Пираты Тёмного Левиафана

      Корабль пришвартовался в порту, команда сошла на берег, а Капитан предпочел остаться на корабле, аргументируя тем, что вот-вот должна прийти проверка документов.       Едва команда скрылась из виду, на палубу тяжело ступил испанский чиновник — высокий, сухопарый мужчина в темно-синем камзоле с серебряными пуговицами, от которых веяло казённой важностью. Его лицо, обрамлённое аккуратной седой бородкой, выражало скучающее презрение, будто он уже заранее был уверен, что здесь его ждёт лишь пустая трата времени.       За ним, словно тени, поднялись два солдата в поношенных, но исправных мундирах. Их руки лежали на эфесах шпаг, а взгляды скользили по палубе с привычной подозрительностью — искали повод для провокации.       — Капитан Адам Линчерский, я полагаю? — чиновник произнёс это так, будто само это имя было ему противно.       Дориан ответил холодной полуулыбкой, едва заметно склонив голову — достаточно, чтобы соблюсти формальность, но недостаточно, чтобы показать уважение.       — К вашим услугам.       — Ваш патент? — чиновник протянул руку, пальцы которой были унизаны перстнями с тусклыми камнями.       Дориан медленно достал из внутреннего кармана потрёпанный документ с печатью испанской короны. Чиновник принял его, словно брал в руки что-то подозрительно липкое, и начал изучать, прищурившись.       Тишина затянулась.       Один из солдат нервно постукивал ногой, другой бросил оценивающий взгляд на корабельные пушки — видимо, прикидывая, сколько они могли бы стоить на чёрном рынке.       Наконец, чиновник щёлкнул языком, сверяя печать с кольцом на своём пальце.       — Всё в порядке… Цель визита? — пробормотал он, возвращая документ. Его взгляд скользнул в сторону трапа, словно он уже мысленно покинул этот жалкий корабль.       — Благодарю за проверку. — Дориан усмехнулся уголками губ. — Едва ли в трёх лигах от Сантьяго нас настигла шайка корсаров. Сражение длилось добрых две морские мили пути, и к исходу дня мой корабль трещал по швам. Много моих полегло, поэтому пришлось сотрудничать с обычными моряками с Кингстона… У вас же можно прекрасно пополнить провизию и следовать дальше. — Де Морте сделал шаг назад, давая понять, что аудиенция окончена.       — Что ж, ни дня спасу от пиратов… Но мимо меня еще ни один не проходил, господин Линчерский… — мужчина испытующе посмотрел на своего оппонента. — Так что можете дышать спокойно под защитой испанской короны.       Чиновник фыркнул, развернулся и, не удостоив его больше взглядом, зашагал к сходням. Солдаты последовали за ним, их сапоги гулко стучали по дереву. Капитан позволил себе измученно выдохнуть и слегка улыбнуться — его шалость, как всегда, удалась. Лишь когда шаги окончательно стихли вдали, Дориан резко развернулся — его лицо, до этого сохранявшее дежурную невозмутимость, исказилось от нетерпения.       — Чёрт, времени нет, — прошипел он себе под нос и почти побежал в сторону каюты. Катрин к тому времени сладко спала, что было очень странно — пережив такое потрясение, еще и на чужом корабле, плывя в неизвестном направлении. — Просыпайтесь! — Дориан начал тормошить спящую девушку за плечи. — Ну же, давайте, вставайте.       Катрин застонала в полусне, словно тень раздражения прокралась в её сновидение и тут же вырвала его из хрупкой, желанной дремоты. Она судорожно втянула воздух, слабо повела плечом, словно пытаясь стряхнуть его руку, и пробормотала в подушку голосом, хрипловатым от сна:       — Ещё один звук с этой баржи — и я лично утоплю вас, Капитан… Клянусь, отправлю к русалкам с парой камней на шее.       Она медленно повернулась на спину, не открывая глаз. Её волосы растрепались и спадали на лицо мягкими прядями, щека оставалась немного припухшей от сна, а голос всё ещё не торопился просыпаться. Оперевшись кулаком в матрас, она села, но тут же откинулась обратно, как человек, пострадавший от внезапного предательства собственной решимости.       — Что на этот раз? Мы горим? Капитан, если вы с очередным сонным ужином, то я сама справлюсь и посплю… романтик из вас плохой… — с укором прошептала она, нащупав рукой сбившееся одеяло и резко, обиженно натянув его обратно на себя, словно маленький бастион из хлопка и упрямства был последней защитой от капитанского безумия.       — Горим? Нет, хуже. Мы тонем! — выдал рассерженный голос мужчины. — Не заставляйте поднимать вас силой!       — Надеюсь, ты разбудил меня не ради того, чтобы показать, как хорошо светит луна, — медленно процедила она, всё ещё полусонная, но с нарастающей резкостью в голосе. — Или ты просто соскучился?       — Я понимаю, у вас невероятное чувство юмора, но, боюсь, наше положение ухудшается с каждой минутой.       Дориан резко сорвал со стены потертый морской мешок, и в следующее мгновение каюта превратилась в хаос целенаправленного грабежа собственного имущества. Его движения были резкими, но выверенными — каждый мускул помнил эту процедуру, будто он готовился к бегству всю жизнь.       Он опрокинул ларец ногой, и пиастры с глухим звоном покатились по полу, но в мешок полетели только те, что оказались под рукой. Остальные остались валяться — время сейчас ценилось дороже золота. Со стола Дориан смахнул компактный кинжал в потертых ножнах, даже не глядя, как лезвие блеснуло в тусклом свете фонаря. Пальцы сами нашли пистолет на полке, проверили затвор привычным движением, пороховницу встряхнули у уха, оценивая содержимое на слух.       Карту, лежащую на столе, он аккуратно сложил и убрал во внутренний карман мундира.       Он работал молча, сжав зубы, будто боялся, что лишний звук выдаст его намерения. Каждый предмет находил свое место с какой-то злой, отточенной точностью — ничего лишнего, только то, что может понадобиться человеку, у которого за спиной остаются и корабль, и команда, и, возможно, прошлая жизнь.       Мешок наполнялся с тревожной быстротой — вот уже кожаные завязки натянулись, не желая смыкаться над разбухшим содержимым. Дориан дернул их с силой, до хруста в суставах, затянул узлом, который обещал развязаться при первом же удобном случае — но до этого момента нужно было просто успеть сбежать.       Каюту словно разорвало ураганом. Дориан метался по ней с яростью человека, чьи стены сжимаются, а пол дрожит под ногами. Шкафчики распахивались, тяжелые книги летели на пол, явно мешая что-то найти, оружие — кинжалы, карты, запечатанные письма — всё аккуратно укладывалось с пугающей точностью в обычный мешок из плотной кожи. Похоже, Капитан знал, что ищет — и знал, что времени у него почти нет.       Катрин, приподнявшись на локтях, с минуту просто пыталась осмыслить происходящее. Сначала она подумала, что это дурной сон — но нет, суматоха была более чем реальна. Она резко села, сбрасывая с себя одеяло, и сощурилась. Медленно встала с кровати, вновь бросив волосы за плечо тем самым манерным, но властным жестом, словно и во сне отказывалась быть пешкой в чужой игре.       Но ни одно из её слов, похоже, не достигло Дориана. Он продолжал собирать вещи, лишь бросив на неё быстрый, почти остекленевший взгляд, в котором смешались тревога, решимость и что-то едва заметное.       Катрин нахмурилась, встала посреди каюты — нарочито перед его носом. Чтобы он обязательно наткнулся на нее, скрестив руки на груди, и холодно произнесла:       — Что-то я не понимаю. Такой вшивый авторитет, а вдруг бежит с собственного корабля, собирая пожитки под покровом ночи?.. — Она издала короткий смешок, в котором не было ни капли веселья. — Это не похоже на того Капитана, который угрожал мне своим авторитетом с видом короля. Или я снова что-то упустила?       В её взгляде вспыхнул ледяной упрёк, а в голосе — опасная тишина.       — Объясните, Дориан. Сейчас. Иначе я не сдвинусь с места и в случае моей смерти стану вашим персональным привидением.       Дориан резко замер, мешок тяжело повис у него в руке. Его глаза, еще секунду назад безучастные, вспыхнули — не гневом, а чем-то более острым, почти отчаянным.       — Король? — он хрипло рассмеялся, но в голосе слышалась горечь. — Короли остаются на тронах, Катрин. А я… потерпевший революцию на собственном корабле.       Он швырнул мешок на стол, и от удара из него со звоном выскользнул кинжал.       — Вы хотите правды? Хорошо. Мне вынесли черную метку, простыми словами — заказной билет в гроб без очереди. К утру команда вернется, и если я останусь тут, то моя судьба будет предрешена — оказаться на дне морском. Одной из аргументаций метки было ваше пребывание здесь, Катрин, поэтому вы, моя дорогая, будете самой удобной мишенью для их гнева и, собственно, моей должницей за риск для моей шкуры.       Его пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки.       Он резко выпрямился, шагнув к ней вплотную. Глаза — как лезвие перед ударом.       — Я предлагаю вам выбор. Остаться здесь и стать жертвой бесцеремонных морских волков. Или выйти за дверь этой каюты и получить шанс вернуться домой на своих условиях.       Его рука сжала ее запястье — крепко, но не причиняя боли.       — Решайте сейчас. Через пять минут будет уже поздно.       Катрина не шелохнулась. Лишь глаза её сузились — и весь сон, вся смятая ткань большой рубашки, небрежно спадающая с плеч рассеялись вместе с последними остатками сна. Она смотрела на Дориана холодно, с расчетом, будто решала — придаст ли он её в следующую минуту или снова попытается прикрыть пафосной бравадой собственный страх.       — Ах… как благородно, — произнесла она медленно, с мнимым восхищением в голосе. — Спасти меня от гнева своей собственной команды… После того как вы, Капитан, собственноручно утащили меня с корабля отца, связали и посадили здесь?       Палмер приподняла бровь, будто действительно хотела услышать, как он оправдается. Потом мягко выдернула запястье из его руки — не грубо, нет, даже почти ласково, но с тем достоинством, которое способно разоружить даже самого отпетого пирата.       — Простите, но мне казалось, что моя безопасность — это ваша прямая обязанность. После похищения, как ни крути, в нашем договоре вы — инициатор, — она сделала шаг в сторону, закинула одну руку за спину, поправляя выбившийся локон, и почти шепнула, с ледяной мягкостью: — Или вы забыли, как играете в благородство?       Катрин прошла вдоль каюты, словно прогуливаясь по залу балов, а не палубе, которая скрипела под напором волн.       — А если уж на то пошло… — обернулась она через плечо, взгляд её сверкнул, — раз судьба повернулась к вам не тем местом, может, мне стоит прямо сейчас сбежать от вас, Капитан, и лично обратиться к Губернатору? Рассказать, как доблестный пират пытался торговаться с моей жизнью, а потом сбежал, поджав хвост, как испуганная крыса?       Она остановилась, сложив руки на груди, хитро поглядывая на Дориана и до сих пор не осознавая, что это не шутка.       — Пять минут, говорите?.. Тогда не тратьте моё время — убедите меня.       Дориан медленно опустился в кресло напротив Катрин, его пальцы сложились в замок. В его глазах больше нет насмешки — только холодный расчёт.       — Вы думаете, у вас есть выбор, леди Палмер? Давайте разберём по пунктам.       Он откинулся на спинку, жестом указывая на дверь каюты.       — Остаться здесь? Команда уже шепчется. Тердюкас давно метит на моё место, а вы — лишний свидетель, да ещё и дочь Капитана Палмера. Вас не станут убивать сразу. Сначала попытаются выведать, что вы знаете о карте. А пираты… не отличаются изысканностью методов.       Его взгляд становится тяжелее.       — Сдаться испанцам? О, это даже мило. Вы действительно верите, что они просто посадят вас под замок и будут ждать выкупа? — он усмехнулся. — Испанский Губернатор Кубы дон Аломео де Виляр — не благородный джентльмен, мисс Палмер. Это змея, которая годами охотится за вашим отцом. И когда он узнает, что у него в руках дочь Палмера… — Дориан сделал паузу, давая время ей представить, что тогда будет. — Он не станет вас убивать. Он сделает так, чтобы весь свет английского общества этих мест приполз к нему на коленях. А вас… ну, вы же умная девушка. Догадаетесь, что бывает с заложницами, когда их перестают ценить. Но есть третий вариант. Вы закрываете свой ротик и идете за мной. У меня есть план, которого мы будем придерживаться, его я расскажу позже. И с этого момента мы начинаем сотрудничать в рамках нашего договора. Вы мне — помощь, я вам — свободу. Всё просто.       Его голос становится тише, почти интимным.       — Я не прошу вас доверять мне. Я предлагаю вам выбрать наименьшее из зол. Остаться здесь — смерть. Сдаться испанцам — участь хуже смерти. Пойти со мной — шанс.       Он отошёл к окну, за которым уже сгущались сумерки.       — Решайте, мисс Палмер. Но помните — когда они начнут ломиться в эту дверь, выбирать будет уже поздно.       Катрин молчала. Её губы поджались в тонкую, упрямую линию, бровь чуть дрогнула. Она медленно скрестила руки на груди, а затем, не торопясь, сделала шаг вперёд — короткий, отстукивающий каблуком по полу, почти издевательский. И тут же другой, сопровождаемый тихим стуком носка о дерево.       — Прекрасно, — протянула она, остановившись. — Теперь я выбираю, с кем умирать — с пиратами, Губернатором или свергнутым Капитаном, а я-то думала, что моя жизнь скучна. Очаровательно.       Её нога снова коротко ударила по полу, будто отмеряя время, точно песок в часах, — тук, тук, тук. Катрин смотрела на него снизу вверх, из-под чуть опущенных ресниц, в её взгляде читалась смесь раздражения, скепсиса и всё той же привычной дерзости.       — Допустим, Дориан, я пойду с вами. Но если выяснится, что вы просто ищете приятную компанию для бегства — клянусь всеми чертями, я сброшу вас за борт с якорем на шее.       Она наконец замолкла, и в этой тишине Дориан сдержанно выдохнул. В уголке его губ мелькнула тень — не улыбки, но облегчения. Он сделал шаг к гардеробу, откуда достал бархатный тёмно-синий плащ с глубоким капюшоном. На плечах тот блестел, как морская пена в лунном свете.       Он подошёл к ней и протянул одежду:       — Наденьте. Холодно, а капюшон меньше внимания привлечёт.       Катрин, не произнося ни слова, взяла плащ, резким движением взмахнула им через плечи. Пальцы скользнули по завязкам, пока она натягивала капюшон. Лицо её скрыла полутень, но взгляд остался всё тем же — твёрдым, с иглой насмешки.       — Ну что ж, Капитан, — произнесла она, направляясь к двери. — Если я умру в этой авантюре, вы тоже не доживёте до рассвета — кто не мечтает умереть в объятиях дочери Адмирала… — и девушка первая пошла на выход из каюты.       — Вы само очарование, мисс Палмер. — Дориан услужливо улыбнулся, захватывая свои вещи. — Уверяю вас, вы для меня будете очень ценным грузом, а значит, я обязуюсь держать вас в целости и сохранности.       Трап, ведущий с «Тёмного Левиафана» к берегу, скрипел под ногами, будто протестуя против их бегства. Ночная влага окутывала дерево плотным, тяжёлым воздухом, а вдалеке бушевало море — неспокойное, словно само чувствовало тревогу Капитана. Дориан первым ступил на мокрые доски, освещённые неровным светом факелов. Порыв солёного ветра взметнул полу его тёмного камзола. Он обернулся к Катрин, протянув руку, жестом, привычным, почти из другого мира — из того, где он был не пиратом, а кем-то с хорошими манерами.       — Возьмите меня под руку, — тихо сказал он, не глядя в глаза. — В портовой части испанцы не задают вопросов, если видят «пару». А вот одинокая женщина ночью вызывает слишком много интереса.       Катрин бросила на него скептический взгляд, но, колеблясь всего миг, всё же вложила свою ладонь в его локоть. Её пальцы чуть дрожали — не от страха, скорее от ощущения зыбкости происходящего. Как будто весь этот мир был картонной декорацией, готовой рассыпаться при первом дуновении ветра.       Берег принял их огнями.       Ночной Сантьяго-де-Куба делился на два мира. Верхний — город света, колониального величия и испанской гордости, и нижний — лабиринт теней, бедности и воровских улочек.       Их путь начинался с Пласа-де-Армас, где всё ещё светились окна губернаторской резиденции. Каменные балконы были украшены железной ковкой и вьющимися цветами бугенвиллии. Где-то пела лютня — слабый, как воспоминание, звук музыки. Слышалось журчание фонтана, и даже ароматы воздуха были иными — лаванда, специи, дорогой табак. Фонарщики только что закончили свой обход, и улицы купались в мягком золотистом свете.       Но Дориан не сворачивал к вымощенной улице Сан-Бенито, где жили судьи и чиновники, и не шел к собору. Он вёл её дальше, вглубь, туда, где камень мостовой менялся на сбитую глину, а доминирующий запах — на зловоние порта, рыбных отбросов и перегара. Они свернули в Калье-Нуэва, прозванную среди местных «улочкой сквернословов», и город раскрыл другую суть.       Под арками засаленных таверн прятались пьяные матросы, женщины с ярким гримом и усталыми глазами, бродяги, дремлющие под порогами с нищенской псалтырью в руках. Из тени выбегали босые дети — уличные воры, дерзкие и ловкие, как крысы. Кто-то кричал на смеси испанского и креольского, где-то плеснула грязная вода, и над ней закружили мухи. Катрин сдержанно стиснула зубы. Подол плаща волочился по мокрой земле, но она не отпускала руку Дориана. Инстинктивно, без всякого расчёта она приблизилась к нему вплотную, будто он был последней границей между ней и хаосом. Его запах — смесь кожи, табака и морской соли — оказался неожиданно успокаивающим.       Ночь сгущалась над головой, словно купол из чернил и страха, и даже звёзды, казалось, наблюдали за ними с интересом. Капитан де Морте же шагал уверенно, как человек, выросший среди таких улочек. Он никого не замечал, но каждый, кто бросал взгляд на его лицо, спешил отвернуться. В его походке было что-то дикое, как у зверя, которого лучше не дразнить.       Катрин опустила взгляд — под ногами валялась старая монета, рядом лежал чей-то забытый башмак и мокрый плакат с печатью испанской короны.       — До рассвета два часа, — сказал Дориан, глядя на светящийся колокольный шпиль на холме.       — Погодите, допустим, что вы успели предусмотреть заговор, допустим, что мы успели уйти, допустим, что вы стащили меня, якобы я — источник знаний, но! — девушка воинственно дернула его за руку, заставляя остановиться, слегка наклоняясь к ней. — А команда? А корабль, в конце концов?       Дориан ни на секунду не сбавил ходу, его отточенные движения говорили о том, что он точно знает, куда идет, что будет делать.       — Я говорил вам, Катрин, что у меня есть план, — он мельком поглядывал на девушку, продолжая говорить: — «Команда» — слово слишком громкое, я скорее воспринимаю их как наемников, которые выполняют работу в первую очередь за монету, а не за мнимый кодекс или верного Капитана, их заменить будет не проблема. Сейчас мы направляемся к одному моему хорошему знакомому, который по старой дружбе подыщет мне людей. Касаемо корабля, тут немного все сложнее. Он у меня есть, и даже на этом самом острове, и уверяю вас, он вас сильно удивит. За ним тоже должен был присматривать мой приятель, но как добросовестно он выполнял свою работу, мне только предстоит узнать.       Наконец Капитан соизволил остановиться возле самого шумного места на улице. Здание выглядело так, словно природа давно пыталась его поглотить, но отступила — и теперь мстила, оставив на фасаде бородавки в виде плесени, пыльные шторы, нависший над дверью балкон с прогнившими перилами. Откуда-то сверху свисала табличка, изломанная, обугленная в углу, с жирными буквами, на которых сквозь наслоения грязи всё ещё можно было разобрать: «Burdel del Señor Vaskes». Одна из букв висела под углом, будто собиралась покончить с собой.       Изнутри доносился оглушающий гул голосов, смеха, визга и глухие удары — то ли по столу, то ли кому-то по голове. Катрин остановилась, едва не оступившись. Она смерила это заведение взглядом, в котором была и брезгливость, и неподдельный ужас.       — Это что, официальное жилище чумы? — прошептала она.       Но Дориан уже открыл дверь, и волна воздуха, напитанная перегаром, потом, порохом, дымом, дешёвыми духами и чем-то, что даже описать было бы неприлично, ударила в лицо, словно оплеуха. Он не оглянулся, просто прошёл внутрь, и Катрин вынуждена была следовать за ним. Внутри царило нечто среднее между вакханалией и настоящим адом.       В центре зала стояли перекошенные столы, заваленные пустыми бутылками, облитые остатками рома и дешёвого вина. Пол скрипел под ногами и лип — не от пролитого алкоголя, а от следов телесных компромиссов. Гремела живая музыка: две скрипки, нестройные, хриплая флейта и одноглазый музыкант на бубне. Мелодия была развязной, почти безумной — как и лица, отплясывающие под неё.       Проститутки в ярко-красных, зелёных и синих юбках с обнажёнными плечами и чересчур размашистыми декольте цеплялись за пьяных моряков, тёрлись о них, хохотали и что-то шептали в уши. Один матрос, едва удерживая бутылку, пытался одновременно целовать женщину и вести беседу с товарищем. У стены пара мужчин уже устроили кулачный бой, толпа вокруг подбадривала их, кто-то спорил на монеты, кидая их на пол. Над всем этим висел тяжёлый, осязаемый дым — табачный и, возможно, не только. Катрин мгновенно вцепилась в руку Дориана, пальцы её сжались на его локте с такой силой, словно вокруг неё бушевал шторм. Её лицо исказила гримаса отвращения. Она шла точно по его пятам, не желая прикасаться ни к полу, ни к воздуху, ни к взглядам, что бросались ей вслед с жирными ухмылками.       — Милое место для таких, как ты, — выдавила она сквозь зубы, стараясь дышать реже и через рот.       Она сглотнула. Под полуразвалившейся лестницей с треснутыми перилами прошмыгнула девчонка — лет пятнадцати, с разукрашенным лицом и отсутствующим взглядом. Катрин непроизвольно прижалась ближе к Капитану, даже не осознавая этого, лишь бы избежать грязного пространства вокруг.       Дориан резко развернулся, схватил Катрин за локоть и буквально протащил через толпу к дальнему столу, заваленному пустыми кружками и объедками. Столешница была липкой от пролитого вина, а дерево пропиталось запахом дешевого табака и человеческой немочи.       — Сидите. Не отсвечивайте, — бросил он, фривольно натянув ее капюшон сильнее, и тут же повернулся к шумной группе у барной стойки, где среди пьяных рож мелькали знакомые ему черты.       Катрин едва успела вцепиться в край стола, чтобы не упасть — пол под ногами был скользким, будто покрыт слоем жира. Она сжалась, стараясь занять как можно меньше места, но тут же почувствовала на себе тяжелые взгляды. Пара матросов ухмылялась в ее сторону, перешептываясь, а какая-то девка в рваном корсете, проходя мимо, нарочно толкнула ее плечом.       — Если через десять минут его не будет, то я подожгу это место, — прошипела Катрин себе под нос, но Дориан уже исчез в дыму и гвалте, будто его и не было.       Она осталась одна — белая ворона в воронке похабного веселья.       Под гул, скрип и разухабистый хохот Дориан, сжав кулаки, проталкивался сквозь телесную мешанину запахов и тел — всё ближе к барной стойке, где в полукруглом проёме над грубым дубовым прилавком мелькнул знакомый профиль. Плотное облако дыма висело над залом, искажая очертания лиц, будто через запотевшее стекло. Но его взгляд не мог спутать эти плечи, эту походку — расслабленную, но с налётом угрозы, как у кошки, что знает себе цену.       Хозяин борделя был почти таким же, как в их последнюю встречу в Порт-Ройале, разве что теперь в его лице было чуть больше уверенности и рома в крови. Мужчина лет тридцати, чётко сложенный, средний рост, но в движениях — гибкость человека, не знающего поражений. Его бордовая рубашка, свободная, но облегающая крепкие плечи и грудь, была расшнурована до середины, открывая кожу цвета меди. Руки — натруженные, сильные — закрыты наручами из старой кожи. На нём были чёрные штаны с высокой талией, широкий пояс с латунной пряжкой и ботфорты, уже успевшие впитать соль из десятков портов. Его чёрные волосы были собраны под алую бандану, поверх которой — аккуратно посаженная чёрная треуголка. Сигара в уголке рта тлела ровным огоньком, оставляя за ним горький след табака, смешанный с гвоздикой.       И он не просто стоял — он жонглировал бутылками рома с таким мастерством, будто был не за стойкой, а на сцене. Одна бутылка подлетала, вторая ловилась бедром, а третья уже плескала янтарное содержимое в кружку с невероятной точностью.       Дориан остановился у стойки, слегка опершись локтем на край и проговорил, не скрывая усталого облегчения и ухмыляющейся улыбки:       — Эй, хозяин! Готовь бумаги и чисти постели — я прибыл с проверкой от Губернатора! Сказано: кто ромом травит, а девиц держит без патента, того завтра повесят у входа в порт. Так что, дружище, или признавайся сразу, или я начну считать твои грехи вслух! — крайне грозным голосом отчеканил мужчина.       — Слушай, милорд, у нас всё честно: девки довольны, клиенты пьяны, а налоги… — лениво повел плечом хозяин.       Бармен обернулся. Зеленые, как молодая трава после ливня, глаза вспыхнули. Губы растянулись в широченной, наглой улыбке.       — Святой ад, кого занесло ко мне в гости! Грешный черт не мог не подарить мне пару седых волос! — мужчина рассмеялся, смотря на улыбающегося Дориана, который первый раз за сегодня получил удовольствие от шалости. — Как я рад видеть тебя живым, — с притворным ужасом протянул Васкес, — так звали хозяина борделя, — скептически его оглядывая. — Не, не настолько, насколько хотелось бы живым, но сохранился ты пока что неплохо! — вновь рассмеялся он, звонко, хрипло, по-блатному. — Какими судьбами? Отдохнуть? — продолжал Сантьяго, отставляя бокал и не дожидаясь ответа. — Так проходи — для тебя всё самое лучшее: первоклассный ром, может, вино? Чистенькие девочки, буквально сегодня привезли. Ох, ты бы знал, как симпатичны эти русские девчонки. Тебе понравится. Так какую комнату предпочитаешь?       Он щёлкнул пальцами — из-за шторки выглянула молоденькая русая девчонка с канделябром в руках, но Дориан уже медленно выдыхал, глядя в сторону, где за грязным столом сгорбленно сидела белая фигура Катрин, чужая в этом аду, как жемчужина в куче гороха.       В шумном чаде таверны, где вино лилось рекой, а смех распоясанных гуляк смешивался с фальшивыми нотами скрипки, Дориан позволил себе тень улыбки — почти усталую. Он махнул рукой, как будто отгоняя назойливого комара, и сел за массивную стойку, поверхность которой была исписана ножами и прожжена свечами. Запах смолы, перегара и душистого рома обволакивал воздух.       Сантьяго, заметив его смущение, лишь прищурился с видом хищника, привыкшего вызывать смятение, и, ловко перебросив полотенце через плечо, склонился к нему через стойку, приближаясь почти вплотную.       — Ну, не стесняйся, Капитан де Морте, — прошептал он с усмешкой, в которой сквозила насмешливая теплота. — У нас тут свои, никто не осудит. Да и мы оба знаем, что девицам плевать на твое лицо… — он театрально опустил взгляд, сильнее перегибаясь через стойку. — Главное, чтобы порох в пороховницах был.       Дориан фыркнул, и, отмахнувшись, слегка хлопнул его по плечу:       — Ох, Сантьяго, пощади. Мне только веселых дев не хватало для полного краха. Посмотри на меня — на кого я теперь похож?       — На побитого, но живучего пса. То есть всё ещё желанного. — Сантьяго развел руками и рассмеялся своим звонким, насмешливым смехом. — Хочешь, девицу подгоню — свеженькую, русская, волосы до пояса, руки еще не знают, как правильно держать… кувшин, — закусив губу, продолжил мужчина.       — Мне бы ром, а не девиц, — устало перебил Дориан, потирая виски. — И команду, Санти. Точно, именно это и есть цель моего скромного визита.       Сантьяго свистнул, наполняя оба кубка густым, янтарным вином.       — Ах, а я уже было мечтал, что твоя задница из добрых побуждений решила навестить друга. Ну что ж, так бы сразу и сказал, друг мой, — натянул было улыбку Сантьяго, но тут же нахмурился, осторожно указывая пальцем куда-то в пустоту на выход из борделя. — А что со старой?       Дориан усмехнулся, но в глазах его скользнула тень.       — У меня… скажем так, разошлись планы с возможностями. Всё пошло к чёрту. И корабль, и команда — рассыпались, как ветхая сеть. Так что да, мне нужны люди. Есть кто на примете? — де Морте заискивающе посмотрел на старого приятеля.       — А как же твой любимчик? Ну, тот, что курит трубку и строит глазки всем от шестнадцати до шестидесяти?       — Даже не упоминай его имя в приличном месте, — Дориан в раздражении махнул рукой, уронил взгляд в кубок.       Сантьяго хмыкнул, потер подбородок, глядя в сторону танцующей девицы, затем кивнул, словно что-то обдумав:       — Могу навести тебя на один след. У меня тут ошиваются пара русских — серьёзные ребята. Говорят мало, бьют метко. Только вот…       — Только что? — Дориан прищурился, кубок остановился у губ.       — Только вот они и девок сюда же привезли. Те самые — «чистенькие». Вежливые, милые, поют даже… Правда, поют на своём, а мне это как будто шаманские заклинания. Но неважно. Их Капитан недавно ушёл к рыбам на дно, так что, возможно, их и позовешь под свои чёрные паруса.       — У меня бордовые паруса… — процедил Дориан, начиная правым ухом улавливать нарастающий шум и насторожился.       Сантьяго только собрался продолжить болтовню, когда Дориан, поудобнее усевшись на табурет, допил остатки рома.       — Ну что ж, старина, — хрипло произнёс Дориан, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Есть у тебя ещё что-нибудь… новенькое? Любопытное, так сказать. Новости, слухи, дураки с кошельками?       Сантьяго откинул голову назад, цокнул языком и почесал затылок, в задумчивости сдвинув бандану. Казалось, он перебирает в памяти лица, сплетни, портовые происшествия. Его зелёные глаза прищурились, и вдруг — как молния, пробежавшая по мачте в грозу — его лицо резко изменилось.       — А, черт побери, — буркнул он, недовольно мотая головой. — Да лучше бы ты не спрашивал… Появился тут один, к вечеру. Манерный виконт, чтоб его скрутило. Весь надушенный, с пальцами, как у девицы, и словами, как из книжки проповедника. Говорит, что он, мол, из рода какого-то там великого, да только держится, как будто его целый флот охраняет.       Он плюнул через плечо, и тотчас протёр стойку куском полотна.       — Такой напыщенный павлин, что даже я чуть не подумал, не королевская ли задница к нам пожаловала.       Дориан уже не слушал до конца. Как только прозвучало слово «виконт», его взгляд потемнел, застыл. Кубок в руке словно прирос к пальцам, а в голове возник клубок образов и голосов, как будто он что-то забыл, и оно вот-вот должно было вернуться. Он даже не заметил, как перестал дышать на пару ударов сердца.       — Что за виконт? — тихо, почти беззвучно спросил он, с неожиданной серьёзностью в голосе. Ни издёвки, ни хмеля — только холодная, тревожная сосредоточенность.       Сантьяго, заметив перемену в друге, смерил его внимательным взглядом, но не сказал ни слова. Лишь кивнул в сторону дальней стены, где за полутемным столиком, отгороженным парой занавесей и паром от свечей сидел кто-то в длинном бордовом камзоле, с кружевами на манжетах и высокомерным наклоном головы.       — Там, — просто сказал Сантьяго, вернувшись к полировке бокалов, как будто ничего не произошло. — Вон он, твой проклятый виконт.       Дориан медленно повернул голову через плечо, и взгляд его зацепился за ту фигуру, расплывчатую в клубах дыма. Парень был явно не местный — чистый, вычищенный, будто шагнул сюда из иного мира. И что-то в его облике кольнуло память, словно серая тень прошлого скользнула за глазами.       За столиком в дальнем углу, там, где свет от свечей будто опасался касаться лица сидящего, виконт с ленивым, но отточенным жестом отодвинул от себя очередную девицу. Та, хихикая, пыталась водить пальцем по его груди, но он вздохнул с такой тоской, что даже она замерла, потому что с другой стороны подошла ее подруга.       Он медленно осушил кубок — ром был дорогой, хороший, Сантьяго не поскупился, — и, переведя мутный взгляд куда-то в пространство, сказал с тяжёлой обречённостью:       — Они думают, я пью ради забавы… А я пью, потому что душа моя обратилась в пепел. Пепел, смешанный с солью моря и плачем ветра. Моя возлюбленная, ангел мой… теперь, быть может, кормит рыб в чёрных пучинах, растерзанная кровожадными пиратами…       Он опрокинул голову назад, закрыл глаза и приложил тыльную сторону ладони ко лбу, как будто собирался упасть в обморок. Девица, не знавшая, смеяться ли, или сочувствовать, лишь пожала плечами и присела поближе — быть может, на дне этого горя ещё осталась монета.       — Я видел, как пламя пожирало паруса, — продолжал он, уже не глядя ни на кого. — Как вода, ледяная, вонзалась в грудь. Я плыл, Господи, плыл, как проклятый, три ночи, три дня… Тьма, волны, чайки… и ни одного спасения. Я выбрался. Один. Без неё. Без сердца своего…       Он опустил взгляд на дрожащие пальцы, тонкие, аристократичные, цепляющиеся за глиняный кубок, как будто это был последний якорь, не дающий ему утонуть.       Дориан, шокированный от напускной театральщины, повернулся обратно, брезгливо помотав головой. Мужчина не знал: смеяться от души или плакать от осознания того, что аристократы превратились во что-то подобное. Он и представить себе не мог, что эта боевая девчонка, которая смогла выторговать себе такие условия на его корабле, собиралась замуж за вот это. Его внимание вновь привлек Сантьяго, который смачно выдохнул дым из сигары и наклонился к Дориану:       — Видишь, драму тут устраивает, как в дешёвом фарсе. Говорит, его корабль пошёл ко дну у самого залива. Что пираты напали — убили почти всех, а он один, как святой, выплыл. Голодный, в рванине, с глазами, как у утопленника. Живой мертвец, говорю тебе. И орёт теперь на весь зал про погибшую любовь, про благородство своё, про месть… А сам пьёт, девок щупает, как и все мы.       Сантьяго передал другу кубок:       — Жалко его даже малость. Но, видишь ли, я не верю таким. Слишком он чистенький для утопленника. И слишком в нём что-то знакомое… будто не просто шляхтич, побитый судьбой, а волк в шелковых чулках.       Дориан не отвечал — он всё ещё смотрел в угол, туда, где виконт, снова откинувшись, заламывал руки и что-то шептал на ухо брюнетке в красном корсете. В глазах Капитана сверкнул повторный шок.       Юноша блаженно сидел, завалив ноги на стол и облокотившись на спинку стула. Из его рта валил черный от смоли дым из трубки, в которой неспешно дымился табак. Народ все стягивался и стягивался к его столу, а его голос так и манил недалеких путников остановиться и угостить «героя» выпивкой или рагу.       — Друзья мои! — громогласно провозгласил он, встав из-за стола и держа за талию барышню. — Спасибо вам за оказанное доверие и проявленную человечность к моей ситуации. Потеряв любовь всей своей жизни, и все, что мне дорого, я и не думал, что добро найдет меня само и так скоро, — и он поднял кружку рома над головой. — За вас, братья и сестры! И чтобы никто из вас не пережил то, что произошло со мной!       Толпа заликовала, кто-то вслед за парнем опрокинул в себя залп горячительного, а кто-то перешептывался с улыбкой на лице. Театр одного актера шел полным ходом.       Дориан, прислонившись к стойке и облокотившись на локоть, выдохнул через нос и медленно приподнял бровь. Его взгляд, острый и холодный, задержался на человеке, которого он узнал сразу, хоть и не имел чести быть представленным ему официально.       Тот самый виконт, который должен был с ним расправиться, не выглядел достойным своего имени. Весь облепленный женщинами, расплывшийся в довольной, липкой усмешке, он держал кубок рома с такой важностью, будто только что выиграл битву за Королевский флот. Дориан не мог не подумать: «Да это и не мужчина вовсе. Карикатура. Карта в колоде, да и та бракованная». Его чуть поджатые губы и лёгкое покачивание головы ясно выдавали презрение.       Но тут он уловил краем глаза движение — резкое, целенаправленное. Он обернулся.       — Мать твою…       Она шла как буря, словно каждое её движение было опалено гневом, сдержанным и тем более страшным. Ее несло вперёд не тело — решимость, обида и какая-то последняя, отчаянная искра достоинства.       — Вот значит как? — уже на ходу бросила она сквозь стиснутые зубы. — Ты горюешь, Бенджамин? Обо мне? В этой клоаке, с этими… куклами на шнурках и ромом в каждой руке?       Она почти наступила на стол, нависнув, словно ангел кары над червем.       — Ты казался мне, конечно, трусом, но теперь я вижу: ты ещё и жалкий клоун. Когда ты покинул меня — когда я нуждалась в тебе, как в последней капле надежды на спасение. И этот путь — вот он, весь в дешёвых духах и дешёвых тостах.       Она схватила бутылку, подбросила в руке с ловкостью, которой Дориан бы не приписал этой девушке, и яростно продолжила:       — Я всякое в жизни повидала, но чтобы при живой экс-невесте горевали, как по мертвецу, да ещё и в подобного рода свинарнике — впервые! Я не умерла, Бенджамин. Но ты уже похоронил меня, низкий поклон за такие яркие проводы!       И, не дожидаясь, пока в зале стихнут охи и шум, запустила бутылку в сторону головы бывшего жениха.       От неожиданности Бенджамин буквально упал со стула, вылив на себя содержимое кубка, испачкав свою белоснежную рубашку. Его глаза были настолько широко открыты, казалось, что они вылетят буквально в ту же самую секунду. Он попытался встать и что-то ответить, но ком застрял в горле.       — Д-д-душа моя, т-т-ты жива? О, счастье-то какое! Господь уберег твою несчастную душу! — На негнущихся ногах Бенджамин начал двигаться в сторону Катрин. — Милая моя, я так старался тебя защитить, — в своих неуклюжих движениях он умудрился сбить рядом стоящий стул и чуть не перевернуть стол. — Пираты… я сразил пятерых, прежде чем от взрыва шашки меня выкинуло за борт, где я кое-как на деревянной доске смог доплыть до берега, и каждую секунду только и думал — как там моя Катрин?       Катрин застыла на месте. Её губы дрогнули, как будто она действительно на миг поверила — или захотела поверить — в его жалкие лепетания. В глазах мелькнуло сомнение. Но длилось оно ровно секунду, пока нелепо размахивающий руками Бенджамин не рухнул коленом на стул и, цепляясь за край стола, с притворной страдальческой рожей не продолжил заливать свой романтический бред.       Она моргнула. Раз. Другой. Словно не могла поверить в то, что видит.       А потом вспыхнула.       — Ты… — выдохнула она, голос дрожал от ярости. — Ты, дрожащий комок страха… жалкий щенок, вымазанный в вине и лжи… Как ты смеешь?! Как ты вообще смеешь произносить моё имя своим гнилым языком?! Не хватило чести сгинуть вместе с кораблем?!       Она рванула вперёд, будто волна, набегающая на острые скалы. Стук каблуков, звон ткани, и в следующую секунду её ладонь со всей силой врезалась в его щеку. Хлопок раздался такой звонкий, что кто-то в зале даже присвистнул.       — Ты? Сразил пятерых? — выплюнула она слова, как яд. — Да тебя один пьяный старик уложит с полтычка. Я знаю, кто пал на том корабле — и ни один из них не пал от руки такого ничтожества, как ты!       Она стояла над ним, тяжело дыша, глаза её горели, как угли в костре, и весь зал, будто сговорившись, разом замолк. Кто-то разинул рот, кто-то со сдержанным восторгом хлопал в ладоши, но никто — ни один человек — не посмел вмешаться.       Бенджамин кое-как, но все-таки поднялся и крепко встал на ноги. От него все-таки тянуло стойким перегаром, но слова Катрин слово отрезвили его. Он поднял руки в успокаивающем жесте и осторожно начал подходить к Катрин.       — Катрин, я понимаю, как тебе сейчас тяжело — столько событий, и все за столь короткое время, любой на твоем месте бы сошел с ума, но позволь помочь тебе. — Бенджамин подходил все ближе, его пьяное лицо сменилось на тоскливую серьезность, руки больше не дрожали, от образа пьянчуги не осталось и следа. — Разреши только обнять тебя, это меньшее, что я могу сделать.       Катрин не шелохнулась, даже когда он подошёл совсем близко. Лицо её застыло в холодной, каменной маске — ни дрожи в подбородке, ни следа былой растерянности. Она только медленно подняла подбородок, всматриваясь в его изменившееся выражение, в этот новый, внезапно «трезвый» взгляд.       — Помочь мне? — переспросила она с ядом в голосе. — Ты? — её губы скривились в презрительной усмешке, глаза метнули ледяной блеск. — Если бы я хотела утонуть в болоте лжи и жалости, я бы сама шагнула за борт.       Она резко приблизилась, словно собиралась и впрямь принять его объятие — и в тот же миг с презрением сплюнула ему под ноги.       — Это всё, что ты заслужил, — голос её был ясен, звонок и бесстрашен. — Даже твоя попытка быть человеком выглядит так же жалко, как твоя борьба с пиратами.       С этими словами она круто развернулась на каблуках, с достоинством, которое нельзя было купить ни за золото, ни за клятвы, и хотела пойти прочь, будто вся тяжесть прошлых месяцев больше не имела над ней власти.       Глаза Бенджамина сверкнули страшным оскалом. Он выхватил из-за пояса острый штык, обитый деревянной ручкой, который он умело прятал под тканью рубашки. Он столь молниеносно схватил девушку, что та даже не успела сказать ни слова, острие штыка невольно касалось её гладкой бледной шеи, а руки были скованы железной хваткой мерзавца.       — Шутки в сторону, Катрин, я знаю, что ты тут не одна, и что с тобой очень влиятельный человек, у которого есть для меня билет с этого чертового острова, — он жадно всматривался в толпу, шаря глазами по испуганным лицам зевак. — Видишь ли, мне как британскому виконту на юрисдикции испанцев путь заказан, — он говорил эти слова на ухо Катрин, не отрывая взгляда от толпы. — Но если я приду к местному Губернатору с картой, о которой так любезно проболтались недоумки с пиратского корабля, то у меня будут все шансы убраться отсюда в свете и почете. Хотя…. — лезвие сильнее сжалось на шее девушки. — Зачем мне Губернатор, если я могу и сам все сделать? Надо бы только кораблик найти, но это дело поправимое. — Бенджамин начал самодовольно смеяться.       Лицо Катрин побледнело до мраморной белизны — и без того хрупкое дыхание перехватило, как только холодное острие коснулось её кожи. Шок сковал её тело, и в первые мгновения она даже не осознавала, что происходит. Мир вокруг словно замер — только жаркое дыхание Бенджамина обжигало её ухо, и пронзительная боль от металлического прикосновения расползалась по горлу.       Она не верила. Просто не верила.       Это он? Бенджамин?       Человек, который клялся ей в вечной защите, который хотел встать перед алтарём и говорил о чести, теперь держал её, как добычу. Как улику. Как заложницу. И в этот момент сердце не только не растаяло — оно затвердело.       — К-карта?.. — голос сорвался, хриплый, испуганный — но не сломленный. Она попыталась повернуть к нему лицо, но штык мягко, но ясно напомнил: нельзя. — Я… Я не знаю, где она, — прошептала она, и в этих словах было больше горечи, чем страха. — Я сбежала одна… Если ты не заметил, нас чуть не перебили всех. Мне повезло. Не больше, чем тебе, Бенджамин.       Она сглотнула, что было страшно больно — штык прижимался к горлу всё сильнее. Но даже так, даже в этом унизительном захвате Катрин не позволила себе опуститься.       — Если ты думаешь, что я — ключ к твоему благополучию, то ты глубоко ошибаешься. Мое положение сейчас не лучше, чем у тебя.       Она не плакала. Не просила. Не умоляла. Катрин лишь стояла, едва дыша, но с гордо поднятой головой, с тем же ледяным блеском в глазах, который когда-то навевал страх даже на придворных старцев.       Всю суматоху Дориан впитывал молча, словно тень среди огней таверны. Годы морских передряг приучили его не бросаться на рожон: он всегда ждал, наблюдал, позволял врагу раскрыться. С виду безразличный, он в действительности следил за каждым движением виконта, словно шахматист, высматривающий вражеский просчёт. Но в одно мгновение, когда насмешка переросла в угрозу, а тонкая игра рисковала обернуться бедой, в нём что-то переломилось. Хищник в нём поднял голову. От шутника и ленивого наблюдателя не осталось и следа — лишь сталь, закалённая морем и кровью. Лицо застыло, посерьёзнело, словно выбитое из камня, взгляд стал холодным и пронзительным, как клинок перед ударом.       Капитан решительно двинулся сквозь толпу. Его походка была спокойной, но в каждом шаге чувствовалась уверенность человека, привыкшего брать на абордаж целые флотилии. Правая рука легла на гарду сабли — не как угроза, а как предупреждение, привычный жест хозяина оружия. Левой он отталкивал растерянных завсегдатаев, прокладывая себе дорогу.       Оказавшись в первом ряду, он остановился. На лице — ни тени эмоции, но в глубине глаз дрожал яростный, сдержанный огонь.       — Эй, приятель… — голос его звучал спокойно, почти насмешливо, но под этой ленцой слышался металл. — С каких это пор угрожать даме стало признаком хорошего тона в светском обществе?       Катрин едва дышала. Казалось, воздух застревал в горле, не в силах преодолеть оцепенение, в которое она впала. От прикосновения холодного металла к шее по телу пробежал озноб, но куда более ледяным оказался тот ужас, что поселился в груди — ужас от осознания, кем стал человек, которому она когда-то доверяла своё будущее. В глазах застыло предательство, горечь, разочарование, страх и гордость, сплетённые в клубок, распутать который она уже не могла. И всё же она стояла, выпрямив спину, сдерживая дрожь одними только силами воли, отказываясь опустить глаза и признать своё бессилие. Она чувствовала себя загнанной в угол, сломанной и униженной, и всё же не позволяла себе быть растоптанной.       И вдруг в этой настоянной на грязи и страхе атмосфере она услышала голос. Нет, не просто голос — тон уверенного человека, не привыкшего уступать дорогу и не склонного к компромиссам. Он смотрел, как шторм над гладью моря: тяжело, решительно и, казалось, с каждой секундой вытеснял из таверны воздух. Она видела эту эмоцию у него лишь при первой встрече, когда рядом был Тердюкас, и никогда после.       Девушка едва смогла повернуть голову и скосить взгляд в сторону. Толпа расступалась без приказов. Мужчина смотрел прямо в глаза Бенджамину, а зал, казалось, замер.       Катрин не отводила от него взгляда. В груди будто сжался целый мир: с одной стороны — страх, ведь перед ней стоял человек, чьё имя произносили в трюмах шёпотом, а с другой — странная, неосознанная надежда. Почему он заступился? Зачем он вышел вперёд? Что, если… что, если он действительно решил защитить её? Но прежде чем мысли успели выстроиться в цепочку, раздался смех.       Глухой, насмешливый, почти лихорадочный.       — Матерь Божья… — выдохнул Бенджамин, хрипло и зло ухмыляясь. Его руки крепче сомкнулись на теле Катрин, и он дернул её так, что та едва не споткнулась. — Неужели это действительно ты, де Морте? Сам Капитан проклятого «Темного Левиафана», собственной персоной, в этой убогой таверне?       Он склонил голову вбок, изучая лицо Капитана с выражением почти театральной задумчивости, а затем — резко — повернул Катрин так, чтобы та полностью закрывала его собой, словно живым щитом.       — Ты, конечно же, пришел напиться. Или… — его голос стал мягче, тягучее, в нём послышалась ядовитая издёвка, лезвие скользнуло чуть вниз по девичьей шее. — Ты принёс мне карту. Ту самую? Да-да, твои матросы… Салли, кажется? Очень сговорчивые. Неужели ты действительно думаешь, что можешь обвести вокруг пальца виконта Британии?       Дориан посмотрел на Бенджамина с отвращением. Пусть сам Дориан и не являлся герцогом или виконтом, но даже среди пиратов было плохом тоном прикрываться беззащитной девушкой.       В конце концов, Дориан улыбнулся, но в его улыбке читалось, что он что-то задумал, и это что-то очень скоро обрушится на Бенджамина, как гром среди ясного неба.       — Виконт? Надо же, прошу прощения, сэр, не признал. — Дориан театрально поклонился. — Но, смею заметить, что я так и не получил ответа на свой вопрос, Ваша светлость… А как давно Виконты стали брать в заложники девушек? — серьезно произнес Дориан.       Бенджамин зло сощурился, не отрывая взгляда от Дориана. Его пальцы сильнее вжались в рукоять штыка, а вторая рука — та, что удерживала Катрин за талию, — всё ещё сковывала девушку железной хваткой, не давая ей дернуться.       — Капитан де Морте… — с ухмылкой протянул он. — Никогда не думал, что тот самый проклятый волк с Карибского моря не догадается… Я действовал наугад, и, видимо, попал в яблочко… Подумать только — два дня, а ты уже послушно стоишь в стороне при виде опасности возле такой дивной шейки… — на последних словах тон мужчины понизился и сошел до шепота.       Он наклонился ближе к уху девушки, а свободная от кинжала рука поползла чуть ниже, грубо сжимая бедро Катрин. Недовольный писк лишь раззадорил Фоули сильнее, сподвигнув руку ползти выше, очерчивая ее фигуру.       — Не думал, что мужские штаны будут смотреться лучше пустых платье, скрывающих все самое вкусное…       Бенджамин будто играл, просто и демонстративно. Наконец, терпению девушки пришел конец — она резко дёрнулась, и лезвие вспороло кожу на её шее, тонкая алая капля скатилась по бледной коже. Бенджамин нахмурился.       — Как была строптивая, так и осталась, — процедил он, прижимая её сильнее, чуть повернувшись к Дориану. Рука с клинком держалась уверенно, будто виконт был рождён с этим оружием в руках. — Капитан, карту-у-у… — почти промурлыкал блондин.       — Карту? — Дориан рассмеялся, разведя руки в театральном жесте. — О, дорогой виконт, если бы я знал, где она, то разве стоял бы здесь, слушая твои жалкие угрозы?       Но его глаза, холодные и насмешливые, говорили об обратном.       — Отпусти девушку, — голос Дориана внезапно потерял всю игривость, став низким и опасным. — И сразись со мной, как мужчина с мужчиной. Раз уж ты так гордишься своим титулом… или это просто пустой звук для труса, который прячется за спиной женщины?       Бенджамин издал горький смешок, но в нём уже не было веселья — лишь злоба и уязвлённое эго:       — Ха… сразиться с тобой? Как мужчина с мужчиной? — он оскалился. — Ты, Дориан де Морте, лучший клинок всего чертова побережья, хочешь честной дуэли со мной — вымотанным, голодным, одним глазом смотрящим в пропасть?! Или ты просто хочешь поиграть в правосудие?       Он нервно сглотнул и продолжил, теперь тише, но с глухой яростью:       — Не учи меня чести, пират.       И именно в этот миг раздался глухой треск. Не гром, не выстрел — топор, вбитый остриём в самый центр стола, дрожащий от силы удара.       — Тишину словили! — разнёсся по таверне низкий голос, с хрипотцой и морской сажей в каждой интонации.       Из-за Дориана шагнул Васкес — коренастый, мужчина, сейчас выглядевший заметно озлобленным от всего творившегося в его уютном закутке для забытых богом моряков.       — В моей таверне не дерутся, — продолжил он, подойдя ближе, глядя прямо на Бенджамина, — А девки у нас, если и лезут к кому на колени — так по доброй воле. Понял, ты, подзалупный клоп в парике?       В таверне повисла гробовая тишина. Кто-то подавился выпивкой. Кто-то тихо хихикнул, быстро зажав себе рот. Даже сам Дориан тихо хохотнул себе под нос, сдерживая появившуюся улыбку.       — А теперь слушай внимательно, виконт: ты, конечно, можешь воткнуть ей клинок в шею и испортить мне вечер, — Васкес щёлкнул шеей, шагнув ещё ближе, разминая затекшие мышцы, — но учти, кто обижает моих друзей, быстро об этом жалеет… и первым на твою гниющую тушу прыгну я. И клянусь анчоусом, из всех, кто здесь, я умру последним. — он наклонился чуть ближе, голос стал совсем тихим, хриплым: — А ты, судя по вонючему шлейфу Темзы, и до утра не доживёшь.       Бенджамин замер. Его рука едва заметно дрогнула. Даже пьяные посетители поняли: в этой комнате Васкес был законом.       Бенджамин резко дёрнулся, глаза его метнулись от Дориана к Васкесу, а потом к выходу. На мгновение в них мелькнуло что-то дикое, почти животное — страх загнанного зверя.       — Чёрт возьми! — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы.       И тогда он действительно сделал это.       Резким движением он швырнул Катрин в Васкеса, так сильно, что та едва не врезалась в него лбом, а сам рванул к двери. Его силуэт мелькнул в полумраке, ботфорты гулко ударили по половицам, и прежде чем кто-то успел опомниться, дверь таверны с треском распахнулась, впуская внутрь порыв ночного ветра.       Бенджамин исчез.       В воздухе осталось лишь эхо его шагов да тонкий запах перегара, смешанных с потом и страхом.       Дориан не побежал за ним. Он даже не шелохнулся. Просто стоял, сжав кулаки, и смотрел в темноту за порогом.       — Беги, виконт… — прошептал он так тихо, что услышал только сам. — Смотри, в штаны не наложи.       Он подошёл к ней — медленно, но с той хищной уверенностью, которая заставляла толпу расступаться сама собой. Оказавшись совсем рядом, взгляд его скользнул по лицу Катрин, задержался на бледной коже её шеи, где алела тонкая свежая царапина. Яркая, словно вызов. Дориан склонил голову, будто коллекционер, разглядывающий редкий экспонат, но в глазах его мелькнуло то, что он тут же поспешил спрятать — едва заметная боль, замаскированная привычной насмешкой.       — Леди, — произнёс он негромко, и в этом тоне на миг исчезло притворство. — Не слишком ли отчаянно вы решили покорять пиратские сердца? Хотя… — угол его рта дёрнулся вверх, возвращая маску, — …признаю, способ действенный. Ваш бывший кавалер едва не лишился разума. Хотя разумом, возможно, он изначально был обделён.       Он приподнял руку, почти дотронувшись, но так и не позволив себе этого. Лишь жестом указал на её шею, будто касание могло выдать лишнее. Внутри него кольнула странная, почти забытой болью, нежность — и он тут же спрятал её за иронией. Мужчина чуть приблизился, настолько, чтобы Катрин уловила аромат соли, рома и табака — тяжёлый, но почему-то живой, настоящий. Взгляд его на миг потеплел, предательски смягчился.       — Вы удивительно хладнокровны для человека, на которого только что наставили оружие, — сказал Дориан, и голос его, хоть и оставался спокойным, выдавал больше, чем хотелось бы. — Даже я, признаться, почувствовал толику тревоги. А вы… — он наклонился чуть ближе, играя улыбкой, словно прикрывался ею, — …держались так, будто вас не первый раз берут в заложники. — губы изогнулись в насмешливую, почти волчью улыбку, обнажив белые зубы. — Скажите честно, вы и Губернаторов так же доводите до белого каления?       В голосе звенела лёгкая насмешка, но в её глубине пряталось то, чего он не позволял себе показать — восхищение и тоска по давно утерянному человеческому теплу. Он жаждал выпустить эту заботу наружу, но проклятие и годы одиночества приучили его прятать слабость под маской шутника. Дориан выпрямился, будто рвал невидимую нить, отступил на полшага, и театральным жестом указал на её шею, возвращая себе привычную роль опасного пирата, у которого нет права на наивность.       — Вам нужен спирт. И покой. Хотя, боюсь, покой — это последнее, что вы здесь найдёте. Впрочем… — усмехнулся Дориан, — в этой таверне вместо флакона с лекарством вам нальют флягу с ромом. Не волнуйтесь, у нас тут… заботливый персонал. — Сантьяго усмехнулся на реплику друга. — К слову… если бы вы попросили помощи чуть раньше, то я, возможно, начал бы вас спасать с большим энтузиазмом. А то ведь стояли там такая гордая, как будто Бенджамина сейчас под ноги уложите сами.       Катрин всё ещё стояла в шоке, дыхание сбивалось, пальцы предательски дрожали. Она только что видела в его глазах то, чего совсем не ждала: мягкость, будто чужую, не вписывающуюся в образ холодного и опасного пирата. Этот миг сбил её с толку сильнее, чем кинжал у горла. Девушка молча кивнула на слова Дориана, глаза опущены, дыхание сбито. Потом медленно покачала головой, будто отвечая — нет, не поранил. Но это было не совсем правдой: на шее подрагивала тонкая алая полоска, тёплая и злая. Боль была не физическая — она жгла внутри. Девушка сделала шаг, но едва ли понимала, куда. Таверна снова наполнилась звуками: кто-то шумно выдохнул, кто-то вслух выругался, скрипнул стул. Мир будто вернулся в движение. Васкес уже было повернулся к ней, как и Дориан — готовые повести её к бару, к теплу и лечению…       Но тут раздался крик:       — Да чтоб вас всех морской дьявол на мачте удавил! — вскрикнула Катрин, и её голос пронёсся по таверне, как пущенное ядро.