Behind the doors of the throne room

Минхо восседал на своем троне в тронном зале, величественном и мрачном, словно само воплощение его власти. Его взгляд, проницательный и холодный, был устремлен вдаль, за пределы величественных стен, туда, где простирались королевства-соседи. В его разуме плелась сложная паутина стратегий, прорабатывались детали обороны, которые должны были стоять непоколебимо, словно монолит. Корея — пример для всего мира, сияющая звезда в галактике враждующих государств. Такова была официальная версия, парадная сторона жизни короля. Но вот только никто и никогда из простого народа, из обитателей шумных городов и безмятежных деревень, не знал, что на самом деле происходит в тени королевской власти. Никто не знал, что случается с теми, кого Минхо выбирал в качестве своих фаворитов. А их было немного, этих избранных, этих счастливчиков, которым выпадала честь быть вблизи трона.

***

В своих личных покоях, где роскошь сочеталась с мрачной элегантностью, Минхо сидел, склонившись над столом, заваленным письмами. Это были мольбы, жалобы, просьбы — голоса народа, которые он, как добрый правитель, должен был выслушать. А подле его ног, словно покорный зверек, прильнувший к источнику тепла, сидел молодой паренёк. Его руки были связаны за спиной крепкой, красной джутовой веревкой, каждый узел которой казался символом его беспомощности. Каждое случайное движение Минхо, каждый взгляд, брошенный на него, заставляли парня ластиться к руке Хозяина. Это было инстинктивное, животное желание угодить, заслужить хоть каплю благосклонности. Во рту его был грубый кляп, сделанный из мягкой ткани, который эффективно заглушал любые звуки. Он не мог требовать, не мог уйти, не мог даже слабо сопротивляться. Он был игрушкой, марионеткой в руках своего создателя, призванной служить, подчиняться, быть молчаливым и покорным. Минхо быстро закончил свою работу, его разум, привыкший к анализу и планированию, не нуждался в долгих раздумьях. Он откинулся на спинку своего массивного кресла, чувствуя, как напряжение покидает его тело. Его взгляд скользнул вниз, к дрожащему тельцу, которое лежало у его ног. Паренек, его покорная игрушка, казался таким хрупким, таким уязвимым в своей абсолютной покорности. Минхо наблюдал за ним, чувствуя нечто похожее на удовлетворение, смешанное с холодным чувством обладания. — Твоему дружку тоже нужно внимание, — Мурлыкнул Минхо, его голос был низким, почти кошачьим, и он схватил ошейник парня, небрежным движением поднимая того с колен. Сынмин, покорно, словно животное на привязи, поднялся, его движения были вялыми и предсказуемыми. Он пошел за Минхо, не пробуя даже вырваться, ведь ему некуда. Он знал, что Минхо может сделать все, что только захочет: захочет — даст ему новое имя, сотрёт старую личность; захочет — убьет его семью, оставив его в абсолютной пустоте. — Сынмини-и, ты доволен? — Почти ласково спросил Хозяин, и Сынмин, его голова опущена в знак подчинения, вновь опустился на колени, его тело дрожало от предвкушения и страха. Поводок от ошейника защелкнулся на карабине, прикрепленном к стене, фиксируя его положение. Второй паренек, Чонин, поднялся с колен. Он был заметно пугливее Сынмина, его взгляд метался по комнате, и каждый жест Минхо заставлял его сжиматься. Минхо легонько дернул его за тонкий кожаный поводок, ведя покорного парня к массивной кровати с балдахином, и тот беспрекословно сел у ее изголовья. Рот Чонина, как и у Сынмина, был заткнут кляпом, делая его молчаливым и беспомощным. — Чонин-и, ты же знаешь, что покорность — залог высокого положения, — Голос Минхо был пронизан скрытой угрозой, но при этом звучал почти отечески. Чонин покорно кивнул, его глаза были полны мольбы. В следующее мгновение его рывком опрокинули на кровать. Тяжелое тело Минхо нависло над ним, а руки императора уже тянулись к нескольким моткам веревок, лежащим на прикроватном столике. Чонин закрыл глаза, пытаясь отстраниться от реальности. Он почувствовал на своих ногах тяжелые, тугие узлы, накладывающиеся друг на друга плотной цепью. Веревки сковывали его, превращая его тело в неподвижную массу. Он знал: перед самим императором он всего лишь таракан, которого раздавить легче, чем плюнуть. Это знание было давящим и всепоглощающим. Когда руки императора, наконец, покинули его, Чонин на секунду расслабился, выдохнув сквозь кляп. Только тогда он осмелился открыть глаза. Он стоял на четвереньках, его ноги были привязаны икрами к бедрам, зафиксированные в позе, которая выворачивала суставы. Руки теперь плотно прилегали к талии, благодаря сложной обвязке всего тела, которая превратила его в живую, беззащитную куклу. Он чувствовал себя игрушкой без права выбора, хотя так и было. Ведь император никогда никого не щадил, его власть была абсолютной, его решения — окончательными. И сейчас на его поясницу опустилась холодная, тяжелая рука, а легкие боксеры, единственное, что осталось на нем, были безжалостно разрезаны позолоченными ножницами, издавшими мягкий, шелковистый шорох ткани. Длинные, изящные пальцы схватили ограничитель пробки, вставленной глубоко в его анальное отверстие, и легонько протолкнули его дальше, углубляя проникновение. Чонин застонал, его тело изогнулось от резкой боли и нахлынувшего ощущения наполненности. Звук, пусть и приглушенный благодаря кляпу, был отчетливо слышен, и Минхо удовлетворённо улыбнулся. Эти стоны фаворитов были для него не просто звуком — они были почти его единственной пищей для души, подтверждением его безграничной власти и источником извращенного удовольствия. Медленно, с пошлыми хлюпающими звуками, Минхо вытащил пробку из узкого входа Чонина. Его пальцы, теплые и влажные, заменили ее сразу же, глубоко нырнув внутрь. Каждое движение было точным: он надавливал на простату, провоцируя судорожный спазм мышц. Чонин задрожал, его тело напряглось, словно струна, готовая лопнуть. Он чувствовал прилив — и страсти, пульсирующей в жилах, и боли, рвущейся изнутри. Но Минхо не заботился о его удобстве: он был лишь инструментом для удовлетворения собственного желания. Паренек сжался, не в силах определить — от страха или боли, что пронзила внутреннюю сторону бедра при первом резком толчке пальца. Его губы раздвинулись в немом крике под кляпом, а ногти впились в простыни до крови. Минхо же продолжал насаждать его, выгибался над ним, как хищник, изучающий добычу. Пальцы входили плавнее лишь тогда, когда Чонин, сжав зубы, заставлял себя расслабиться — но даже это не спасло от следующего удара: Минхо резко вогнал свой член внутрь, разрывая ткань узкого канала. Чонин замычал сквозь кляп, его бедра взбрыкивали, словно он пытался сбросить насильника. Но Минхо держал его — одной рукой вцепившись в поясницу, другой прижимая к матрасу. Его движения стали безжалостными: короткие толчки, глубокие и резкие, будто он боролся с упрямым механизмом. Он подтягивал Чонина за запястья, насаживая его на себя так, что кости позвоночника хрустели, а затем наваливался сверху, заставляя прогнуться до предела. Слезы выкатились из глаз младшего, смешались с потом и запеклись на щеках. Минхо же наслаждался зрелищем: перед ним лежало идеальное создание — красивое, обнаженное, покрытое следами его рук. Красивые раны, как рубины на коже, и синяки от веревок, что еще недавно держали Чонина в позе раком. Ему нравилось видеть, как безмолвные игрушки трепещут под его прикосновениями, их тела покорны даже тогда, когда страх сжимает горло. Пусть они запуганы до немоты — это лишь добавляло ауре их красоты что-то дикое, почти животное. Он не давал им разрядки, если того хотел сам: иногда заставлял терпеть до изнеможения, пока спазмы мышц уже не могли сдерживать оргазм. Сегодня же Чонин кончил раньше — его тело задергалось в судорогах, вырываясь даже сквозь оковы боли. Минхо ускорился, впившись ногтями в поясницу до крови, и рванул внутрь последним мощным толчком. Струйки спермы брызнули на живот Чонина, смешавшись с предварительной смазкой. — Хорошая игрушка… — прошипел Минхо, отстраняясь и развязывая веревки. Голос его звучал почти ласково, но в нем не было тепла. Он бросил взгляд на синяки на внутренней стороне бедра Чонина — идеальные полумесяцы, как отметины собственности. Фаворитов увели, оставив после себя запах пота и ладана от свечей, горевших в углу. Минхо махнул рукой, не глядя на их дрожащие тела. Ему нравилось видеть, как они ломаются под его руками — каждый шрам становился частью их красоты, а боль лишь усиливала остроту удовольствия. Теперь он мог отдохнуть… пока следующая игрушка не будет готова к новым «ласкам».