Лис ставший добычей

Свечи на балу горели мягко-золотым светом, отражаясь в бокалах густого вина и отполированных до блеска масках. Музыка текла, как шелк, ровно и плавно… и среди всей этой спокойной роскоши был он — врывающийся вихрь, огонь, лис. Тарталья появился так, будто весь праздник существовал только ради его появления. Рыжие уши, мягко сведённые к затылку, дрожали от интереса, хвост чуть подрагивал, выдавая возбуждённую охоту. Он чувствовал запах крови, пряный, насыщенный, древний, будто камень после дождя и благовония старых храмов. И источник стоял у окна. Чжун Ли был безупречен. Слишком. Спокойная осанка, золотые глаза, в которых отражались свечи, но не горели сами по себе. Он выглядел так, будто это он — хозяин времени, а не часы на стенах. Тарталья улыбнулся — дерзко, с предвкушением. — Ты такой… скучный, что это становится восхитительным, — произнёс он, приблизившись. Чжун Ли повернул голову лишь слегка. — А ты слишком шумный, чтобы быть просто гостем. Слова прозвучали мягко, почти лениво, но Тарталья почувствовал, как позвоночник отзывает дрожью. Что-то в голосе древнее. Глубокое. — Может, покажешь мне, как надо вести себя? — хищная улыбка, хвост развернулся дугой. — Возможно, — Чжун Ли медленно поставил бокал. — Если ты выдержишь урок. Они покинули зал так, будто так и было задумано. Без тайны, но так, что никто не решился остановить. Комната была полутёмной, свечи горели куда слабее, чем внизу. Тарталья шагнул внутрь первым, поворачиваясь, чтобы посмотреть на спутника — и замер. В зеркале отражался только он. Только он — растрёпанный, с хвостом, чуть приподнятым в предвкушении. Только он — с глазами, сияющими азартом охотника. Чжун Ли — стоял рядом, но его не было в отражении. Все шутки и флирт будто сорвало ветром. — Так вот как… — выдох сорвался почти шёпотом. — Поздно понял? — голос Чжун Ли прозвучал у самого уха, слишком близко, слишком теплом дыхания. — Но ты пришёл сам. Тарталья попытался двинуться — и обнаружил, что не может. Не силой сдержан — вниманием, взглядом, присутствием. Как зверь, пойманный не капканом, а старшим хищником. Чжун Ли провёл пальцами по его шее, медленно, без спешки, будто знакомился. — Ты пахнешь лесом, кровью и жаждой жизни. Громко, ярко. Вкусно. Тарталья выдохнул, почти тихий рык: — И что теперь? Съешь? — Зачем спешить? Я предпочитаю… наслаждаться. Губы коснулись шеи — не укус, ещё нет — просто изучение, обещание. Лис дёрнулся, едва слышно всхлипнув от резкого перепада: от игры — к принадлежности, от охоты — к тому, что охотились на него. — Нравится? — Чжун Ли не спрашивал. Он утверждал. — Твою… — голос сорвался, стал хриплым. — …моракс. — Да, — выдох — в кожу, горячо. — Но сегодня ты можешь звать меня иначе. Пальцы сомкнулись на его бедре. Медленно. Властвующе. Тарталья дышал часто, хвост дрожал, уши почти прижаты. — Я не твой ужин, — выдохнул он. — Ошибаешься, — голос был тёплым, мягким, как шелк, которым затягивают узел. — Ты мой выбор. И он улыбнулся — так нежно, что от этого стало страшнее, чем от клыков. Намёк на ночь был очевиден. На то, что лис будет не только выпит, но и присвоен. Не быстро. Не грубо. Красиво. Неотвратимо. И Тарталья, дрожа от желания и страха, понял — сопротивляться он не будет.