Пираты Тёмного Левиафана

      Катрин резко вскинула голову, рывком откинула волосы с лица, и глаза её сверкнули.       — Я тут едва не отправилась к праотцам, пока вы, двое морских павианов, чесали языками, как девушки за пяльцами! Благородные, мать вашу, господа! Один молчит как истукан, второй душой компанейской прикидывается, а меня чуть не пустили на заточку!       Таверна на миг оцепенела, а затем разразилась хохотом. Кто-то хлопнул ладонью по столу, кто-то вскрикнул: «Ай да леди!» Васкес, едва удерживаясь от смеха, тут же шагнул вперёд, осторожно обводя рукой спину Катрин, но не касаясь — мягко, но с привычной уверенностью бывалого ловеласа.       — Вот это голосок, леди! — с улыбкой сказал он, провожая ее к барной стойке. — Мы тут, знаете ли, грубые морские волки. Нам без ругани как без рома — скучно. А вы, как я вижу, к морской жизни быстро привыкаете.       Он весело подмигнул Дориану, ведя девушку через ожившую таверну. Теперь она снова бурлила: посуда звякала, кто-то заиграл на флейте, у стены кто-то опрокидывал кружку в глотку. Воздух наполнился дымом трубки, запахом пересоленного мяса и свежеразлитого рома. На стенах плясали отблески фонарей, окна затянуло ночным паром, а снаружи в дверь влетал прохладный ветер, путаясь в волосах Катрин.       — Ваши джентльмены из Лондона, смею заметить, леди, ничем не лучше, — продолжал Васкес, с улыбкой ворочая плечами, ловко сажая двух гостей насильно на стулья. — А вот я… я не просто моряк. Я — молод, остроумен, невероятно вежлив, а ещё… прекрасен.       Сантьяго кивнул сам себе, уже за стойкой, ловко положив перед ней тонкое полотенце, промоченное спиртом.       — И очень скромен, — хмыкнул Дориан, облокачиваясь на стойку. Он всё ещё выглядел напряжённым, но уголки его губ дрогнули в тени усталой ухмылки.       — Скромность — удел некрасивых, — отмахнулся Васкес, взмахом руки подавая Катрин тонкий бокал с чистой водой. — А я — как сказал, так и есть. Всё ради дамы, что своим появлением сделала эту ночь куда интереснее, чем игра в кости и драка с пьяным виконтом. А вот ты, друг мой, крайне невоспитан, общение с матросами и отчуждение в море сделали тебя крайне неприветливым, вот поработал бы с моё…       — Ах, да, — театрально закатил глаза де Морте. — Прошу, познакомься с той, чью честь заслуженно отстоял — Катрин… Просто Катрин, — мужчина перевел взгляд на девушку, устало показывая пальцем на хозяина таверны. — Сантьяго Васкес, не рекомендую шутить насчет связи его имени с портом…       — Ты это только что сделал… — буркнул Васкес, смотря вновь на девушку. — Но я сегодня добрый, так что желаете? Вино? Чай? Кофе? Я готов исполнять хоть менуэт под гармонь.       — Девушке надо прийти в себя, сделай ей чего-нибудь на свой вкус, только не слишком крепко и не слишком много, на плечах нести её я еще не готов. — Дориан с сожалением посмотрел на растерянную и поникшую девушку, у которой в том числе по его вине буквально за пару дней жизнь перевернулась с ног на голову в худшую сторону. — У меня же к тебе более личный вопрос, — Дориан огляделся по сторонам, и наклонился к Васкесу через барную стойку. — По вынужденным причинам, я буду менять корабль, мне нужна провизия и команда, сможешь мне в этом подсобить?       Васкес подмигнул Дориану, кивнув в знак согласия, и ловко, с тем изяществом, какое бывает лишь у заядлого трактирщика или пирата с хорошей памятью на женские предпочтения, потянулся к полке за бутылкой рубинового вина. Его движения были быстры, но в них не было суеты — всё уверенно, точно, с лёгкой грацией человека, давно чувствующего себя в своей стихии. Сняв пробку, он поднес горлышко к бокалу, и тёмно-красная, почти алая жидкость тонкой струйкой заструилась внутрь. Вино медленно заполнило стеклянный сосуд, преломляясь в огне лампад за стойкой. Васкес слегка покрутил бокал в руках, поднес к носу, понюхал с важным видом и, покачав головой, одобрительно хмыкнул.       — Леди Катрин, — проговорил он, протягивая бокал обеими руками, словно преподнося что-то драгоценное. — Вино с острова Санта-Тереза. Говорят, монахи его делают под страхом ада, чтобы и сам дьявол пил и благословлял. Но для вас, леди, я выбрал самое терпкое и мягкое из того, что уцелело после прошлой заварушки, — мужчина подмигнул, чуть склонив голову набок. — Только немного, не больше, чем разрешила бы добрая гувернантка, — он непринужденно скосил глаза в сторону старого друга. — А то наш морской волк еще не готов носить вас на руках. Хотя я бы… пожалуй, рискнул.       Он облокотился о стойку, при этом скрестив руки, выставив вперед мускулистое плечо и с явной лукавинкой разглядывая гостью. В зеленых глазах заискрилась шутливая наглость.       — Ну что, леди? Как ваша жизнь? Этот бродяга в мундире еще не доконал вас до конца? Или он по-прежнему ведет себя, как французский маркиз при цыпочках, а не как нормальный пират? — в его словах звучала и насмешка, и подкупающая добродушность. Манера говорить у Васкеса была особенная — как у уличного актера, играющего благородного лорда в пьесе, но в каждой реплике сквозила неподдельная забота и тепло.       Катрин взяла бокал медленно, будто ей хотелось вначале изучить вино на взгляд, как истинной даме, не чуждой хорошего вкуса. Тонкие пальцы обвили ножку бокала, а рубиновая жидкость закачалась, отражая свет свечей в бликах, что играли на её щеках. Она поднесла бокал к губам и, слегка отхлебнув, сделала паузу. Взгляд её скользнул по бокалу, и она оценивающе посмотрела на Васкеса.       — Признаюсь… — проговорила она, — …хозяин этого места принял меня куда теплее, чем хозяин «Тёмного Левиафана». Там подавали нечто иное, а не вино, — её голос был тихим, но в нём проскальзывало то же настроение, что и в улыбке — лёгкое облегчение и ироничная грация женщины, уставшей бояться.       Уголки девичьих губ дрогнули. Она подняла глаза, и на мгновение в её взгляде мелькнула почти озорная искра. Васкес театрально отпрянул назад, положив руку на грудь, будто от восторга. Его брови изобразили преувеличенное изумление, губы сложились в довольную улыбку.       — Ах, леди, вы поразили меня в самое сердце. В нашем заведении, знаете ли, только на вид отвратительно, — он склонился ближе и с притворной серьёзностью добавил: — Но если вы и вправду разбираетесь в вине, я подам бутылку из своих личных запасов. Только тс-с-с, — он поднял палец к губам. — Даже Дориан про неё не знает. Он считает, что я храню там что-то страшное — вроде сушёных глаз русалок или языков сирен. А я, между прочим, человек романтической натуры.       Дориан наблюдал за этой сценой с лёгкой ухмылкой, пальцы неторопливо выстукивали ритм по деревянной стойке. Когда Васкес с театральным флером удалился вглубь таверны за своей «секретной» бутылкой, Дориан повернулся к Катрин, слегка наклонив голову:       — Простите его энтузиазм. Сантьяго всегда был мастером превращать даже самую заурядную беседу в маленький спектакль, — в его голосе звучала снисходительная насмешка, но без злости. Он взял свой бокал, покрутил его в пальцах, наблюдая, как свет играет в темно-красной глубине вина. — Но, признаться, мне любопытно… — он сделал небольшую паузу, взгляд скользнул к Катрин. — Что вас больше удивило сегодня? То, что этот виконт оказался мерзавцем, или то, что в этой дырявой таверне нашлось вино, достойное королевского стола? — Дориан огляделся за прилавок после этих слов. — Я надеюсь, вы сохраните в секрете мои слова перед Сантьяго. — Дориан с улыбкой поднес палец к губам.       Катрин едва заметно улыбнулась — не резко, а будто улыбка сама нашла дорогу сквозь усталость и пепел пережитого. Брови слегка приподнялись, глаза сверкнули, задержавшись на Дориане с тем самым выражением, которое женщина не готовит заранее — оно рождается само, между словами, между взглядом и полувздохом. Она немного опустила голову, пальцем медленно провела по ножке бокала, словно раздумывая над ответом. Щёки её залились лёгким, но предательски живым румянцем — не вспыхнули внезапно, а как бы расцвели, постепенно, от скромной, но искренней эмоции.       — Думаю… — произнесла она, голос был чуть тише, чем прежде, с едва различимым оттенком иронии, как у дамы, привыкшей держать себя с достоинством, даже когда весь мир рушится. — Думаю, я не пробовала ничего хуже. — Катрин подняла взгляд и, встретившись глазами с Дорианом, добавила с лёгким укором: — Но ваш друг столь трогательно старался, что у меня не хватило совести испортить ему настроение правдой. Было бы почти жестоко сказать, что это… вино на вкус отвратительно кислое, — уголки губ дрогнули вверх, но в голосе всё ещё сквозила вежливая и женственная осторожность, словно Катрин и вправду не хотела никого задеть.       Дориан приложил руку к груди с преувеличенно-скорбным видом, но в глазах его танцевали искорки смеха:       — О, мадемуазель, вы только что разбили сердце лучшему виноделу Карибского моря… если не считать, конечно, того слепого старика в Гаване, который делает ром из кокосов и слёз разочарованных любовников, — он отхлебнул из своего бокала, сделал театральную паузу и добавил с деланной задумчивостью: — Хотя, должен признать, вы правы — это вино действительно напоминает уксус, которым пираты чистят пушки. Но между нами…       Он наклонился чуть ближе, понизив голос до шёпота:       — Сантьяго специально подсунул нам эту бутыль. Своё настоящее сокровище он припрятал где-то под половицами, и достаёт его только тогда, когда проигрывает мне в карты. В прошлый раз там была пыль веков, три паучьих гнезда и… кажется, засохший хамелеон, — его губы дрогнули в сдерживаемой улыбке.       Катрин не выдержала — смех вырвался сам, яркий и звонкий, как хруст хрусталя, когда его ставят на серебряный поднос. Она прикрыла рот ладонью, но было уже поздно — её лицо осветилось совершенно иной, живой эмоцией: уголки губ поднялись высоко, глаза сузились от веселья, на щеках вспыхнул румянец, на этот раз не от смущения, а от неожиданного удовольствия.       — Так вы… картёжник! — воскликнула она, с игривым ужасом, будто услышала признание в смертном грехе. — Я должна была догадаться! Ни один честный человек не смеётся так после слов о паучьих гнёздах и засохшем хамелеоне.       Она выпрямилась, приподняв бровь, но с виду всё ещё будто бы боролась с желанием рассмеяться снова — и всё же губы упрямо дрожали в предвкушении новой улыбки. Катрин провела рукой по шее, почти машинально касаясь ранки, будто напоминая себе: сейчас — это всё ещё не сказка. И всё равно — Дориан умел говорить так, что на миг боль и страх отступали куда-то в тень.       — А я-то думала, откуда у пирата талант хвалёного парламентера — вы тасуете словами, как картами, — продолжила она, вновь приняв светский, почти вызывающий тон. — А потом с абсолютно невинным видом обираете несчастных моряков до последней монеты… и капли их лучшего рома, — она прищурилась, чуть наклонив голову набок, как бы изучая его лицо под новым углом.       Дориан приложил руку к груди с преувеличенно-скорбным видом, но в глазах его искрилось веселье, словно солнечные зайчики на поверхности бренди.       — Увы, Катрин, вы раскрыли мой страшный секрет! — Он сделал паузу, лениво вращая пустой бокал. — Но позвольте заметить — я обираю только тех, кто сам напрашивается. Как, например, наш дорогой виконт…       Его голос стал медовым, с лёгким французским акцентом, который проявлялся сильнее, когда он играл роль оскорблённого джентльмена. Пальцы провели по краю стола, будто проверяя, нет ли там невидимых карт.       — Хотя, между нами, — Дориан наклонился чуть ближе, и в этот момент аромат морской соли, кожи и чего-то тёплого — возможно, хорошего табака — окружил Катрин. Его шёпот был таким тихим, что ей пришлось непроизвольно наклониться к нему: — Настоящие профессионалы никогда не играют на последние деньги. Это дурной тон. Но вот на последний ром…       Он откинулся назад, и свет факела, пробивавшийся сквозь щель в одном из дверных проемов, золотистой полосой лег на его скулу.       Катрин всё ещё улыбалась, но в её взгляде появилась новая глубина — тонкая, почти невидимая тень того, что носили в себе люди, слишком рано усвоившие цену контролю. Она на миг опустила глаза, пальцем провела по ножке бокала, будто ощупывая границы невидимой черты, за которую сейчас заходит.       — А я… — начала она мягко, с чуть хрипловатой ноткой на вдохе, — …не умею играть в карты.       Слова эти прозвучали неожиданно откровенно. Как признание. Катрин подняла взгляд и, встретившись с глазами Дориана, позволила себе кривую полуулыбку, в которой сквозила некоторая печальная ирония:       — Отец всегда считал, что карточные игры — удел простолюдинов… или, как он выражался, «мужчин, у которых нечем блеснуть, кроме ловкости рук и лёгкого цинизма или инфантильных женщин», — она усмехнулась, уже явно цитируя кого-то из памяти, и добавила: — Мне не разрешалось сидеть за столом, даже когда игра шла не на деньги, а просто ради веселья. Он говорил, что даме пристало держать веер, а не карты.       — Не умеете играть… — повторил он, и внезапно его голос потерял всю театральность, стал почти задушевным, каким бывает только в трюме на третью неделю плавания. — Как интересно. Я знал одного Капитана, который запрещал команде карты — считал, что они портят характер. При этом спокойно резал горла за недоплаченные долги. Ваш отец ошибался лишь в одном… — Дориан наклонился, и теперь в его глазах читалась не игра, а странная, почти болезненная ясность. — Карты — не про ловкость рук. Они про то, чтобы видеть ложь в глазах других и… — лёгкая пауза, — …иногда — в своих собственных.       Его голос звучал завораживающе, словно рассказчик у теплого камина, он рассказывал впечатлительной девушке о силе карт, про которую знал каждый матрос, но для персоны из высшего света это вызывало недюжий интерес.       Девушка лишь пожала плечами, сделав ещё глоток — не из жажды, а из приличия. А затем, поставив бокал на стойку, медленно села обратно, облокачиваясь о спинку стула.       — Возвращаясь к вашему вопросу… Нет, трусость Бенджамина, увы, не стала откровением, — продолжила она чуть более уверенно, словно что-то уже окончательно решила. — Я и раньше догадывалась, что за его благородным фасадом нет ни чести, ни стали. Только пудра, духи и нужные знакомства. Я слышала сплетни о нем среди английского двора, но не привыкла им доверять.       Дориан тихо вздохнул, его пальцы разжались, выпуская бокал. Внезапно его глаза стали мягче, потеряв привычную насмешливую искру.       — Значит, вы давно знали… — произнёс он тише, почти бережно. — Тяжело видеть правду о человеке, когда остальные ещё верят в позолоту.       Он на мгновение замолчал, словно подбирая слова, что для него было редкостью.       — Но теперь вам не придётся притворяться, будто вы не замечаете фальши. Это… освобождает, как ни странно.       Его рука непроизвольно дёрнулась, будто хотела протянуться и накрыть ее руку, но осталась лежать на стойке.       Катрин заметила это лёгкое, почти невидимое движение — как будто его рука, живущая отдельной от воли жизнью, вдруг пожелала сократить оставшиеся между ними дюймы. И она, на какую-то краткую, едва уловимую секунду, тоже подалась вперёд — неосознанно, но всем телом, будто бы её тянула не сила привычки, а сама тишина между словами. В её глазах дрогнуло что-то неуловимо хрупкое — ощущение, будто сердце, наконец, позволило себе отстраниться от страха, вынырнуть на поверхность и задышать. Словно впервые за всё это время она позволила себе поверить, что рядом может быть не угроза, не игра, а кто-то, кто увидел — по-настоящему увидел — её боль, её правду. И не отвернулся.       Губы приоткрылись, дыхание стало чуть тише, взгляд скользнул к его руке, застывшей на краю стойки — всего на расстоянии ладони от её собственной. Она почти коснулась бы его…       Если бы не раздалось победное восклицание, от чего оба тут же подпрыгнули на месте:       — А вот и я, как пьяный святой с дарами, — раздался громкий голос Васкеса, и в следующее мгновение он буквально вкатился в поле зрения, прижимая к груди бутылку вина, будто младенца. — Ещё немного — и, глядишь, эта таверна бы обвалилась без меня, как старый корабль без киля! Одной готовлю, другой наливаю, еще и шутки сыплю… Да и друзей, как видите, утешаю, не хуже проповедника при дворе!       Он торжествующе выставил бутылку на стойку, подмигнул Катрин и широко, по-пиратски, ухмыльнулся.       — Прямо скажем, нелёгкая доля у меня. Ни минуты покоя — ни выпить, ни сдохнуть тихо! — Сантьяго вздохнул, театрально закатив глаза, будто вот-вот рухнет без поддержки, и, словно по контрасту с только что прерванной камерной тишиной, наполнил всё пространство громким, щедрым присутствием.       Катрин отпрянула чуть назад, и на её лице промелькнуло что-то между растерянностью и неловким облегчением. Момент — тот самый, зыбкий и почти важный — растворился, как дым в буре. Она провела рукой по волосам, как бы приводя мысли в порядок, и — впервые за последние минуты — улыбнулась вновь сдержанно, почти осторожно, но уже не так беззащитно.       Дориан медленно отвёл руку от стойки, пальцы его слегка дрогнули, будто сопротивляясь этому движению. Его взгляд на миг задержался на Катрин — тёплый, почти защитный, — прежде чем он резко перевёл глаза на Васкеса.       — Ах, Сантьяго… — голос его был лёгким, но в нём уже снова играли привычные нотки насмешки, будто он нарочито надевал маску. — Ты всегда появляешься, как шторм в штиль — не вовремя, зато с размахом, — он ловко подхватил бутылку, поднес её к свету, будто оценивая содержимое, но взгляд его снова скользнул к Катрин — на долю секунды, почти незаметно. — Хотя, возможно, именно сейчас нам всем и нужен твой… громкий оптимизм. — Поставив бутылку на стол, Дориан вдруг сделал неожиданно мягкий жест в сторону Катрин: — Леди, вы заслуживаете вина получше. И компании, которая не прерывается в самые… важные моменты.       А затем, с привычной театральностью, он разлил вино по бокалам, нарочито играючи провозгласив:       — За неожиданные спасения! И за то, чтобы следующий виконт, который попадётся нам на пути, был хотя бы чуть менее… пахучим.       Но когда бокалы звонко стукнулись, его глаза снова встретились с глазами Катрин — и в них читалось то, что так и осталось невысказанным.       Дориан покрутил бокал в пальцах, глядя, как тёмное вино медленно стекает по стеклянным стенкам, словно кровь, что не спешит сворачиваться на лезвии шпаги. Его движения были ленивыми, но точными, как у человека, привыкшего владеть вниманием не только в бою, но и в слове, и во взгляде. Он, чуть склонив голову, произнёс тоном, в котором играли тепло и заговорщическая ленца:       — Сантьяго, друг мой… — он кивнул в сторону Катрин, не отрывая взгляда от товарища. — Леди, кажется, скоро падёт жертвой усталости. Думаю, ей вскоре понадобится отдых. Уютный, сухой. Без запаха пороха и храпа матросов, если мы щедры душой… — мужчина сделал паузу, усмехнулся в бокал, будто сам себе, а потом понизил голос: — Но об этом позже. Сейчас… напомни-ка. Я ведь просил тебя сберечь одну вещицу для меня. Маленькую, но, скажем так, щекотливо важную.       Глаза Васкеса тут же сузились — в них мелькнуло притворное непонимание, враз перемешавшееся с привычной бравадой. Он откинулся назад, сцепил руки на груди и изобразил выражение полного оскорблённого невежества:       — Вещицу?.. Я ж тут весь в трудах, как портовая девка в пятницу вечером. Чего ты там мне нашептывал, братец, напомни…       Но в тот же миг, заметив в глазах Дориана ту самую тень упрямой настойчивости, Васкес подмигнул, склонил голову ближе и понизил голос до шепота, хотя весь его вид был чересчур шумен:       — А-а-а… та вещица. Конечно, сохранили. Мои ребятки с ней обошлись, как с младенцем Губернатора — тихо, чисто и без следов. Запрятана в том же сундуке пониже, где ни крыса не доберётся, ни шпион короны нюхом не чует. Осталось только… — он покосился на Дориана и хмыкнул, — пополнить провизию и найти тебе, старый ты балбес, команду по зубам. А то один ты не отплывёшь, хоть три раза черта обыграй в карты.       Он театрально хрустнул пальцами, будто уже в уме прикидывал расходы, и тут его взгляд случайно наткнулся на Катрин, которая всё это время молча наблюдала за переговорами, с бокалом в руках, слегка нахмурившись. Её брови сошлись к переносице, взгляд стал внимательнее. Она молчала, но в глазах ясно читалось: «Я здесь, и я всё слышу. Хоть и не понимаю, о чём именно вы плетёте паутину». Вино в её руках, чуть дрогнув, плеснулось о край бокала, но сама она не шелохнулась. Только взгляд — поочерёдно на одного, потом на другого — и выражение лёгкой настороженности на тонком лице.       — Что-то, — наконец проговорила она, голосом мягким, но суховатым, — мне подсказывает, что вы оба говорите вовсе не о вине и не о постоялом покое.       Дориан обернулся к ней, усмехнулся с видом человека, которого застали на полпути к преступлению, но которого это ни капли не смутило:       — Леди, — он слегка поклонился, изящно, будто в придворном зале, не поднимаясь со стула. — Вы слишком проницательны для человека, который не умеет играть в карты.       Катрин, не удержавшись, чуть приподняла уголки губ, хотя в её глазах ещё оставалось то самое мерцание беспокойства.       — Но она к морской жизни быстро привыкает, — ловко напомнил уже сказанную ранее фразу Васкес. — Я найду тебе команду и направлю их к тебе.       Дориан ловко подхватил плащ Катрин со спинки стула, развернул его с привычной грацией и накинул на плечи.       — Насчет команды я не обещаю, но подходи к двум часам дня, у меня есть на примете кое-кто, — проговорил Васкес, протягивая приятелю руку.       — К двум часам, старина, — бросил Дориан Васкесу, поправляя манжету, и крепко сжал в ответ руку товарища. — И постарайся найти хоть пару трезвых. Хотя бы наполовину.       Васкес усмешливо фыркнул, хлопнув Дориана по плечу:       — Да уж, мечтать не вредно. Но коли уж ты такой привередливый — отправляйтесь в «Морскую лилию». Тетушка Сильвия там держит порядок. Скажете, что от меня — получите комнату с окном на гавань, а не на помойку, — он многозначительно поднял палец: — Только предупреждаю — если услышит, что ты снова кого-то подстрелил, выгонит вон. У неё нюх на неприятности, как у акулы на кровь.       Дориан приложил руку к голове в шутливом жесте, но в глазах его читалась искренняя благодарность:       — Твоя забота трогает, Сантьяго. Прямо как твоё вино.       Повернувшись к Катрин, он сделал широкий жест в сторону двери:       — Леди, позвольте проводить. Гавань ночью прекрасна — особенно когда за спиной остаются трусы, дураки и прочие… ароматные личности.       Когда они вышли на улицу, ночной воздух обнял их прохладой. Дориан на мгновение задержался у порога, бросив последний взгляд на освещённые окна таверны, затем решительно шагнул вперёд:       — «Морская лилия» в двух кварталах. Если повезёт — нас ещё ждёт ужин. Если не повезёт — хотя бы чистая простыня.       Его тень, удлинённая факелами, легла на мостовую перед ними, указывая путь.       Ночь опустилась на порт, словно бархатное покрывало, тёплое и, в то же время, тревожно шелестящее на ветру. Темно-синий небосвод рассыпался звёздами, крупными и яркими, как драгоценные камни, и среди них — высокая, светлая луна, круглая, будто монета, оставленная богами на счастье смертным. Волны за причалом плескались глухо, словно убаюкивали город, отбрасывая в стороны мерцание фонарей и тусклый свет таверны, остававшейся позади. Катрин шла рядом с Дорианом, закутавшись в тонкую накидку, в молчании, под звук его шагов и отдалённые крики чаек, ставшие почти неразличимыми в густом воздухе. На мгновение её лицо смягчилось — взгляд поднялся к небу, и что-то в этом небесном куполе, в его неизменной величественности, вдруг заставило её забыться. Она замерла на шаг, чуть отстав от Дориана, губы её разомкнулись, но не для слов — просто дыхание вырвалось чуть глубже, чем прежде.       Как красиво. Как странно спокойно.       И вдруг, словно молния ударила в спокойную гладь, к ней в голову пришла мысль — резкая, холодная, как вода, попавшая за ворот. Она резко выпрямилась, сделала ещё один шаг — и, будто очнувшись, остановилась, глаза её округлились:       — Погодите-ка! — голос прозвучал чуть громче, чем она рассчитывала, и дрогнул в неожиданной, но искренней досаде.       Дориан обернулся, бровь его поднялась с легкой ухмылкой, но прежде чем он успел иронично подметить что-либо, Катрин уже шла к нему, вздернув подбородок и с вызовом глядя ему в глаза. Её щёки, только что побледневшие на ветру, теперь тронулись румянцем — не от смущения, а от внутреннего протеста:       — Куда мы, по-вашему, идём? — спросила она, чуть наклоняя голову. — Я не припоминаю, чтобы давала согласие ночевать в этом… — она окинула взглядом улочки, где витали запахи соли, копоти и старой рыбы, — …в этом захолустье, и уж тем более — в вашей компании в одной комнате на одной простыни, как вы выразились!       Слова звучали спокойно, даже вежливо, но в голосе прорезалась та самая сталь, что обычно пряталась за мягкими интонациями благовоспитанной девушки. Губы её сомкнулись в тонкую линию, плечи распрямились, и, несмотря на лёгкую дрожь, пробежавшую по телу от прохладного ветра, Катрин стояла уверенно.       — Если у этого «цветка» действительно есть комнаты, — продолжила она, жестом указав в сторону «Морской лилии», — будьте так добры, снимите мне отдельную. Не сомневаюсь, джентльмен вы достойный, но уж позвольте мне самой выбирать, с кем я встречаю утро.       И тут же, словно в насмешку её решимости, с моря донесло сырой порыв ветра — тот, преддождевой, что несёт с собой запахи водорослей, мыла и далёкой грозы. Порыв ударил в лицо, подняв прядь её волос и заставив плечи сжаться. Холод пробрался под ткань, и дрожь вновь прошла по телу — но Катрин не двинулась. Только глаза её вспыхнули сильнее, будто вызов самому небу. И всё же взгляд её скользнул к Дориану. Неуверенно, почти исподтишка. И в нём читалось нечто ещё: надежда на то, что он поймёт.       Под слабым светом фонаря Дориан замер, словно тень, застывшая в ожидании шторма. Его силуэт вытянулся вдоль каменной мостовой, как нарисованный мрачной рукой ночи. Он медленно скрестил руки на груди, и в этом жесте не было ни угрозы, ни напора — только взвешенная выдержка человека, привыкшего к отказам и к тому, что за ними обычно следует. Губы его дёрнулись, и он коротко фыркнул — но это был не совсем смех, скорее сухой выдох скепсиса. Его голос зазвучал спокойно, но с тем самым оттенком, который в былые времена заставлял карты дрожать в пальцах противника.       — Отдельная комната? — переспросил он, не отводя взгляда. — Миледи, будьте благоразумны.       Он подошёл ближе, едва на шаг, но в этом движении была сила, пронесённая сквозь ветер. Подошвы его сапог мягко шуршали по влажной брусчатке, как будто и ночь не хотела его выдавать. Когда он вновь заговорил, голос стал тише — но только чётче, яснее, будто в нём исчезла вся насмешка и осталась лишь суровая правда:       — Здесь не Париж, не Лондон и даже не Кингстон. Здесь не будет лакея с фонарём, не будет дежурных лакеев и надушенной спальни. Здесь, — он обвёл рукой тёмную улицу, — на выбор: таверна с запертым окном… или скамья под небом и рядом с ней — пьяный матрос, который не станет спрашивать позволения, прежде чем… — он недоговорил, прикусив слово с холодной прямотой. И замер.       На лице его промелькнуло нечто иное — не раздражение, но усталое сочувствие. В его взгляде появилось то, что Катрин не ожидала увидеть: настоящая забота, обернутая в угрюмую иронию. И всё же — неподдельная.       — Если вы закричите, я буду в той же комнате, — сказал он, негромко, но с подчёркнутой ясностью. — Чтобы услышать. Чтобы остановить, ведь так звучит наш «договор»? Безопасность — один из пунктов, — он развёл ладони, будто сдавался, но в глазах снова вспыхнула хищная искорка. — Или, если на то пошло, можете пойти… познакомиться с другими «джентльменами». Вон, у причала один сейчас поёт любовную серенаду своей фляге. Очень, подозреваю, обходительный.       Катрин стояла, как статуя, подбородок её дрожал, но не от холода. На секунду ей показалось, что она сможет выдержать это — и не дрогнуть. Губы сжались, и она прошептала:       — Я сказала, что не собираюсь…       — Конечно, не собираетесь, — перебил он, мягко, но решительно. — Никто и не просит. Я предложил выбор — потому что в этих кварталах выбор уже роскошь. А вы всё ещё её имеете.       Он отвёл взгляд, как будто сам не верил, что произнёс это. Катрин ещё секунду колебалась, а затем… с трудом, но шагнула вперёд, ткнув указательным пальцем в его грудь, сдержанно, но с упрямой точностью:       — Дверь между кроватями. Или хотя бы занавес. И вы спите в… — ее палец обвел круг в воздухе. — В одежде.       Дориан медленно кивнул, отведя руку в сторону, будто приглашая её идти первой. Его губы дрогнули в едва заметной полуулыбке.       — Леди, я польщен вашим доверием.       — А я… — прошептала Катрин, уже повернувшись к «Морской лилии».       — Однако, Деве Марии это не помогло, знаете там, непорочное зачатие, все дела…       Послышался звонкий щелчок на почти что пустой улице, словно ладонь Катрин все-таки повстречалась с щекой Дориана, только в крайне не приветливом и не неласковом жесте. Они пошли вперёд, шаг в шаг, в тонком перемирии под глухой гул морского ветра и нависающим небом, которое уже хранило первые капли дождя.       «Морская лилия» стояла у края улицы, словно старый корабль, выброшенный на берег и забытый временем. Её выцветшая вывеска покачивалась на цепях, жалобно скрипя, будто вспоминая лучшие дни, когда в этой таверне не только пили, но и пели — не в пьяном бреду, а от радости и побед. Внутри помещение встречало тусклым светом жирных свечей, чьё коптящее пламя отражалось в старинных, закопчённых зеркалах. Потолочные балки были низкими, местами — прогнившими, а пол — скрипучим, но, на удивление, чистым. Воздух пах не только дымом и воском, но ещё и чем-то пряным — может, кориандром, может, мускатным орехом — словно кто-то пытался перебить едкий запах порта, и, надо признать, частично преуспел. У стены стоял резной комод с посеребрённой вазой, из которой торчал один-единственный цветок жасмина — увядающий, но всё ещё благоухающий. Здесь было убого, но не вульгарно. И, по-своему — уютно.       За стойкой стояла она — тётушка Сильвия, легенда гавани, женщина, о которой говорили вполголоса и с уважением даже те, кто привык командовать целыми кораблями. Худощавая, словно высушенная морским ветром, с острыми скулами и кожей, похожей на старую парусину, она казалась вырезанной из той самой древесины, что когда-то держала на себе парусники. Волосы её были собраны в узел, с проседью, напоминавшей пепел после шторма. А глаза… глаза пронзали, как гарпун — чёрные, блестящие, внимательные до холодка.       — Комнату? — хрипло отозвалась она, и её голос был не меньше, чем вызов. — Ха! Капитан де Морте, разговоры о твоем визите опережают тебя.       Дориан чуть склонил голову, не потеряв при этом достоинства. Он словно и не заметил насмешки — или сделал вид, что не заметил, как всегда поступают дворяне, которые слишком горды, чтобы вступать в спор, но достаточно умны, чтобы обойти его.       — Простите великодушно, мадам, — проговорил он с тоном утончённого шутника. — Но я полагал, что имя достойного сеньора Сантьяго Васкеса, верного друга и безмерного покровителя местных заведений, может быть паролем к… более вежливому приёму. Быть может, я ошибся?       Имя было произнесено с лёгкой интонацией, как будто невзначай, но достаточно отчётливо, чтобы даже потрескавшийся потолок отозвался эхом. Сильвия заметно приосанилась, её ноздри дрогнули, как у ищейки, уловившей знакомый запах. Рот её на мгновение искривился, будто она проглотила что-то горькое, и лишь после этого заговорила снова — уже не насмешливо, а с привычным раздражением тех, кому мешают зарабатывать:       — А… люди Васкеса, значит, — процедила она, криво глянув на Катрин, оценивающе, как на товар, который жмется к спине пирата, прежде чем её взгляд вновь вернулся к Дориану. — Ты ошибся, плата обычная. Друзья друзьями, но Санти тот еще прохвост.       Сухая, морщинистая ладонь с крючковатыми пальцами протянулась вперёд — будто паук тянул нить к жертве. Монеты звякнули, и Сильвия с ловкостью шулера подхватила их, не глядя, пересчитала на ощупь и кивнула с усталым пренебрежением.       — Последняя дверь наверху, твое любимое окошко на гавань. Ключ не потеряйте, он у меня один. И, слышь, Капитан… — она вперилась взглядом в Дориана, — Если хоть один выстрел — вылетишь в окно. Сама не поленюсь вытолкать. И неважно, кто стрелял. Мне, клянусь Господом, всё равно.       — Едва ли что-то может быть настолько увлекательным, чтоб я стал портить вам ночь грохотом, мадам, — ответил Дориан с поклоном, театральным, но не насмешливым. Затем повернулся к Катрин и с мягкой, почти домашней ухмылкой, отступив на полшага, указал на лестницу: — Миледи… после вас.       В его тоне звучала приглушённая насмешка — не грубая, а почти дружеская. Он словно знал, что именно ждёт их за той «лучшей дверью», и уже предвкушал то легкое раздражение, что обязательно промелькнёт на её лице. И всё же — жест его был галантным, сдержанным. Как у человека, который сражался за уважение не шпагой, а умением остаться достойным даже на дне старой таверны.       Катрин поднялась по узкой деревянной лестнице, скрипевшей под каждым её шагом, будто жалуясь на усталость лет. Мужская рубаха и штаны тяжело липли к телу, промокшие от лёгкого моросящего дождя, что всё-таки успел нагнать их по дороге. Воздух стал прохладнее, и с каждым новым пролётом она ощущала, как дрожь проникает глубже — от плеч до запястий, от лопаток до лодыжек. Её руки бессознательно сжались в локтях, прижимая плащ, ставший бесполезным, к груди, словно пытаясь хоть как-то сохранить тепло.       В коридоре на втором этаже пахло древесиной, старой солью и чем-то терпким — возможно, настойкой на травах, которой тётушка Сильвия протирала перила. Дверь с облезлой биркой была, как и обещано, последней — скромная, с тёмной латунной ручкой, натёртой до блеска многими поколениями постояльцев.       Дориан отпер её без суеты, и в ту же секунду Катрин ощутила, как оттуда потянуло тёплым, чуть затхлым воздухом ночного приюта. Комната оказалась неожиданно уютной — хотя и бедной. По центру стояла широкая кровать с высоким деревянным изголовьем, покрытая, к удивлению, аккуратным бордовым покрывалом из тонкого шёлка — вероятно, видавшего лучшие времена, но всё ещё сохраняющего оттенок былой роскоши. Справа — небольшой стол, с чернильницей и простым подсвечником, рядом — пара тяжёлых деревянных стульев с прямыми спинками. У дальней стены стояла вешалка для одежды, один её крючок был сломан. Над камином висела картина — блеклый морской пейзаж, на котором волны вились под тяжёлым небом. Другую картину — охотничью сцену — кто-то попытался прикрыть куском ткани, будто не желая пугать гостей.       Камин был не разожжён, но в очаге уже лежали дрова, будто кто-то с утра подготовился к визиту. В нескольких подсвечниках мерцал слабый огонь, отбрасывая колеблющиеся тени на стены. Всё здесь выглядело по-своему, но домашнему — не богато, но искренне, словно кто-то хотел создать ощущение уюта, несмотря на вечный сквозняк портового ветра и тонкие стены.       Катрин остановилась посреди комнаты, её плечи подрагивали. Сначала она пыталась сдержать дрожь — из упрямства, привычки, гордости, — но пальцы подрагивали, и губы то и дело искали слова, которых не находилось. Она выглядела как статуя — промокшая, озябшая, гордая — и в то же время до странного беззащитная.       Позади раздался мягкий смех — низкий, немного усталый, но по-настоящему тёплый.       — Petit chat mouillé… — проговорил Дориан с улыбкой, закрывая дверь и подходя к камину. — Дрожащий один под дождём. Где же ваше грозное обаяние, леди?       Он не смеялся над ней — скорее, говорил с нежностью, как с кем-то, кто вызвал невольное сочувствие. Его движения были непривычно деликатными: он снял перчатки, аккуратно отбросил мокрый мундир на спинку стула и опустился на колени у очага. Ловко, будто делал это сотни раз, он пошевелил дрова, выудил из кармана сухую щепку, зажёг фитиль и осторожно ввёл пламя вглубь. Катрин наблюдала за ним, всё ещё скрестив руки, но в её лице появилось что-то новое — не то раздражение, не то растерянность. Плечи её дрожали — уже не столько от холода, сколько от внутренней борьбы. Нельзя было не признать: ощущение уюта, этот свет, тепло и даже запах старого дерева в камине напоминали ей дом. Давний, слишком далёкий, чтобы быть реальным.       — Вы смеётесь… — выдохнула она с оттенком укора, но в голосе уже не было прежней стали. — Еще и по-французски говоришь, тоже мне, джентльмен удачи…       Дориан поднял взгляд, огонь отразился в его глазах, делая их ярче. Он снова улыбнулся — не дерзко, не театрально. По-человечески.       — Не припомню, чтобы мне было дозволено перейти на «Ты», или вы согласны сблизиться со мной? Будет явно теплее, — пустил смешок мужчина.       Огонь в камине треснул — весело, словно поддакивая ему.       Катрин резко обернулась, будто его слова ударили сильнее, чем могла бы сделать пощёчина. Щёки налились краской — то ли от обиды, то ли от жара, разлившегося по телу от огня и раздражения. Она выпрямилась, поджав подбородок, и её голос зазвенел тонко, но сдержанно, словно тонкая струна в натяжении:       — Я напоминаю, что я не какая-нибудь портовая девка. И пусть у вас язык подвешен ловко, как парус в бурю, но честь — не тряпка, чтобы её сушить у камина! — Она пересекла комнату и отвернулась к окну, будто сам вид Дориана мог опалить ей спину.       Дориан, всё ещё стоя на коленях у очага, фыркнул от смеха. Но не грубо, не с насмешкой — скорее с восхищением, как смеются, глядя на что-то драгоценное и опасное, вроде кинжала, скрытого в бархатной обивке.       — Mon Dieu, какая добродетель! Прямо как с балкона Вероны вещаете, леди, — он медленно поднялся на ноги, стряхивая с ладоней пепел. — Уверяю вас, мои намерения скромны… — мужчина сделал паузу и криво усмехнулся. — Ну, почти. Я бы не хотел, чтобы леди подхватила воспаление лёгких в моём обществе. Моя репутация и так не безупречна.       Он сделал шаг к кровати, и, не меняя тональности, начал расшнуровывать рубаху, неторопливо, словно обсуждая погоду.       — Эта рубаха, слава Небесам, не промокла под мундиром. В отличие от вашей… — он бросил на неё взгляд через плечо, в котором сквозило невысказанное предупреждение. — А вы дрожите, как осиновый лист. Всё ваше благородство растает к утру, если вы свалитесь с жаром.       Сняв рубашку, он протянул ее девушке. Под светом огня его фигура вырисовывалась отчётливо: плечи широкие, движения лениво-уверенные, как у человека, привыкшего командовать и в бою, и в спальне. Но взгляд — внимательный, спокойный, почти заботливый, без откровенной похоти. Почти.       Катрин буркнула с досады, даже не повернувшись:       — Можете хоть голышом плясать у камина, мне всё едино. Я не стану раздеваться, — голос её задрожал, но теперь скорее от напряжения, чем от холода.       — Как пожелаете, леди, — миролюбиво отозвался Дориан и поднял руки, словно сдаваясь. — Ваше тело — ваша крепость. Я лишь указал, где на ней брешь, — он уселся на один из стульев и положил ногу на ногу. — Просто… будет жаль, если утром вы не сможете встать из этой, — он кивнул на кровать, — вполне приличной постели только потому, что в остались в ней мокрых чулках и с ледяными пальцами.       Он наклонился вперёд, локти покоились на коленях, и посмотрел на неё чуть мягче:       — Я ведь всего лишь предлагал тепло, леди. А не искушение. Пока что.       Катрин бросила на него тяжелый взгляд — не столько гневный, сколько изматывающе раздражённый, как если бы перед ней стоял не пират, а шкодливый мальчишка, гордый тем, что напакостил. Но её взгляд невольно скользнул вниз — по ключицам, по груди, где неровно тянулись серебристые шрамы, пересекающие загорелую кожу, по рельефу торса, где всё ещё лежала тень от пламени камина. Он сидел вполоборота к огню, лениво и уверенно, и на его лице играла полуулыбка — взгляд голубых глаз из-под тёмных ресниц был почти дерзко-насмешливым, словно он прекрасно знал, на что она смотрит, и это его только забавляло.       — У вас, как я погляжу, очень удобное чувство достоинства, — процедила Катрин сквозь зубы, медленно поднимая бровь. — Хватит ли у вас чести, Капитан, отвернуться?       Дориан вскинул брови, и выражение его лица стало почти искренне удивлённым — или Катрин лишь показалось, что удивлённым.       — Хватит. Но вы не уточнили, надолго ли, — он пожал плечами, развернулся и с лёгким жестом прикрыл ставни окна, поворачиваясь к стене, руки за спиной придерживали для нее рубашку. — Командуйте, леди. Я весь — воплощённая добродетель.       Катрин стояла на месте секунду-другую, напряжённая, как натянутая струна. Потом подошла, прищурилась — он действительно просто стоял. Закатив глаза от неприятности всей ситуации, девушка выдернула предложенный элемент гардероба и вернулась к постели. Промёрзшие пальцы с трудом справлялись с застёжками, ткань липла к телу, и она шептала себе под нос упрёки за свою глупость, за эту поездку, за этого человека. Когда рубашка и штаны с тихим шорохом упали к ногам, она не стала их поднимать, а сразу схватила рубашку Дориана. Палмер накинула её торопливо, неловко просовывая руки в широкие рукава. Рубашка была слишком велика, как мешок, и сползала с плеча, оголяя ключицы. Её подол доходил почти до колен, и она чувствовала себя в ней, как в ночной сорочке. Девушка нахмурилась, задумчиво поднимая ворот рубашки к лицу. Она ожидала запаха пота, соли, чего-то терпкого — как у прочих мужчин. Но ткань пахла иначе. Табак, несомненно, но мягкий, дорогой, ароматный, с пряным оттенком восточных смол. А под ним — едва уловимый шлейф лаванды и масла, которое, казалось, впитывало жар солнца.       Она на секунду задумалась — и в этот самый момент Дориан, не дождавшись сигнала, медленно обернулся.       — Vous avez fini? — с мягкой ленцой начал он, но не успел договорить — в лицо ему прилетела тяжёлая, мокрая ткань её рубашки. Та с шлёпком ударила по щеке и медленно сползла по груди, оставляя мокрое пятно на коже.       — Не смейте поворачиваться без приглашения! — выплюнула Катрин, поправляя на себе рубашку и злясь уже на саму себя — за то, что ей в ней было неожиданно тепло и… почти уютно.       Дориан ухмыльнулся, аккуратно поднял рубашку, как трофей с дуэли, и повесил ее на спинку стула.       — Если это приглашение на свидание, леди, то я вынужден отказаться, — сказал он со всей серьёзностью. — Слишком мокро, слишком внезапно, и вы не предложили вина, а без него набраться смелости брать эту крепость я отказываюсь.       Он наконец вскинул взгляд — и не смог сдержать смех.       Катрин стояла посреди комнаты в его рубашке, выглядев в ней как украденный из прачечной манекен. Она висела на ней мешком, закрывая почти всё тело, но от этого картина была ещё более комичной: тонкие изящные ноги, выступающие из-под подола, и при этом всё ещё в дорогих ботфортах, промокших насквозь. Она стояла гордо, будто в придворном бальном платье, подбородок высоко поднят, и взгляд, полный вызова. Но всё это лишь подчеркивало нелепость образа.       Дориан громко и искренне рассмеялся, запрокинув голову назад.       — Sainte Vierge, вы похожи на сбежавшую невесту мушкетёра, которую подменили в пути на фрейлину, — он держался за бок, всё ещё хохоча. — Если бы вы только себя видели…       Катрин закатила глаза, стянула подол вниз и буркнула:       — Прекратите смеяться, идиот.       — Я постараюсь, — выдохнул он, вытирая слёзы смеха. — Но вы себе не представляете, насколько вы очаровательны в моём наряде. Правда. Почти жалко, осознавая, что это вынужденная мера.       Катрин недовольно на него уставилась, сложив руки на груди.       Дориан взял себя в руки, утихомирив свое желание упасть от смеха на пол, и с важным видом вновь обратился к Катрин:       — Леди, я понимаю, что вы не особо довольны всем происходящим, но позвольте вам сказать — в сапогах я вас в кровать не пущу, — на последних словах Дориан едва сдерживался, но его выдавали только уголки губ, которые нервно дергались из стороны в сторону. — Позвольте вам помочь.       Дориан подошел к Катрин и жестом пригласил её сесть на кровать. Девушка покорно послушалась.       — Не беспокойтесь, мои действия ограничатся помощью в снятии этих великолепных ботфорт.       Катрин вскинула голову, когда он заговорил, и её лицо, только что пылавшее гневом, снова застыло в напряжённой, гордой маске. Но чем дольше он говорил, чем небрежнее звучали его слова — будто он не только не считал всё происходящее неприличным, но находил в этом… легкое развлечение — и тем заметнее менялось выражение её лица. Волнение, сначала мелкое, как капля дождя, вскоре проросло изнутри ледяной коркой. Она не отрывала от него взгляда, будто пыталась просчитать — не станет ли он наглее. Но и в этом взгляде была не только опаска. Смущение, к которому она, как добродетельная девушка из приличного дома, не привыкла. Её щеки порозовели от жара камина и, возможно, от осознания, что в этом странном положении — в рубахе мужчины, в одной комнате с ним, разутой, у огня — она выглядела уже не как гостья, а как… как кто?       Палмер не ответила сразу. Просто пристально смотрела, как он выпрямился, как взял себя в руки, как расправил плечи и застыл с совершенно серьёзным лицом, на котором, правда, предательски дёргался уголок губ.       Мужчина протянул руку, и она на мгновение замерла. Пальцы сжались на груди, точно желая удержать свою гордость, будто ткань рубашки могла быть щитом. Обычно ей помогали горничные — аккуратно, с благоговением, со стыдливым взглядом в пол. И уж точно ни одна из них не была загорелым, растрёпанным и бесстыдно смеющимся пиратом.       Но она всё же села на край кровати — осторожно, сдержанно, как будто садилась не на соломенный матрас, а на трон. Ноги её, всё ещё в мокрых ботфортах, покоились на полу, а руки она скрестила на груди, словно так могла хоть как-то сохранить достоинство. Смотрела на него строго. Выжидающе. А потом, чуть наклонив голову, произнесла с той самой хладной ироничной сдержанностью, какой могла бы гордиться сама французская королева:       — Si vos intentions sont si pures, monsieur, alors… сделайте одолжение и не вздыхайте, как влюблённый паж у моих ног. Я позволю вам исполнить роль… весьма нетипичного камердинера. Но если посмеете коснуться хоть на миг выше — я закричу. А поверьте, кричу я на редкость громко и противно. И пусть эта вшивая «Лилия» взлетит к чёрту на воздух.       И, чуть заметно фыркнув, отвела взгляд — но губы её дрогнули. Не злобно. А скорее… сдерживая улыбку.       Дориан присел перед ней на корточки, его пальцы ловко принялись расшнуровывать первый ботфорт, движения были точные и уверенные — будто он делал это сотню раз.       — Чистые намерения? О, леди, вы мне льстите, — он усмехнулся, не поднимая глаз. — Но клянусь, последний раз я снимал ботфорты с дамы при куда более… пикантных обстоятельствах.       Шнурки развязались с лёгким шелковым шуршанием. Он аккуратно стянул первый сапог, поставил его у камина, затем перешёл ко второму.       — Было это в Гаване. Одна прекрасная маркиза — чёрт, как её звали… проиграла мне в карты не только кошелёк, но и право… Эм… снять с неё эти самые ботфорты. Из приятной кожи с серебряными пряжками.       Его пальцы замедлились на мгновение, будто вспоминая детали.       — Только вот незадача — оказалось, она спрятала в голенище стилет. Почти воткнула мне между рёбер, когда я добрался до щиколотки.       Второй ботфорт поддался с лёгким хлопком. Дориан поставил его рядом с первым, затем откинулся назад, устроившись по-турецки на полу. Его глаза блестели в свете камина — смесь озорства и чего-то более тёплого.       — С тех пор я научился двум вещам: во-первых, всегда проверять голенища. А во-вторых… — он нарочито медленно поднял руки вверх, демонстрируя пустые ладони, — …иногда лучше не торопиться. Особенно когда перед тобой дама, которая явно умеет кричать громко и звонко.       Его губы дрогнули в сдерживаемой улыбке, но в глазах читалось неподдельное восхищение — тем, как она сидела, прямая, как шпага, как держала подбородок, как даже в его рубашке выглядела королевой.       — Ваши ноги свободны, леди. А моя репутация — цела.       Катрин сначала молчала, наблюдая за ним из-под опущенных ресниц — будто оценивая не столько его слова, сколько то, как легко и ловко он с ней обращается. Его пальцы работали с неожиданной бережностью, и даже когда он шутил, в его прикосновениях не было ни торопливости, ни вульгарной самоуверенности. Напротив — в них сквозила какая-то почти старомодная учтивость, будто он и впрямь был камердинером при дворе, а не пиратом, рассказывающим истории о маркизах и стилетах у камина.       Когда последний сапог соскользнул с ноги, Катрин вздохнула — почти непроизвольно. Кожа, размякшая от дождя и тесной обуви, обрела долгожданную свободу, и ощущение было… почти блаженным. Она не позволила себе вздохнуть вслух, но дыхание всё равно стало глубже, а на лице промелькнуло короткое, едва заметное выражение облегчения.       — Хм… Видимо, маркиза обладала более высоким вкусом к риску, чем я. Я бы сначала воткнула стилет, а потом уж позволила снять ботфорты. Хотя, признаю, вы справились… на удивление ловко. Вероятно, дело привычки? — Она чуть склонила голову, в голосе её звенела насмешка, но взгляд потеплел.       Катрин медленно опустила руки с груди, словно признавая — хоть на полдюйма — что опасность миновала. Затем, грациозно, сдержанно, как подобает воспитанной даме, подтянула ноги на кровать и заползла под одеяло. Движения её были осторожны — будто каждая клеточка тела ныла от холода и усталости, а потому тепло покрывала было не просто желанным, а необходимым, как глоток воды в пустыне. Девушка устроилась на подушке, откинув прядь волос со лба и позволив себе, наконец, закрыть глаза. Но только на секунду. Она тут же распахнула их снова, глядя в его сторону — всё ещё в полутьме, у камина.       — И смею заметить, если я услышу еще хоть одну шутку подобную той, как сесть ко мне поближе под предлогом «делиться теплом» — то предупреждаю: у меня в рукаве не стилет, а очень острый локоть. И я им владею куда лучше, чем криком.       Она натянула одеяло чуть выше, до подбородка, но на губах уже не было той язвительной жесткости, что прежде. Скорее усталость, и тень удовлетворения. А может, и лёгкое — совсем лёгкое — доверие.       — Катрин, я рад, что вам так понравилась кровать, но в эту ночь нам придется её разделить поровну. Двигайтесь.       Дориан бесцеремонно подошел к кровати, присел на край деревянного лежбища и начал готовиться ко сну.       Катрин приподнялась на локтях, уставившись на него с таким видом, будто он только что предложил ей ужинать с крысой.       — Простите, что вы сказали? — холодно, с выраженным недоверием переспросила она. — Поделиться ложем… с мужчиной, у которого под ногтями, вероятно, до сих пор песок с Тортуги? А вдруг у вас вши… или… — она многозначительно кинула короткий взгляд на его паховую зону. — Превосходно. Просто восхитительно. Завтра об этом непременно напишу в своих мемуарах: «Глава шестая. Как похищенная дочь Адмирала делила подушку с морским разбойником, а может вовсе и не похищенная, а сбежавшая с собственной свадьбы с возрастным любовником!»       — Катрин, — мужчина прикрыл лицо, сдерживая новую волну насмешки, и шепнул себе под нос: — Какая богатая фантазия… — а потом добавил уже более громко: — Вы меня разочаровываете, ну какие вши? Какой песок с Тортуги? Я — Капитан, а не мелкий матрос, принимающий ванну по праздникам! Поэтому вам лучше подвинуться.       Вопреки возгласам Катрин, Дориан забрался под одеяло и укромно утроился с краю кровати.       — Я бы попросил вас уступить немного одеяла. — Дориан потянул за край уже заметно потеплевшее одеяло. — В конце концов, на улице ночь, а ночью не то чтобы тепло, — на этих славах Дориан глубоко зевнул и закрыл глаза.       Катрин почувствовала, как одеяло снова подозрительно потянулось в сторону пирата — мягко, но настойчиво. Её лицо исказилось в тонкой, почти аристократической гримасе негодования, которая в иные времена вызывала у слуг настоящий трепет. Но Дориан, похоже, был не из тех, кого можно припугнуть одними надбровными дугами.       — Я предупреждала, — прошипела она, не открывая глаз, но уже сжимая локоть, как оружие возмездия.       Когда край одеяла снова дрогнул, она резко рванулась и со всей силы врезала локтем ему в бок, точно и со знанием дела, будто в жизни ей приходилось и не такое делать.       — Аргх! — раздалось приглушённо из-под покрывала, и Дориан дёрнулся прочь, как будто его ткнули заточкой. — Вот за это — точно заболею! И вас никто не доставит домой!       Но стоило ему слегка отстраниться, как Катрин почувствовала собственный перекат и, не теряя боевого духа, с холодной решимостью нанесла повторный удар. Уже не из-за гнева, а из принципа.       — Я сказала: не дёргать! — проговорила она, и, словно подытожив своё заявление, толкнула его плечом, вызывая нечто среднее между детской потасовкой и драмой на театральной сцене.       Последняя попытка закончилась тем, что она поймала момент, когда мужчина дал слабину, выхватив победно одеяло, но пропустила осознание того, как эта огромная туша в виде Капитана повалилась на нее, так как одеяло умело перепутало их конечности между собой. Дориан ударился лбом об изголовье и еще раз болезненно промычал, машинально опуская голову:       — П-фу! Уберите ваши волосы с меня! — послышался в темноте сдавленный женский писк. — И тело прихватите!       Тяжело дыша, Дориан посмотрел на Катрин, его глаза отдавали синевой, как тысяча океанов, переливались из сосуда в сосуд, глаза Катрин же отдавали огнем вперемешку со смятением, она не могла до конца понять, как относиться к этому пирату: как к врагу, похитившему её с корабля отца, и заставляющему её переживать свои самые худшие кошмары? Или друга поневоле, для которого её жизнь так же дорога, как самое ценное сокровище на этой злополучной карте?       — Прошу прощения, эти волосы всегда так мешают, даже не знаю, куда их девать. Кажется, ваша коленка слишком близка к моим паховым вшам, будьте добры.       Катрин тяжело дышала, её грудь быстро поднималась и опускалась под тяжестью распахнутой рубахи — чужой, мужской, пахнущей табаком и чем-то пряным, терпким, но не неприятным. Она ощущала, как его вес нависает над ней — не как угроза, а скорее как нечто… неожиданно человеческое. Сильные руки, которые наконец перехватили равновесие, горячее дыхание, будто пересохшие губы — всё это говорило о близости, которая сбивала с толку. Её разум требовал сопротивления, тело же, как ни прискорбно, будто на миг забыло, что именно происходит.       Глаза её метались — от его лица к стене, к потолку, обратно. Щёки пылали. Она осторожно опустила ногу, ее гладкая кожа вмиг ощутила голые мужские ступни. Палмер покраснела еще гуще.       — Может, упакуете их себе куда-нибудь… поглубже, Капитан? — процедила Катрин в ответ, с той утончённой грацией, какую могла позволить себе лишь воспитанная леди, чьи нервы уже изрядно поистрепались. — И… слезьте с меня, если не затруднит. Вдруг у вас ещё и перо где-нибудь припрятано — так я его себе точно не искала.       Но голос её дрогнул — не от страха, а от чего-то иного. Странного, чуждого ей самой. Тело не протестовало — наоборот, казалось, согревалось от его тяжести, от ощущения его рядом. Сердце билось часто, слишком часто, и не потому, что он её прижал — а потому что она позволила себе об этом подумать. Катрин слишком долго смотрела в его глаза. Она слишком хорошо запомнила, как смеялась минутой раньше. Слишком…       — Какое перо? — недоуменно спросил он.       И тут…       Сначала — как будто где-то далеко, в другой жизни — послышались звуки. Сдавленные, низкие, почти неразличимые. Протяжные. Постепенно они становились громче, настойчивей, развязней. И, наконец — стон. Откровенный, смачный, с театральной экспрессией и отчётливым ударом кровати о стену.       Глаза Катрин расширились до размеров монет.       Она замерла.       — О, Боже, — прошептала она, на этот раз искренне.       Не дожидаясь, пока Дориан хоть как-то отреагирует, она молнией метнулась — не к двери, не к окну, не прочь, — а прямо под одеяло. Туда же, где лежал он. Поджалась, как испуганная кошка, натянула покрывало до самых глаз.       — Не смейте, — прошептала она, голосом, полным угрозы, смущения и беспомощной обречённости. — Просто… не смейте даже улыбаться.       А в следующий миг послышался особенно отчаянный, победный вскрик из-за стены. Катрин зажмурилась и издала короткий, придушенный звук — смесь протеста и мольбы.       — Я в аду, — прошептала она почти с религиозной убеждённостью.       Дориан кое-как сдерживался, чтобы не разразиться смехом, но из последних сил сжимал губы и не давал предательским смешкам вырываться наружу. Катрин это заметила и хотела было заткнуть рот шутливому пирату, но не успела.       — Слышите? Нашим соседям определено очень весело. Хотите, можем присоединиться?       Не успел он договорить, как раздался глухой, чёткий удар. Не театральный, не игривый — вполне реальный, выверенный, почти… хладнокровный. Катрин нанесла его не задумываясь — коленом, быстро и резко, точно в пах. Дориан задохнулся. Выдох со свистом вырвался из его груди, лицо перекосилось, а взгляд застыл в страдальческом неверии.       — Угх-х… — только и смог вымолвить он, сжимаясь пополам, как человек, которому только что прилетел якорь по ребрам.       Он завыл не по-пиратски, даже не по-мужски — скорее как выброшенная на берег чайка, получившая пинок от бродячего кота. Содрогаясь от боли, он на секунду почти скатился с кровати, цепляясь за одеяло и собственное достоинство. Катрин же повернулась к нему спиной с ангельским выражением на лице — будто только что исповедалась и получила отпущение грехов. Сладко вытянувшись под одеялом, она мягко пробормотала:       — Спокойной ночи, Капитан.       Дориан, всё ещё скорчившись, кое-как умостился у самого края кровати. Он едва дышал, но всё равно, несмотря на пульсирующую боль, его плечи вздрагивали от сдерживаемого смеха. То ли он не мог злиться на эту упрямую девицу, то ли просто умел находить комизм даже в собственном страдании. Едва слышно он выдохнул сквозь кривую усмешку:       — Боже, и это ещё только начало…       Так и закончился первый по-настоящему долгий день в новой, неизвестной жизни Катрин. Далеко от дома, от отцовского корабля, привычной шелестящей роскоши и строгости этикета. Вместо балов и дамских перчаток — мокрые улочки, подозрительные постояльцы, незнакомые берега… и один нахальный пират, чей хриплый смех, несмотря на всё, всё-таки вызывал у неё улыбку. Пусть и украдкой.       Огонь в камине мерцал, бросая пляшущие тени на стены, будто сама судьба водила по ним пером, вписывая в её жизнь первую строчку нового, непредсказуемого поворота в жизни.       А за стеной продолжались стоны, скрип кровати и чья-то фальшивая серенада. Но под тёплым одеялом, среди всего этого безумия, Катрин впервые за долгое время позволила себе закрыть глаза — и уснуть. Смятение в душе ещё бушевало, но, быть может, завтра… хотя бы завтра, будет чуть понятнее, куда же заведёт её эта безумная дорога.