Он никогда не вспомнит

Стайлз практически привык к тому, что каждый день надо ездить на работу, читать лекции и пытаться запомнить сотни лиц и имен, которые раньше были ему знакомы. Лютер, Грант, Парлоу, Люк, Эмили, Скарлетт, Шарлотт — Стайлз оставляет после каждого знакомства пометки в блокноте, чтобы дома еще раз пробежаться глазами по исписанным страницам и попытаться запомнить старых-новых коллег. Люк — шотландский акцент, рыжая короткая борода и странное пятно над бровью (то ли родинка, то ли тату). Грант — сильный вальгус на обеих ногах, идеально ровная спина и глупая привычка причмокивать в конце фразы. Эмили — двоечка, короткая юбка, светлые волосы и гетерохромия. Он еще не знает, как запомнить Шарлотт и Скарлетт, потому что ничего примечательного в них нет. Обычные и привлекательные, похожие на любых других женщин, с которыми он ездит в метро или сталкивается тележками в магазине. Ни тату, ни дефектов, ни хоть чего-нибудь, чтобы Стайлз смог их при следующей встрече как-то отделить от остальной неизвестной ему толпы. Попытки влиться в свою старую жизнь его изрядно выматывают, так что возвращается он с работы уставший и морально выжатый. Где-то с середины дня, после обеда в общей столовой с людьми, чьи лица все еще казались ему далекими и чужими, он ходил весь на взводе. Ария, маленькая зрелая брюнетка из бухгалтерии, за обедом всерьез заявила, что хочет попробовать анальный секс со своим мужем. Ее логика привела ее к решению, что Стайлз, как открытый гей, обязан просветить ее во всех нюансах. И, уже уходя обратно, прощаясь с Арией, Баалу и двумя старшими преподавателями по криминалистике, Стайлз поймал себя на мысли, что чертовски возбужден мыслями о сексе с Питером. Так что он буквально летел домой, уверенный, что не собирается больше ходить девственником — он не помнит секс со своим участием, так что все, что было до аварии, не считается. Его история оргазмов буквально чиста, как белый лист. Страшилище выбегает к нему сразу же, как только Стайлз закрывает за собой дверь. Скачет, танцует, как ненормальная. — Питер? Я дома! Хейл выходит с кухни, одетый в фартук с мультяшной копией Зузу. В одной руке полотенце, в другой лопатка, он загадочно улыбается и подходит ближе, чтобы оставить горячий отпечаток своих губ на щеке Стайлза. — С возвращением, дорогой. Стилински смотрит на него удивленно, но волк как будто этого и не замечает. — Раздевайся, я накрыл стол. — В честь чего? — уточняет Стайлз и тут же сталкивается с насмешливым взглядом оборотня. — Вообще-то у нас годовщина. Что? Стайлз слегка подвисает, пытаясь понять, о чем именно говорит Хейл. В их свидетельстве о браке указана конкретно другая дата. Даже не в этом месяце, так что он всерьез решает, что это что-то из его прошлой жизни, о которой он совершенно не помнит. Мерзкое ощущение в груди, вина, горечь… — Сорок дней с момента твоего пробуждения, — продолжает Хейл. И, наверное, внутри Стайлза бурлит не вина, а легкое раздражение, потому что… сорок дней? — Сороковина — это дань памяти по усопшему, — ворчит он, толкая оборотня плечом и проходя на кухню. — Я вроде помирать пока не планирую. Питер весело фыркает ему в затылок и, засунув полотенце и лопатку в карман фартука, приобнимает его со спины. — Я хотел устроить романтический ужин. Перестань вести себя как задница, — мужчина наклоняется к его шее и жадно втягивает аромат его тела. Стайлзу кажется, что за целый день на работе он наверняка пропотел, но Питер едва ли не урчит от удовольствия, когда Стилински слегка откидывает голову набок. Они оба знают, что этот жест означает подчинение у оборотней, и Хейла буквально убивает пониманием того, что Стайлз делает это осознанно. Стайлз поворачивается, когда Питер вдруг резко отшатывается, и удивленно смотрит, как тот пытается взять себя в руки: глаза горят алым, когти и клыки непроизвольно вылезли наружу. — Ты меня убиваешь, тыковка. Стайлз мягко улыбается и подходит к волку ближе. Кладет руки на его плечи, гладит напряженную шею и ведет выше к темным завиткам волос на затылке. — Еда остынет, — напоминает Хейл, когда губы Стайлза касаются его кадыка, а потом и вовсе прокладывают линию из невесомых поцелуев дальше к выступающим ключицам. — Я хочу заняться с тобой сексом, — шепчет Стайлз и окунает языке в яремную впадину. Питер шипит и дергается, почти отшатывается, но Стилински хватает его за руку и поднимает голову, встречаясь с горящими глазами оборотня. — Настоящим. — Стайлз… — Давай, страдалец, снимай штаны. Я так долго тебя динамил, что тебе буквально положена награда за терпение, — Стилински стягивает с себя кардиган вместе с рубашкой и бросает на спинку дивана, возле которого, замерев, словно олень, пойманный в свете фар, стоял Питер. Не прерывая зрительного контакта с волком, он расстегивает ремень и не слишком элегантно скидывает брюки на пол, оставаясь в одном нижнем белье. Стайлз чувствует себя глупо. Его импровизированный стриптиз ужасен, но, когда он поднимает глаза и сталкивается с жадным взглядом оборотня, его щеки накрывает жаром. — Давай, — шепчет парень, — рано или поздно это должно случиться. Сколько прошло лет с нашего первого свидания и до того, как ты затащил меня в постель? Полгода? Год? Питер сглатывает: — Полтора. Стайлз не может сдержать удивленного свиста, когда это слышит. — Детка, ты самый ужасный кайфолом, которого я знаю, — усмешка не может скрыть его смущения, но он все равно рывком стаскивает с себя трусы и носки, оказываясь полностью голым перед глазами оборотня. — Ты не имеешь права меня продинамить в такой ситуации. Питер делает первый шаг в его сторону, осторожный и нерешительный, а потом второй и третий, пока не оказывается настолько близко, что горячее дыхание мужчины обжигает его ушную раковину. — У меня есть идея получше. Стайлз пораженно распахивает глаза, когда волк берет его руку и кладет себе на бедро, а затем ведет дальше к округлым ягодицам и расселине между ними. Он одергивает руку и сглатывает. Голос буквально подводит его, когда Стилински хрипло произносит: — Ты не обязан… — Универсал, помнишь? — Хейл мягко улыбается, наблюдая за тем, как меняются эмоции и запах мужа. — Твой первый раз должен быть особенным. Ты должен запомнить его, а то, если ты еще раз посмеешь забыть меня, мне придется придумывать что-то еще, и я не уверен, что у меня хватит фантазии. — То есть, — он удивленно дотрагивается до крепкого мужского бедра и чувствует, как собственная дрожь резонирует с дрожью Питера, — я буду сверху? Питер притягивает его к себе так близко, интимно. Стайлза пугает то, как в его груди из-за этого все сжимается, а потом вспыхивает, словно спичка. Ему буквально тяжело справиться с тем, как его тело и разум реагируют на Хейла. — Ты будешь во мне, — шепчет мужчина, и эта фраза убивает Стайлза окончательно. — О господи, о господи, — пищит Стилински, а потом его голос пропадает в поцелуе. Питер гладит его плечи, спину, разминает бока и одеревеневшие бедра, заставляя расслабиться. Его язык творит что-то невероятное, потому что Стайлз даже не замечает, в какой момент они оба оказываются в спальне. Но Питер управляет им, словно опытный кукловод, заставляя реагировать на умелые ласки и жаркий поцелуй, а потом заставляет взять бутылку со смазкой, а сам разрывает поцелуй и отходит назад. Стайлз удивленно смотрит на «mr. Big» в его руках, и густую прозрачную жидкость, занимающую едва ли половину. Когда он поднимает взгляд, отрываясь от разглядывания смазки, Хейл уже лежит в кровати. Его руки заведены за голову, пальцы обхватили деревянное изголовье. — Давай, тыковка, не стесняйся, — говорит он и широко раздвигает ноги, открывая обзор на абсолютно гладкую кожу в паху и между ягодиц. Стайлз столбенеет, не до конца уверенный, что это все реальность, а не очередной его глупый сон. — Мне кажется, я кончу до того, как все начнется, — шепчет Стайлз, а потом решается придвинуться ближе и сесть так, чтобы его влажный от предсеменной жидкости член оказался ровно между ягодиц Питера. — Не смей входить в меня без подготовки, — быстро проговорил волк, заставляя Стилински весело хмыкнуть. — Регенерация — не смазка. Будет больно нам обоим. — Детка, я смотрел порно, — ласково отвечает Стайлз, наклоняясь и касаясь губами коленки мужчины. — Очень много порно. — Это обнадеживает. — Я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо, — шепчет он между поцелуями, опускаясь ниже по внутренней стороны бедра. Вторая рука ложиться на второе бедро и успокаивающе поглаживает круговыми движениями, ползет к подрагивабщему плоскому животу. — В первый раз, — выдыхает волк и запрокидывает голову, когда юркий язычок оказывается прямо возле его мошонки, — ты чуть не сломал себе член. — Заткнись, не было такого. — Потому что ты не помнишь. — А раз не помню, значит не было, — хмыкает Стайлз и на пробу кончиком языка касается чувствительной вершины изнывающего без внимания члена. Питер шумно выдыхает сквозь зубы и толкается бедрами навстречу прикосновениям, но Стайлз отстраняется, чтобы взять смазку. Стайлз оказался не готов к тому, что, едва первый палец окажется внутри Питера, тот выгнется дугой и громко застонет. Это казалось таким удивительном. Он смотрел на волка даже когда тот, тяжело дыша, лег обратно. Бисеринки пота скатывались по вискам, шее, и волк действительно выглядел запыхавшимся, хотя они только начали. — Что? — спросил Питер, когда заметил на себе пристальный взгляд Стилински. Стайлз удивленно вскинул брови, осознавая, что все ещ пялится: — Ты такой громкий. Хейл краснеет и это лучше, чем Стайлз мог бы себе представить. Это его чертовски заводит, так что, взяв себя в руки, он снова касается бугорка простаты, и снова волк срывается на что-то среднее между воем и скулежом. Он дрожит, дергается, выпускает когти и царапает деревянную спинку кровати, оставляя глубокие борозды. — Такой красивый, — шепчет Стилински, добавляя к первому пальцу второй. Медленно. Осторожно. — Заткнись, Господи. Дыхание Питера тяжелое, прерывистое. Он вымученно стонет, когда Стайлз опускается и обхватывает губами головку члена. Облизывает языком, а потом осторожно погружает в горячую полость рта. Хейл оказывается таким чувствительным, таким податливым, реагирует на каждое касание так ярко, что у Стилински яйца болезненно ноют от напряжения. — Быстрее, Боже, я же не железный, — хрипит Питер, на что Стайлз только улыбается и раскрывает пальцы внутри Питера на манер ножниц, избегая касаться простаты. Бедра Питера дрожат. Когти бесконтрольно царапают деревянную спинку. А Стайлз, лениво вылизывая поджавшуюся мошонку, осторожно вставляет третий палец. Ему нравится, как Хейл ненавязчиво его направляет, как реагирует и показывает, насколько ему хорошо, но глубоко внутри Стилински боится сделать что-то не так. Поэтому, каждый раз, когда Питер громко вскрикивает, он замирает в ожидании невнятного шепота: «Пожалуйста, продолжай, не останавливайся». Стайлз доходит до четырех пальцев, когда Хейл не выдерживает и буквально умоляет, что бы Стайлз ему вставил. Его крики такие честные, такие громкие. Стилински не уверен, что продержится хотя бы минуту, прежде чем позорно кончит, но идет на поводу у волка, приставляет головку члена к влажному растянутому входу и замирает. — Войди уже, — просит Хейл. У него вылезли клыки, глаза вспыхнули красным, а, когда Стайлз начал медленно в него погружаться, мужчина выгибается дугой и утробно рычит, посылая вибрацию вдоль всего тела. — Прекрати, я долго не продержусь, — шипит Стайлз, входя полностью. — Я тоже. Двигайся давай. Стилински выходит почти полностью, чтобы сразу же плавно войти обратно, заставляя сотни нервных окончаний реагировать на бархатное тепло внутри Питера. Несмотря на то, что он растягивал волка до тех пор, пока Хейл не принял четыре пальца без особых усилий, тот все еще был чертовски, невероятно, восхитительно узким. Стайлз закидывает ноги Питера себе за спину, наклоняется, нависая над Хейлом таким образом, чтобы их дыхание стало одно на двоих, и резко входит под другим углом. Хейл выгибается и блаженно стонет, пытаясь толкаться бедрами навстречу уверенным движениям Стайлза. Когда Стайлз не выдерживает и впивается в шею Хейла, посасывая, покусывая, мужчину под ним начинает крупно трясти. Он сжимается так сильно, захлебывается собственным стоном, заставляя и Стайлза потеряться в этих ощущениях. — Еще чуть-чуть, — хрипит Хейл, — не останавливайся. — И не собирался. Толчки с каждой секундой становятся все. Оле глубокие, рваные. Стайлз срывается на бешеный ритм, утыкается губами в шею Питера, оставляя влажные узоры синих засосов. Стайлз опускает руку между ними, замедляет темп и ласково гладит пальцем растянутые края влажной от смазки и предсеменной жидкости дырочки. Кружит, дразнит, а потом толкается внутрь, в жаркую тесноту, заставляя Хейла рефлекторно сжаться. — Ста-а-айлз! Он проталкивает палец глубже, не переставая медленно двигать бедрами, пока не находит простату. Напряженная. Вожделеющая. Он передвигает палец так, чтобы направить член прямо на нее, чуть смешав курс, и резко подается бедрами вперед. Он видит, как широко Питер распахивает глаза, как хрустит и трескается под напором его когтистых лап деревянная перегородка, как мелко подрагивает влажный от предъэякулята член. Все это заставляет Стайлза понять, что он идет в нужном направлении, поэтому, не разламывая, он выходит и толкается бедрами еще раз. И еще. И еще, заставляя тело волка напрягаться, каменеть на каждом толчке. — Сможешь кончить без рук? — спрашивает Стилински. Питер шипит на него, потому что волны удовольствия накатывает волнами на него, оставляя барахтаться где-то на грани. — Давай, тыковка, еще чуть-чуть. Не отвлекайся. А Стайлз не может не отвлекаться. Питер такой красивый: весь раскрасневшийся, с помутневшими от наслаждения глазами, искусанными губами и подрагивющим животом. Он наклоняется и целует Хейла. Осторожно. Не углубляя, но едва-едва соприкасаясь кончиками языков. — Я люблю тебя, — шепчет парень. Питер едва ли успевает что-то ответить, потому что Стилински, добавив в его и без того растянутую задницу еще один палец, начинает резко толкаться внутрь, ударяя при каждом толчке головкой члена по простате. Проезжая по ней полностью: от начала и до конца — заставляя Питера срывать голос от перерастабщиз в крики стонов. Хейл громкий. И не может ничего поделать с тем, что этот Стайлз, более взрослый и более уверенный, отлично сопоставляет порно-фантазии и реальность, доводя его до исступления. Толчок. Еще один. Края ануса саднят от растяжения. Уже не просто хорошо. Болезненно прекрасно, когда тугой узел внизу живота вдруг скручивает, а потом взрывается, заставляя застыть со слезами на глазах и раскрытых в немом крике губах. Ощущение, будто он кончал вечность. Трясся, будто в припадке, пока его потемневший от прилива крови член выплескивал наружу белую густую жидкость прямо ему на грудь и живот. — Длительное воздержание вредит твоему образу альфа самца. Мужчина издает усталый смешок, не уверенный что у него есть силы на шутки: — Это твоя вина. Ты слишком горячий. Стайлз смущенно хихикает, не отрывая глаз от распластавшегося под ним мужчины. Хейл практически не осознает, в какой момент Стилински начинает двигаться снова, доводя себя короткими отрывистыми толчками до финала. Внутри него все еще чертовски чувствительно, его член все еще твердый, и, когда Стайлз обхватывает рукой мокрый ствол и начинает грубо быстро надрачивать в такт движением бедер, Питер готов заплакать от того, как болезненно и как ярко-хорошо все ощущается. За собственными криками он не слышит ничего, даже голоса партнера, который нашептывает что-то наверняка приятное, ласковое, нежное. Стайлз заставляет кончить его еще раз практически на сухую, а сам изливается внутрь, заставляя Хейла почувствовать, как его горячее семя заполняет его, обжигая изнутри. Стайлз не выходит из него. Просто ложиться сверху, поправляет рукой свой член, чтобы тот не выскользнул и ложиться сверху на Питера. Они оба уставшие и мокрые, а ноги Хейла вряд ли смогу довести его до ванной. — Мне нравится, — тяжело дыша говорит Стайлз, — что ты такой громкий. Твои крики чертовки заводят. — Выйди из меня, — лениво ворчит Питер, массируя кончиками пальцев влажный затылок Стайлза. — Неа, хочу, чтобы на тебе осталось как можно больше моего запаха. Хейл усмехается и закатывает глаза, хотя, на самом деле, это нотка собственника ему нравится. — Это не так работает, тыковка, — Стайлз недовольно ерзает и, когда член едва ли не выскальзывает наружу, перехватывает и заталкивает его обратно, заставляя Питера поморщиться. Там, внизу все еще покалывает от невероятного оргазма, но уже не так приятно, как во время него. — Оборотни не нюхают друг другу задницу. — Тогда как все поймут, что ты мой? Питер задыхается, умирает, когда Стайлза понимает голову и смотрит на него своими невероятными глазами цвета темного плавленного янтаря. — Я насквозь пропах тобой, — отвечает мужчина. — Мы живем вместе. — Но не спим. Питер внимательно смотрит на Стайлза, на то, как он кусает нижнюю губу и тут же следом проводит там кончиком языка. Как барабанит пальцами по его груди, видимо, решаясь сказать что-то важное. Что-то, что… — Давай спать вместе. В одной кровати. — Прекрасная идея, тыковка, — ласково шепчет Питер. Его голос хриплый, надломленный, потому что эмоции так яростно его душат, что он с трудом может вдохнуть. Хейл боялся, что Стайлз никогда его не примет. Не сможет вновь увидеть то, что разглядел, будучи молодым и безрассудным. Но вот они оба здесь. Голый. Удовлетворенные. И, Питер теперь уверен, ни о каком разводе и речи быть не может. — Я люблю тебя, — говорит Питер. Стайлз кладет голову ему на грудь, прикрывает глаза и улыбается: — Я тоже тоже люблю, волчара.