнулась, оставив их в гулкой тишине камеры. — Приказано скрасить твой досуг, — сухо произнесла Анна, прислонившись к стене напротив. Последовал час тягостного, прерывистого разговора. Лэйн, пытаясь извлечь хоть какую-то пользу из ситуации, осторожно пыталась выведать что-то у племянницы профессора — намёк на прошлое Донован, на её истинные мотивы. Но Анна не давала ей нужных ответов. Они были скупы, дозированы и не раскрывали ничего нового, лишь очерчивая знакомый всем образ жёсткого и безкомпромиссного лидера. Разговор вертелся по кругу, как мышь в колесе, упираясь в одни и те же стены служебной субординации и личной неприкосновенности Донован. Ровно через час дверь снова открылась. На пороге возникла Софья, её лицо по-прежнему не выражало никаких эмоций. — Время вышло, — коротко бросила она Анне, затем повернулась к Лэйн. Ключ с лязгом повернулся в замке, и дверь камеры со скрипом отворилась. — Профессор тебя отпустила. Сказала вернуться и заниматься книгой. «Отпустила». Не «простила», не «поверила», а просто «отпустила». Как отпускают инструмент в ящик после краткого использования. Лэйн медленно поднялась с пола, её тело затекло от холода и неподвижности. Она молча прошла мимо Анны, которая отвела взгляд, и мимо Софьи, смотревшей куда-то в пространство позади неё. Шагнув за порог, она почувствовала, как сковывающее напряжение в плечах чуть ослабло, но внутри всё оставалось сжатым в тугой комок. Она побрела по пустынному коридору, её шаги отдавались эхом в тишине. «Вернуться и заниматься книгой». Эта фраза была одновременно и возвращением к привычному кругу, и новой формой заключения. Лаборатория, книга, перевод... Всё это было её клеткой, дверь в которую Донован любезно приоткрыла, чтобы впустить её обратно. Но почему? Почему её так легко отпустили? Мысль обжигала сильнее любого обвинения. Значит, проверка с бессмертным прошла успешно? Или... или Донован просто сочла её ложь настолько незначительной, что не стала тратить на неё свои силы? Второй вариант был унизительнее любого наказания. Она дошла до своей комнаты. Войдя внутрь, Лэйн прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. В носу всё ещё стоял запах дыма из фуры, смешанный с дорогими духами Донован. Она подняла руку и посмотрела на своё предплечье, туда, где пальцы профессора оставили невидимые, но пылающие отметины. «Слабачка». Это слово теперь жило в ней. Оно было ключом к её спасению и к её погибели. Донован видела её слабость, её слепую преданность, и... использовала её. Не стала ломать, не стала наказывать, а просто вернула на место, подтвердив тем самым свою абсолютную власть. Затем, переодевшись и приняв холодный душ, Лэйн направилась в лабораторию. Там было пусто, и девушка молча направилась к столу, где лежала злосчастная книга в потёртом переплёте. Она положила ладонь на шершавую кожу обложки. Игра изменилась. Донован не просто подозревала её в обмане — она знала о нём. И тот факт, что Лэйн всё ещё дышала и была на свободе, означал лишь одно: профессор решила, что её ещё можно использовать. Возможно, её преданность, пусть и слепая, всё ещё представляла ценность. Или, что более вероятно, Донован видела в ней удобный, предсказуемый инструмент, чью слабость можно обратить в свою пользу. Она сжала кулаки. Хорошо. Если Донован хочет видеть её слабой и преданной, она получит именно это. Она будет идеальной, послушной переводчицей. Она будет впитывать каждое слово, каждый намёк, скрытый в этих текстах. Она найдёт ответы, которых от неё ждут. И, возможно, это приведет к одобрению или даже уважению со стороны Донован. Хотя бы вниманию. Эта мысль зажглась в её сердце, озаряя мрак её личного апокалипсиса новым, решительным светом. Она взяла ручку. Работа продолжалась.

***

Девушка вышла из лаборатории, чтобы передохнуть. Воздух там был душным, пропитанным озоном и пылью древних страниц, и голова от него начинала кружиться. Ей отчаянно хотелось глотнуть хоть чего-то настоящего, даже если это будет ледяной, промозглый воздух Оксфорда. Она направилась в конец коридора, где находился небольшой каменный балкон. И, как назло, а может, к счастью, её уединение было нарушено. У перил, спиной к ней, стояла профессор Донован. На её плечи был накинуто тёмное пальто, под которым угадывалась привычная строгая форма. Серебристые волосы были убраны, открывая худощавый, решительный профиль. Она курила, не обращая внимания на колючий ветер, и смотрела на заснеженные, мёртвые руины Оксфорда, тонувшие в предрассветной мгле. Картина была одновременно величественной и безнадёжной. Лэйн уже хотела бесшумно ретироваться, но Донован, не поворачивая головы, произнесла: — Ты за мной ходишь? — Фраза прозвучала как шутка, но голос её был плоским и холодным, как лёд на перилах. Лэйн сделала шаг вперёд, и скрип снега под её ботинком прозвучал оглушительно громко. — Нет. Вышла подышать. Я тоже рада вас видеть, — выпалила она, сразу же почувствовав, как горит лицо от этой неуклюжей, вырвавшейся искренности. Донован наконец повернула голову. Её глаза, бледные и пронзительные, скользнули по Лэйн, задерживаясь на мгновение на её раскрасневшихся щеках. — Я такого не говорила, — парировала она, но уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке. — Да расслабься, я шучу. Как дела с переводом? — спросила она, сделав последнюю затяжку. — Занимаюсь, — коротко ответила Лэйн, не в силах выдавить из себя ничего более связного. — Молодец. Занимайся. Какое-то время они просто стояли молча. Девушка чувствовала себя лишней в их уединении. Морозный воздух начал неприятно покалывать, и Лэйн инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь удержать тепло тела. Донован потушила окурок о грубую бетонную стену, оставив чёрный след. Она молча скинула с плеч пальто и протянула девушке. — Не хватало мне ещё больных криптографов. Кто знает, на сколько чёрт тебя дёрнет тут стоять. Лэйн в недоумении распахнула глаза, но приняла этот жест, взяв в руки верхнюю одежду. — Спасибо. Затем, не сказав больше ни слова, Донован прошла мимо Лэйн, едва не задев её плечом. Пахнуло морозным воздухом, дымом и дорогими, холодными духами. И через мгновение она растворилась в тёмном провале коридора, словно призрак. Лэйн осталась стоять одна, вцепившись пальцами в холодный камень перил. Она надела пальто профессора, завидуя ему, что оно могло касаться и обнимать каждый сантиметр её тела. А Лэйн не могла. Но улыбка все равно появилась на её лице. Эта странная, отдаленная забота была невероятно обнадёживающей. Лэйн горько усмехнулась, понимая, что ни к чему это всё равно не приведет. Ветер тут же принялся безжалостно обжигать её разгорячённое лицо, но она почти не чувствовала холода. Внутри всё трепетало и пело. «Я такого не говорила». «Да расслабься, я шучу». «Не хватало мне ещё больных криптографов». Эти фразы крутились в голове. Это была сложная, опасная игра, в которой Донован меняла правила на ходу. То холодная и отстранённая, то позволяющая себе мимолётную, колкую фамильярность. И эта непредсказуемость сводила с ума сильнее любого постоянного давления. Лэйн глубоко вдохнула, и воздух обжёг лёгкие. Она смотрела на тот же пейзаж, что и Донован минуту назад — на замёрзший, мёртвый город, на скелеты бывшей жизни. Но сейчас этот вид наполнял её не отчаянием, а странной, болезненной решимостью. Она ещё несколько минут простояла на балконе. Затем, с внезапно появившейся ясностью в глазах, она повернулась и пошла обратно в лабораторию.