Пираты Тёмного Левиафана

      Сознание возвращалось неохотно, как туман, рассеивающийся над мрачным утёсом. Катрин вздрогнула от тонкого звона в ушах — звук едва уловимый, но цепкий, словно призрачный колокольчик на ветру. Глаза открылись с усилием, как будто веки были налиты свинцом. Перед ней размыто маячило что-то массивное, лакированное — стол. Из грубого красного дерева, исполосованный временем и, быть может, клинками.       Голова гудела, как если бы в черепе бушевал прибой. Рядом не было никого. Пространство, в которое её забросили, оказалось неожиданно… величественным.       Каютой это назвать было бы кощунственно. Она больше походила на грот легендарного дракона, где вместо костей жертв — золото, древние артефакты и странные, пугающе прекрасные сокровища, каждое из которых таило в себе полумифическую историю. На потемневших стенах, обитых кожей экзотических тварей, висели рапиры, мушкеты, старинные карты, а под ними громоздились груды золотых кубков, статуэток, жемчуга и монет, отливавших старыми королевскими гербами.       В углу стоял огромный шкаф, будто высеченный из мореного дуба, двери его украшали высохшие морские раковины, а в створки были вбиты десятки кинжалов, скрывавших за собой потёртый портрет какого-то мужчины с высокомерным лицом — судя по количеству ножей, бывший враг хозяина каюты пользовался в его кругу редкой популярностью.       Рядом с ним — напольное зеркало, изящно обрамлённое отлитым из латуни скелетом осьминога, его тонкие, вьющиеся щупальца тянулись вниз по краям зеркала, словно цепляясь за отражение. На полу валялись карты, амулеты, подсвечники с пламенем, не знающим покоя. Потолок венчала огромная карта мира, будто нарисованная прямо на деревянных досках, с выведенными от руки названиями морей, пометками и направлением ветров, скрытыми рунами и знаками, непонятными простому человеку.       Девушка измученно задрала голову, изумленно поднимая брови от удивления. Рядом с ней возвышалась кровать — огромное ложе пирата, с балдахином из плотной кроваво-бордовой ткани, словно разодранное парусное полотно, пропитанное кровью и грехами. Катрин попыталась пошевелиться и только тогда поняла, что её руки крепко связаны за спиной, запястья затекли, пальцы онемели. Сердце заколотилось в груди с новой силой. Осознание пришло комом в горло — она похищена. Её держат против воли в логове, где каждое украшение кричит о жестокости и власти. Пираты. Настоящие.       Где отец? Где Бенджамин? Как они могли позволить этим… мерзавцам ворваться в их мир? Эти вопросы словно колокол зазвучали в голове Катрин. Сердце билось в бешеном ритме, дыхание стало отрывистым. Девушка с трудом поднялась на ноги, покачиваясь — тело ныло, но внутренняя решимость толкала её вперёд. Она огляделась. Взгляд упал на старый шкаф, в двери которого по-прежнему торчали кинжалы. Один из них, с костяной рукоятью, зловеще поблёскивал в свете свечи.       Катрин сделала шаг, опёрлась плечом, потом бедром, вдавила себя в дерево, и, развернувшись, резко рванула запястья вниз. Кожа обожглась болью, но верёвка с хриплым звуком лопнула, оставив на коже буро-красные полосы. Она зашипела, не в силах сдержать стон — но руки были свободны. Сердце билось громче.       — Эти мужчины за пределами приличного общества просто отвратительно обращаются с дамами… — прошипела девушка сама себе под нос.       Подхватив с ближайшего сундука небольшой серебряный кинжал, скорее как утешение, чем реальную защиту, она подошла к двери каюты. Щеколда не была заперта — лишь тихо скрипнула. Палмер открыла её, вытолкнув плечом, и сделала шаг в коридор. Полумрак. Пахло солью, дымом и горячим металлом. Доски под ногами скрипели, словно шептали друг другу что-то на забытом языке. Редкие лампады бросали пляшущие тени на переборки. Всё это походило не на корабль, а на чрево чудовища — и она была в нём.       Пройдя мимо грубых, заклёпанных дверей с выжженными клеймами, она добралась до выхода на палубу. Холодный воздух обдал её лицо, будто плетью. Был уже вечер, но на корабле бурлила жизнь. Пираты, словно слаженные механизмы, трудились в своей привычной, хаотичной гармонии. Кто-то перекладывал бочки, кто-то швырял в трюм мешки с награбленным, молодые юнги тащили верёвки, пока старшие бранились и давали приказы, сверяясь с ветром и снастями. На краю палубы бодались матросы, споря, какой якорь лучше — мертвый или чугунный, кто-то в это время смазывал ржавый якорный клюз, не обращая внимания на шум.       Катрин моргнула — слишком много всего, слишком резко. Она сделала шаг вперёд — и резко вскинулась: прямо перед ней вспорхнула тяжёлая доска, которую один из матросов, не глядя, закинул себе на плечо, словно взбесившееся весло. Девушка инстинктивно присела, чудом избежав удара.       — Чёрт! — выдохнула она, теряя равновесие.       Но едва она подняла взгляд, как перед ней выросла фигура, как будто из тени, из воздуха, из ничего.       Дориан де Морте — теперь она знала этого человека в лицо.       Теперь он был ещё ближе, ещё реальнее. Высокий, как штормовой парус, плечи широкие, но не тяжёлые. Волосы — иссиня-чёрные, перевязанные банданой, сквозь которую пробивалась серебристая седина, как след былого пламени. Голубые глаза — не просто холодные, а пронзительно ясные, словно отражающие штиль перед бурей. Кожа бледная, как у человека, которого больше любят тени, чем солнце.       На нём был тот же фиолетовый мундир, только сейчас — расстёгнутый, слегка растрёпанный, но это только прибавляло ему небрежного лоска. На груди, конечно же, чёрная роза. В руке — тарелка, полная еды: жареная рыба, корка хлеба, дольки манго — и всё это он нёс так ловко, будто всю жизнь работал официантом в дворцовом зале, а не был капитаном пиратов.       Он посмотрел на неё с выражением лёгкой усталости и ленивой насмешки, как будто не удивился вовсе:       — Куда мышка выбежала без разрешения? — его голос звучал мягко, как бархат, но внутри пряталась сталь. — Хочешь пообщаться с командой?       В одно движение — словно подхватив котёнка, он развернул Катрин и аккуратно, но решительно затолкнул обратно в каюту, свободной рукой распахнув перед ней дверь. Катрин влетела внутрь, но не упала, не заплакала. Наоборот — в ней вспыхнула искра ярости. Она развернулась, дрожащая, пылающая, гордая, как штормовая чайка в лицо урагану.       — Вы думаете, что можете обращаться со мной, как с вещью? — голос сорвался, но не от страха — от гнева.       Глаза метали искры, и хоть её щеки пылали, а пальцы дрожали, она стояла прямо, грудь высоко, будто шпага направлена вперёд.       — Я не ваша добыча. Не игрушка. И уж точно не пленница, которую можно пугать взглядами и дешевыми фразами!       Дориан не ответил сразу. Вместо этого он медленно поставил тарелку на стол, будто давая ей время осознать всю безнадёжность своего положения. Его пальцы, покрытые тонкими шрамами, скользнули по краю тарелки, а затем он развернулся к ней, скрестив руки на груди.       — И тебе доброго вечера… У меня ощущение, что ты не имеешь ни малейшего представления, с кем говоришь, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание, как клинок в дерево. — Думаю, мы сможем продолжить разговор тогда, когда познакомимся поближе. Как это говорится? — мужчина сделал вид, будто о чем-то глубоко задумался, потирая подбородок, а после театрально щелкнул пальцами. — Ах, бинго — переговоры!       Мужчина сделал полшага вперёд, расправил плечи и чуть склонил голову в лёгком, почти насмешливом поклоне.       — Позвольте представиться ещё раз, ибо, к глубочайшему моему сожалению, моя слава, видимо, не докатилась до ушей английского бомонда, а значит я имею честь поведать её вам лично. Меня зовут Дориан де Морте. Вот уже несколько лет я ужасаю ближние моря своим присутствием, внося лёгкую, но неизменно заметную корректировку в планы испанских, французских, а иногда и английских Губернаторов.       Он с деланной скромностью развёл руки в стороны.       — Многие пираты, признаюсь, меня боятся. Ещё больше — уважают, ведь, как вы знаете, в нашем ремесле страх и уважение — почти одно и то же. А милейший шевалье д’Арманьяк, губернатор Мартиники, так и вовсе готов целовать мне ноги… то ли из-за благоговейного ужаса перед моей особой, то ли из-за… ну, скажем так, некоторых особенностей его характера, о которых в приличном обществе предпочитают умалчивать. — Дориан слегка улыбнулся, но взгляд при этом оставался острым, цепким, словно он оценивал каждое движение собеседника. — В общем, леди Катрин, — он самодовольно подошел ближе, наигранно покачивая головой. — Любимая дочка Адмирала Палмера и, конечно же, Губернатора Ямайки… Я ничего не упустил? Впрочем, теперь, когда вы знаете, кто стоит перед вами, я искренне надеюсь, что и наш разговор, и наша… сделка приобретут куда более тёплый и плодотворный оттенок.       Он сделал шаг в сторону, к стене, где среди прочих трофеев висела сабля с лезвием, усыпанным драгоценными камнями. Её рукоять была обвита шёлковым шнуром, а гарда напоминала распахнутые крылья демона.       — Видите эту саблю? — Дориан провёл пальцем по холодному металлу. — Я забрал её с судна японских торговцев, которые везли товар в сам императорский дом. Их охраняли лучшие мечники сёгуната. Но знаешь, что самое забавное? Ни один из них даже не успел вытащить клинок.       Катрин сжала кулаки, но не отвела взгляда.       — Или вот… — он лениво махнул рукой в сторону старинного мушкета с гравировкой. — Мушкет самого Дона Росса. Вы, наверное, не знаете, кто это. В прошлом это был капитан, перед которым трепетали целые флотилии. А в последние минуты жизни он ползал у моих ног и молил о пощаде. Даже я не ожидал, что старик опустится до такого позора.       Его усмешка была холодной, как морская бездна.       — Или украшения… — Дориан склонил голову, будто размышляя. — Леди же нравятся украшения?       Катрин стояла посреди каюты, дрожа не столько от страха, сколько от волнения и негодования. Она, как кошка, только что сорвавшаяся с цепи, ещё не знала — бросаться ли на противника или ждать, когда он допустит ошибку. Но когда голос Дориана снова коснулся её слуха, такой же холодный, как лёд в штормах южных морей, она не выдержала. Он говорил это так, будто всё здесь — все трофеи, весь блеск золота, даже сам воздух — принадлежало ему по праву. Будто девушка перед ним — просто ещё один предмет в витрине его наживы. Катрин вскинула подбородок. Глаза сверкнули обидой и презрением.       — Ах, конечно, как тонко. Только я предпочитаю не ворованные. Но всё равно спасибо — ты уже оставил мне пару очаровательных браслетов.       Она резко вытянула руки вперёд — запястья были всё ещё опухшие, алые следы от верёвок смотрелись на её фарфоровой коже почти как украшения аристократки из ада.       — Жалкий пират, — процедила она, срываясь на шёпот. — Ты вломился на корабль, как грязный вор, связываешь женщин, прячешься за шутками, потому что без них, наверное, и сам себе противен.       И, чуть отступив, почти дрогнув — но сохранив твёрдость в голосе, — тихо, но с невыносимой болью в голосе спросила:       — Что с моим отцом?       Тишина.       Затем Дориан медленно провёл рукой по лицу, будто стирая с него маску.       — Ваш отец… — начал он, но тут дверь каюты резко распахнулась.       На пороге стоял коренастый матрос с перекошенным от злости лицом.       — Капитан! Виктóр снова затеял драку в трюме, опять рома нализался!       Дориан вздохнул, и в его взгляде промелькнуло раздражение.       — Я в сотый раз говорю. Стучитесь. Ну почему вы такие болваны?! — Дориан, не скрывая ярость, достал саблю и ловким движением руки приставил острие к шее матроса. — Может тебя прямо здесь прибить? Я что говорил? В каюту Капитана запрещается входить без стука.       — Простите, господин Капитан. Мне очень жаль, этого больше не повторится, — матрос поднял руки, и, заикаясь, вжался в дверь.       — Еще раз, и больше никогда. Ты меня понял? Проваливай! Передай Виктóру: ещё раз трюм перепутает с таверной — станет кормом для акул.       Матрос чуть ли не кубарем рванул прочь от капитанской каюты. Мужчина же убрал саблю, опуская голову, чтобы глубоко вдохнуть и вернуть себе прежнее настроение, что было безоговорочно прервано.       — Прошу прощения, эти болваны порой приходят в самый неожиданный момент.       Дориан взглянул на руки Катрин, и невольно поморщился.       — Мне безусловно стоило проконтролировать этот момент, однако кому-то просто не стоило проверять терпение моего квартирмейстера на прочность.       Дориан повернулся к шкафчику, и достал из него какой-то флакончик, в котором было что-то вроде крема.       — Возможно, я и «жалкий пират» в ваших глазах, но я бы предпочел обращение «славный капитан» в мой адрес, — он протянул Катрин пузырек и самодовольно улыбнулся.       Катрин, не проронив больше ни слова, лишь метнула взгляд на тарелку с едой, которую он поставил на стол. Она не рискнула взять что-то из его рук — интуиция подсказывала: в игре, где фигуры расставлены без её ведома, любое движение может стать роковым.       Не спеша, с достоинством, которое невозможно отнять даже верёвками и страхом, девушка опустилась в старинное кресло, обтянутое выцветшим бордовым бархатом. Крест-накрест сложив руки на груди, она впилась в пирата острым, холодным взглядом, в котором читались и отвращение, и вызов, и отчаянная попытка сохранить остатки контроля.       — Вы отвлеклись от моего вопроса, славный капитан, — голос её звучал твёрдо, почти как у судьи на трибунале. — Я бы даже сказала, намеренно. — она сделала паузу, всматриваясь в его лицо, словно пыталась прочесть в нём ответ, прежде чем он заговорит. — Я не глупа, — голос стал ниже, спокойнее. — Если я до сих пор жива — это значит, что вам от меня что-то нужно. Это не жест милосердия, не внезапный приступ благородства. — Катрин чуть наклонилась вперёд, пряди волос скользнули с плеч, обрамляя лицо, в котором теперь зажглось пламя убеждённости: — Вы надеетесь, что я помогу вам с картой, которую вы украли. Что смогу расшифровать то, чего никто, кроме меня и отца, не знал. — Палмер уже приходилось вслух соглашаться на смерть. — Нет. Я не стану этого делать. Потому что эта карта — не карта сокровищ. Это карта погибели. Она ведёт не к золоту, а к смерти. Отец всегда говорил: тот, кто пойдёт по её следу — не вернётся. Даже если дойдёт — утонет в том, что найдёт.       Тишина в каюте стала густой, как смола. Дориан замер, его пальцы сжимали флакон так, что костяшки побелели. Глаза, холодные и бездонные, впились в Катрин с новой, почти хищной внимательностью.       — Карта погибели, — повторил он медленно, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — Как… поэтично.       Он сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры накрыла Катрин, словно крыло гигантской птицы.       — Но ты ошибаешься, мышка. Меня не напугать проклятьями, уж поверь. Мне не нужно твое присутствие, если уж результат такой ужасный, то у тебя есть отличная возможность поквитаться со всеми нами. — Дориан ухмыльнулся, подошел к столу, на котором стояла шахматная доска с разложенной партией, он взял фигурку короля и одним движением смахнул несколько пешек. — Даю слово. Если поможешь с картой, то высажу тебя там, где ты захочешь, кроме королевских портов, само собой.       Катрин молчала несколько секунд, словно пробуя вкус его слов на языке, как вино — прежде чем решить, глотать или выплюнуть. Затем она закинула ногу на ногу — леди себя так не ведут, но и она не на приеме — медленно, с достоинством, не отводя взгляда от Дориана, будто даже одно неверное движение могло стать поводом для удара.       — Как благородно с вашей стороны, капитан, — произнесла она с тем же ядом, что хранился в её взгляде. — Высадить меня в любой точке мира, подальше от всех, кто мог бы мне помочь. Щедро. Я почти тронута. Но если вам так не терпится умереть — не втягивайте в это других. Утоните в своей бездне в одиночку.       Затем её взгляд стал резким, а голос — ледяным:       — Вы хотите перевод? Прекрасно. Я её переведу. Но только при одном условии: вы немедленно разворачиваете вашу посудину и берёте курс на Кингстон. Прямо сейчас. И пусть вас пугает не проклятье, а я. Потому что, если вы солжёте — клянусь, я найду способ превратить ваш легендарный корабль в плавучую гробницу. Мой отец найдет, — под конец девушка немного поправила себя.       Дориан застыл, его пальцы сжали шахматного короля так, что дерево затрещало. В каюте повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь скрипом корабельных балок и далекими криками команды. Внезапно его лицо исказила гримаса — не гнева, а… восхищения?       — О, ты действительно дочь Вильяма, — произнёс он, и в его голосе вдруг прорвалось что-то почти… уважительное. — Тот же взгляд. Та же манера бросаться на абордаж, даже когда корабль уже тонет.       Дориан подошел к Катрин, и, к её удивлению, присел на одно колено и открыл тот самый флакон с кремом.       — Разрешите вам помочь. — Дориан аккуратно, словно перед ним была хрустальная ваза, начал втирать жирную субстанцию в кожу.       Катрин почти не дышала, ей одновременно было некомфортно от обстановки, но в то же время так спокойно, что такой грозный пират предстал в образе джентльмена и оказывает помощь пленнице, которую любой другой пират бы уже давно прибил, или того хуже.       — Ты девочка самоуверенная, но пойми. У меня тоже есть команда, и я не могу гарантировать ни то что Кингстон, а то что тебе не придется находиться в нашем обществе до финальной точки, — он произнес это с печалью, словно понимая, что девушка навряд ли в скором времени увидит свое привычное общество.       Катрин вздрогнула, когда прохладная мазь коснулась запястья — по коже пробежал холодок, словно напоминание, что перед ней всё ещё враг, пусть и играющий в заботливость. Она сидела прямо, с идеально выпрямленной спиной, как учили с детства — даже будучи в ловушке, она не позволяла себе казаться слабой. Голова гордо поднята, глаза — как шлифованные камни, сверкающие от сдерживаемой злости.       — Значит, молва о вас всё же преувеличена, — её голос был ровным, почти нежным, но в каждом слове слышалось тщательно завуалированное презрение. — Выходит, вы не такой уж и опытный пират, если даже свою команду боитесь. Или просто глупец, который не осознаёт, к чему ведёт путь этой карты.       Он ничего не ответил, продолжая осторожно втирать целебную мазь в алые следы от верёвки на её коже. Его пальцы были на удивление ловкими и мягкими, почти профессиональными, и это почему-то раздражало её ещё сильнее, чем если бы он был груб. Катрин искоса взглянула на него — он молчал, но взгляд его был не пуст. Нет, он что-то знал, что-то скрывал. Слишком много понимания было в этих голубых глазах, слишком много тени в складке рта.       — На глупца мало похож… Значит, вы уже в курсе о призрачном мифе про желание.       Он застыл на мгновение, глаза не выдали ни намёка на эмоцию, но она уловила в его лице лёгкую, почти незаметную дрожь — будто её слова задели нечто давно спрятанное. Молчание длилось секунду, две… слишком долго для безразличия. Катрин перевела дыхание и, чуть смягчившись, опустила взгляд на обработанные запястья.       — Благодарю, — коротко бросила она, и на миг, всего на миг, позволила себе поверить, что если мазь не оказалась ядом, то, быть может… быть может, ему действительно можно доверять хотя бы настолько, чтобы не ждать удара в спину.       Дориан спокойно убрал флакон и начал копошиться в большом дубовом шкафу.       — Я понимаю, вы девушка галантная, но в таком виде, боюсь, на корабле вы долго не протяните. — Дориан иронично покачал головой. — Не спрашивайте, откуда у меня в каюте женская одежда, но уверяю вас, с трупов я ее не снимал. Наверное, — лицо капитана было все розовое, он еле сдерживался, чтобы не засмеяться.       Дориан сложил в руки горстку совершенно не примечательной одежды и протянул Катрин.       — Штаны, рубашка, даже корсет. Я ничего не забыл? — задумчиво проговорил он. — Прошу вас, не стесняйтесь… Или вам стоит помочь? — снова его двусмысленный взгляд обратился к Катрин.       Шкаф скрипнул, словно ворча, не желая расставаться с сокровищем. Изнутри, помимо свитков, ремней, старинных книг и какой-то странной маски с рогами, — все, что Катрин успела разглядеть из-за его спины, — она приметила пару фиолетовых мундиров. Точно такие же, какой был на нем, и удивленно исказила брови.       Катрин взглянула на протянутую одежду, слегка сморщившись.       — Неужели вы действительно считаете, что я буду переодеваться в вашем обществе? — её тон был выдержанным, голос ровным и почти вежливым, но в глазах сверкнул укол холодной насмешки, как у человека, воспитанного в высшем свете, но уже уставшего держать маску.       Дориан театрально закатил глаза, будто перед ним капризничал ребёнок, а не пленница на вражеском корабле.       — Боги, женщины, — пробормотал он, шагнув к массивной кровати с балдахином кроваво-бордового оттенка, вытянул стоящую рядом старинную ширму, увешанную какими-то кружевами и старыми лентами, и с лёгким вздохом довел ее край до постели.       Катрин в ответ так же закатила глаза — но куда изящнее и холоднее — и с гордым вздохом прошла за ширму, словно этот фарс ей до глубины души надоел.       — Неужели вы и впрямь верите в этот миф о желании? — уже из-за ширмы прозвучал её голос, чуть глуше, но не теряя ни одного лезвия в своей интонации. — Остров, проклятье, волшебство… Всё это сказки, которыми пугают юнцов в прибрежных тавернах. И если вы думаете, что рубины исполнят всё, что вы так отчаянно хотите — то вы либо наивны, либо безнадёжны.       На мгновение за ширмой послышался шелест ткани, лёгкий скрип пола, и тишина, как будто даже корабль затаил дыхание.       — Ох, желание, — начал Дориан, крутя в руках небольшой ножик с резной рукоятью. — Я уже человек, как вы видите, не молодой, осталось мне не сказать, что долго, так почему бы не поверить в мифы и легенды и не заиметь себе на старость лет желание, которое может исполнить всё, что душе угодно? — На секунду в его голове промелькнула тень грусти.       Он прошелся по комнате, оглядывая свои реликвии и находки.       — Вот вы бы что загадали? Хотя, с вами всё понятно, я и моя команда кормим планктон на дне. — Дориан усмехнулся. — Вы знаете, мир не так однозначен, как вам кажется. Из воды может появиться страшный кракен, страшные приведения населяют заброшенные поместья переселенцев, а из воды появляется корабль-призрак с командой из мертвецов. Задумайтесь, Катрин, а уже потом смейтесь над тем, что я верю в мифы, подобные этому. И вы абсолютно правы, сокровища мне ни к чему, в конце концов:       «Девушку пылкую и рома бутылку       С собой на тот свет не возьмешь».       Дориан буквально процедил эти слова, и тишина повисла в воздухе.       — Вы не только молоды, Катрин, но и очень любопытны. — Дориан серьезно посмотрел в сторону, где переодевалась девушка. — Мой вам совет. Остерегайтесь этой черты — любопытные люди долго не живут.       — Ах, как бы я прожила эту жизнь без совета… Как вас там? Грозный Капитан Дорьян де… Морэль? — она исказила брови после тихой усмешки мужчины.       Катрин вышла из-за ширмы с грацией, в которой угадывалось воспитание столичной леди, скреплённое аристократической гордостью. Ткань, пусть и чужая, ложилась по фигуре удивительно точно: плотная ткань белой рубашки была вполне хорошего качества, но чуть великовата. Пышные рукава спадали с плеч, штаны наоборот — сели по фигуре, а вот каблуки ее черных ботфорт цокали по деревянному полу.       Она подошла к зеркалу — массивному, в бронзовой раме, оплетенной сверху скелетом осьминога и резными кораллами. Осмотрела себя сдержанно, почти равнодушно, как будто примеряла не мужскую одежду, а новую маску. Но на миг её взгляд метнулся в сторону — и она уловила отражение Дориана, всё это время стоявшего неподалёку.       Он не говорил ни слова. Только смотрел. Словно впервые за долгое время видел не пленницу, не чопорное высшее общество, а девушку. И в этих голубых, ледяных глазах на краткий миг мелькнула искра. Живая. Настоящая.       Катрин резко отвела взгляд, смущённо прикусила губу. Потом, будто вспомнив о собственном достоинстве, развернулась на каблуках. Уверенной, почти дерзкой походкой подошла к креслу, снова села, скрестила руки на груди. Взгляд — колкий, решительный.       — Хорошо, Капитан, — голос её был чуть ниже, насыщеннее, будто только что окреп. — Но у меня есть условия.       Капитан удивленно поднял бровь и облокотился на стоящую за его спиной тумбочку.       — Мне не послышалось? Условия? — Дориан заулыбался во все тридцать два зуба. — Катрин, не забывайте о том, что это вы у меня в плену, вы разговариваете с капитаном целой команды кровожадных пиратов, вам не кажется, что это звучит, мягко говоря, странно? Но я человек азартный, и просто не могу не выслушать вас. Так что за условия, леди Катерина Пальмер?       Катрин слегка возмущенно стрельнула глазами на мужчину, который незаметно кинул ей ответ на прежнюю издевку. Чуть склонила голову, её черные волосы мягко упали на плечо, и она с ленивой, почти издевательской грацией откинула прядь назад. В её взгляде читалась самоуверенность, за которой пряталась сталь — холодная, безжалостная, как остро наточенное лезвие — именно так учил ее отец.       — Да-а-а? — медленно, чуть потянув гласную, начала она, не сводя с Капитана внимательных глаз. — А у меня сложилось впечатление, что вы не так кровожадны, как ваша команда, — девушка бросила взгляд на поднос с едой и невзначай потерла рукава, намекая на обработанные запястья и одежду.       Уголки её губ тронула едва уловимая, опасная улыбка. Она наклонилась ближе в кресле с той особенной грацией, что не терпит отказа, заставляя свет лампад мягко сыграть в её глазах.       — А главное… вам ведь нужны не крики, не кровь, а рубины, — её голос стал бархатным, почти шепчущим. — Древние, красные, проклятые, зарытые где-то среди мифов и песка. А единственный ключик к вашим… несомненно, высоким желаниям — это я, — хитро щёлкнув пальцами по собственному плечу, она мило улыбнулась и, снова скрестив руки на груди, завершила свою речь: — Так что, Капитан… боюсь, у вас попросту нет выбора не выполнять мои условия.       Дориан на миг замер. Его взгляд был по-прежнему ледяным, но теперь в нём сквозила не просто заинтересованность — это был вызов. Он оторвался от тумбочки, неторопливо подошёл ближе, ступая уверенно и тихо, как хищник, разглядывая Катрин, будто оценивая новое оружие в своём арсенале.       — Проклятые рубины… — повторил он задумчиво, будто пробуя слова на вкус. — Смешно. Вы говорите так, будто знаете, где они, как свои пять пальцев. Будто можете провести целый корабль через все преграды на пути к ним, — он склонился чуть ближе, понизив голос почти до шёпота: — Но если вы врете, Катрин… тогда вы узнаете, насколько кровожадным я могу быть.       Катрин на миг прищурилась, будто пытаясь рассмотреть сквозь маску пирата то, что он так тщательно скрывает. Взгляд её всё ещё был уверенным, но в уголках глаз дрогнула тень — не страха, нет, скорее осторожности. Она чуть отклонилась назад, выпрямив спину, словно создавая между ними ту самую тонкую, но несгибаемую грань, которую не каждому позволено пересечь.       — Вы ведь мужчина, Капитан, — тихо хмыкнула она, легко, почти невесомо. — А значит, наверняка умеете уступать… иногда?       — Иногда, Катрин, — его голос был низким, вкрадчивым, с почти неуловимой хрипотцой. — Я даже позволяю думать, что уступаю. Особенно тем, кто думает, что держит карты в руках.       — Иными словами, вам крайне прискорбно осознавать, что вы падки перед слабым полом.       Наигранно задумавшись, девушка поднесла к лицу ладонь и, загибая пальцы по одному, начала перечисление, глядя на него так, будто делала заказ на ужин в лучшем доме у залива:       — Первое: мне нужна отдельная каюта, — она метнула быстрый, но выразительный взгляд по сторонам. — Желательно эта. Просторная, атмосферная… вы ведь всё равно часто спите на палубе, я слышала, пираты это любят. Воздух, волны, звёзды… — Дориан усмехнулся.       Затем она загнула второй палец:       — Второе: нормальное питание. Не сушёная рыба и не ром, которым вы заливаете себе остатки совести. У меня, знаете ли, желудок не привык к пиратским… изыскам. Далее… Свежая одежда. Не тряпьё, не мужские рубахи из чужих сундуков. Я готова мириться с морем, но не с ароматом десяти предыдущих владельцев. И ванна. Горячая, если не затруднит. С мылом, желательно ароматным. А не куском соли.       Она остановилась, посмотрела прямо в его глаза, и последним, пятым пальцем чуть качнула в воздухе.       — И, наконец — полная безопасность. Ни один из ваших… — она с лёгкой гримасой произнесла: — товарищей… не должен даже взглянуть на меня без разрешения.       Затем, сцепив пальцы на груди, она медленно уселась обратно в кресло поудобнее с тем самым видом, что обычно бывает у королев, лишь намекающих, каков будет приговор.       — Взамен я не стану упрямиться, не буду лезть в ваши дела и не буянить… Пока, — добавила она, хмыкнув. — Вы же не хотите разбитый антиквариат, корабль или собственное лицо?       Дориан молча слушал её список. Ни ухмылки, ни привычного насмешливого прищура — только пристальный, почти изучающий взгляд. Он будто проверял: блефует ли она, пробует ли границы или действительно знает, чего хочет.       Когда она закончила и вновь устроилась в кресле, он неторопливо прошёлся по каюте. Его сапоги глухо ступали по дереву, словно время само затаило дыхание. Он остановился у двери, положил ладонь на штурвал, прикреплённый к стене — трофей с захваченного фрегата, — и, наконец, повернулся к ней.       — Вы дерзкая, Катрин, — протянул он, будто смакуя слово. — Это черта, за которую обычно убивают. Но, к несчастью для меня, я терпеть не могу скуку, а составить женщине в игре компанию всегда приятно.       Он сделал шаг ближе, затем второй. Встал так, чтобы между ними остался ровно шаг, и склонил голову набок.       — Согласен. На всё. Каюта, еда, ванна, даже охрана. Вы всё получите. Но помните: королева — это всего лишь фигура на доске. Пока не начнёт ходить сама.       Катрин приподняла бровь, изучающе глядя на него снизу вверх, и губы её растянулись в улыбку — мягкую, но с налётом ехидства, будто она только что выиграла первый раунд сложной шахматной партии.       — Не сомневайтесь, Дориан, — произнесла она, откидывая с плеч локон и слегка выпрямляясь в кресле. — Я похожу. И даже весьма достойно.       Она неспешно пододвинула поднос с едой ближе, словно этим подчеркивая принятие сделки. Осторожно, без суеты, словно сидела за семейным ужином, Катрин взяла небольшой кусочек хлеба, провела пальцем по сливочному соусу и попробовала его. Потом — ломтик запечённой рыбы, нежной, с ароматом розмарина и лимона. Есть пришлось не столько из-за голода, сколько для того, чтобы тело вспомнило, что оно живое.       Разговор, сначала напряжённый и осторожный, постепенно перешёл в спокойную, почти уютную беседу. Они не затрагивали карту и проклятие, не спорили о морали и долге. Говорили о море, о ветрах, о звёздах над Карибами, о старых кораблях и названиях, давно стёртых с карт. О любимых книгах. О вине и драконах, которых никто не видел, но все тайно ждали. Пламя в лампадах стало чуть ниже, и воздух в каюте потеплел. Катрин, откинувшись на спинку кресла, всё реже отвечала, всё чаще молчала. Веки её стали тяжёлыми, слова — медленными. И, наконец, когда она больше не смогла сопротивляться усталости, её голова чуть склонилась набок, и дыхание выровнялось.       Дориан, всё это время сидевший напротив, опираясь локтем на подлокотник, смотрел на неё. Без ухмылки. Без яда. Просто… внимательно. Долго. Она заснула в кресле, с поджатыми ногами и упрямо сложенными на груди руками, будто даже во сне не собиралась сдаваться. И тогда Дориан позволил себе то, чего не делал много лет — смотреть. Не глазами Капитана, не хищника, не вершителем судеб, а человеком. Словно мир внезапно дал ему редкую передышку.       Он подался вперёд, чуть пригнувшись, опираясь локтем о колено, и его взгляд зацепился за черты лица, что теперь были так близко. Легкая тень от ресниц, прикушенная губа, изящная линия скулы, покоящаяся на ладони. Он изучал её, как кто-то изучает старую картину, некогда виденную в детстве — с трепетом, с уважением и тихим, необъяснимым теплом, которое обжигает тем сильнее, чем ближе оно к сердцу.       — И когда только Палмер успел тебя так воспитать? — прошептал он, не осознавая, что говорит это вслух. — Девушки твоего ранга обычно трусливые, прячущиеся за спинами мужчин, любящие плакать, казаться жертвой, а ты пытаешься общаться наравне со мной, адаптируясь к ситуации, в которой оказалась.       Он усмехнулся самому себе, но без насмешки — с той редкой горечью, что остаётся у мужчин, видящих, как время проходит мимо них, а они, кажется, лишь наблюдают. Дориан нахмурился и резко выдохнул, качнув головой, как будто отгоняя мысль. Посмотрел на поднос — Катрин почти все съела. Его план удался.       — Хорошая девочка, — тихо, почти с нежностью сказал он себе под нос.       Дориан поднялся к ней медленно, беззвучно. Осторожно, как будто боялся потревожить сон. Наклонился, легко подхватил её на руки — невесомую, тёплую, как заброшенная шелковая перчатка. В ней не было страха. Только сон и тонкий аромат чего-то цветочного, чуждого морю.       Дориан аккуратно уложил её на постель, подложив руку под затылок, поправив одеяло, будто делал это не в первый раз.       — Слишком тонкие стены, — пробормотал он и дёрнул за шнур возле изголовья.       Бордовый балдахин с тихим шелестом сомкнулся, укрывая кровать от посторонних глаз. Ткань легла, как занавес в театре, скрывая от мира хрупкую фигуру спящей девушки.       Дориан задержался на секунду, будто не решаясь выйти. Потом резко развернулся, отпер дверь и исчез в тени коридора, оставив за собой только скрип половиц и убывающее тепло.       За порогом Дориан замер.       Что-то было не так.       Тишина в коридоре не звучала, а будто затаилась — натянутая, подозрительно ровная. Ни скрипа, ни шелеста парусины, ни шагов. И тогда он заметил — в узкой полоске света под дверью едва шевельнулась тень.       Дориан распахнул дверь с такой резкостью, что петли возмущённо скрипнули. Квартирмейстер, высокий, жилистый, с недобрым прищуром, как ни в чём не бывало отпрянул от косяка, но не успел скрыть виноватый изгиб губ. Он подслушивал. И, судя по выражению лица, слышал больше, чем следовало.       — Ты разучился стучать, Тердюкас? — Дориан медленно, но с напором шагнул к нему. — Или тебе снова напомнить, что будет, если ты сунешь нос туда, куда не звали?       Тердюкас, поначалу напряжённый, резко вздёрнул подбородок, пытаясь сохранить остатки достоинства:       — Я выполнял свою работу, Капитан. Проверял, не угрожает ли нашей безопасности… ваша новая «гостья», — он с ядом в глазах глянул в сторону каюты, откуда доносился лишь ровный, едва слышный вдох спящей Катрин. — А вы, похоже, забыли, что она — пленница. Или вы теперь постелью оцениваете лояльность?       Щека Дориана дёрнулась, но он не повысил голос. Это было не нужно. Его молчание было хуже крика. Он подошёл ближе, в упор, и произнёс ровно, почти ласково:       — Ты позволил себе слишком много. Один раз — я делаю вид, что не заметил. Второй — ты вылетаешь с этого корабля с первым же приливом, и без гроша. А третий… — он склонился вперёд, почти касаясь своим лбом лба Тердюкаса, и произнёс одними губами: — …будет твоим последним.       Мгновение — и всё стихло. Только ветер снаружи, скрип мачты да бешено стучащее сердце квартирмейстера.       — Какие угрозы, Капитан, — выдохнул Тердюкас и сжал зубы. Его глаза метали молнии, но он сделал шаг назад.       — Проваливай. И следи за курсом, а не за моей каютой, — бросил Дориан, разворачиваясь.       Тердюкас зло развернулся на каблуках и удалился по коридору, глухо топая, будто каждый шаг отмерял яд в его груди.       Капитан остался на месте, глядя в спину уходящему, пока тот не скрылся. Только тогда, сжав кулак и позволив себе один тихий выдох, стягивая бандану с головы и устало вытирая лоб, Дориан обернулся к двери собственной каюты. Прислушался.       Там всё так же ровно дышала Катрин. Спокойно. Беззаботно.       Он закрыл дверь капитанской каюты, ловко провернув ключ и шагнул на верхнюю палубу, словно из другого мира — из мягкого, тёплого полумрака в студёное дыхание океанской ночи. Морской воздух ударил в лицо, насыщенный солью, прохладой и запахом мокрого дерева. Глубоко вдохнув, Дориан прикрыл глаза — как лекарство, как привычный укол реальности: здесь всё было его.       Перед ним простирался «Тёмный Левиафан» — корабль, будто вырванный из ночного кошмара, но живущий в этом мире. Корпус, вырезанный из редкого чёрного дерева, не блестел, не отражал свет — он пожирал его. Гладкие доски, как панцирь мифического зверя, уходили в черноту. Украшения — резные гаргульи и стилизованные крылья вдоль фальшборта — напоминали не корабль, а храм, созданный в честь чего-то древнего и недоброго. Мачты, увенчанные черепами ворон, возвышались, как чёрные копья, уходящие в звёздное небо. Тонкие цепи вместо троса тихо бренчали на ветру, создавая иллюзию, будто корабль поёт собственную, мрачную песню.       На палубе царила организованная суета — матросы перекладывали тюки, проверяли блоки, затягивали такелаж. Где-то щёлкнул кнут, зашипели бочки, один из новобранцев выругался, сжав пальцы после падения якорной цепи. Повсюду горели скромные масляные фонари, отбрасывая дрожащие тени на борт.       У штурвала стоял Тердюкас, прислонившись к латунной оси, с трубкой в зубах. Он бросил взгляд на приближающегося Дориана, не меняя позы, но слегка приподняв бровь. Дориан слегка оттолкнул его плечом, облокачиваясь о штурвал.       — Дай команду на общий сбор. Немедленно. Пусть вся команда выйдет на палубу.       Тердюкас прищурился, стряхнул пепел за борт и коротко кивнул.       — Слушай приказ Капитана, гниды морские! Барабанщика наверх, гонец в трюм! Поднять всех, живо! — проревел он, и почти мгновенно откуда-то снизу раздался ритмичный грохот барабана, подхваченный эхом по всему корпусу.       Люди начали выбираться из трюма, даже из лазарета. Вышли грозные, сонные, вооружённые. Кто с кинжалом, кто с крюком вместо руки, кто — с кружкой рома, но даже они выпрямились, когда заметили Капитана у штурвала.       На фоне мёртвого моря, в окружении теней и огня, «Тёмный Левиафан» будто ожил.       Под сдавленным скрипом дерева и уханьем волны о борт вечер окончательно опустил корабль в темень — густую, солёную, полную звуков троса, ветра и запаха рома. С палубы открывался мрачный, тревожно красивый вид: огненные языки факелов расчерчивали воздух, будто бережно отсекая корабль от бездны вокруг. Команда собралась на носу, где из трёх пустых бочек из-под пороха, катушки с канатами и покрывала была сооружена походная «офицерская» трапеза — хоть и без еды, но с целью. Капитан встал во главе, его фигура в фиолетовом мундире выделялась среди грубо одетых, загорелых и немытых мужчин.       — Господа, — начал Дориан уверенным голосом, по привычке слегка опираясь о поясной ремень. — Спешу сообщить, что мы приближаемся к порту Сантьяго-де-Куба. Митч, замени флаг на испанский. Остров под их юрисдикцией. Пусть думают, что мы каперы — каперский патент у меня в порядке…       — Есть, капитан! — отозвался Митч, и уже карабкался по рее, заменяя полотнище с черепом и костями на потрёпанный, но убедительно-жёлтый флаг с гербом Испании.       — Итак, — продолжил Дориан, взглянув на пылающее небо. — Я выделяю пятьсот песо из трюма на провизию, питьевую воду, оружие и амуницию. Путь к Бухте Теней будет долгим. Мы не возвращаемся до тех пор, пока не найдём то, зачем вышли.       Лица осветились оранжевым отблеском — одни с пониманием, другие с завистью. Рядом с рулём, у стены, Боб, сутулый матрос, едва стоящий на ногах, снова прижимал к губам бутыль.       — Да мать твою, Боб! — рявкнул Дориан, срываясь почти на рык. — Ты можешь хоть на секунду оставить бутылку с проклятым ромом?! Мы не в кабаке, а на борту, враждебные воды под килем! Пока караулы не удвоились, мы должны отработать, как черти! А я не собираюсь бегать по всему порту, собирая ваши пропитые тела по канавам!       Боб едва слышно буркнул и опустил бутылку, словно провинившийся ученик. Тут из-за бочки вынырнул Тердюкас — старый морской волк с дурной репутацией, обгоревшими щеками и трубкой, которую никогда не выпускал из рта. Клуб дыма вышел сквозь ноздри, он лениво улыбнулся.       — Дориан, ты какой нервный в последнее время. У тебя всё в порядке? — спросил он с подначкой.       Капитан ответил не сразу. Его подбородок чуть дрогнул.       — Представь себе. В полном. А у тебя проблемы? Поделишься? — спокойно отозвался он, но в голосе сквозила холодная сталь.       — Ну, есть одна. — Тердюкас качнул головой. — Почему, когда половина команды недоедает, ты носишь гору еды в каюту для пленной девки? Ты, часом, не размяк? Или у нас теперь новая матроска? Так ты скажи. Мы устроим обряд посвящения!       Вокруг загудело. Пираты поднялись с мест. Некоторые с ухмылками, другие с неприкрытым раздражением. Кто-то шепнул про симпатии, кто-то громко рявкнул: «Скоро она нам на шею сядет!» Воздух загустел от напряжения. Дориан стоял, не двигаясь. А потом — резко, словно удар хлыстом — он шагнул вперёд, в сторону Тердюкаса, и его голос стал тише, но тем весомее:       — Ты, Тердюкас, хочешь поставить под сомнение мою верность команде? Или мою власть?       Тот не ответил сразу, лишь стряхнул пепел в сторону и неохотно отвёл взгляд.       — Для меня пленный — тоже человек. И пока он жив, он дышит и говорит. Он получит еду. Ту, которую я сочту нужной. — Дориан обвёл всех тяжёлым взглядом, затем добавил: — Или джентльмены слишком отвыкли от общества женщины на корабле и боятся упасть в грязь лицом? Может кто-то хочет со мной в шторм поперек лодки поговорить об этом наедине?       Молчание. Даже ветер, казалось, стих.       Тердюкас на секунду замер. Его глаза сузились. Казалось, он сейчас рявкнет, бросится вперёд, но вместо этого медленно опустил трубку. Его голос, хриплый и с налётом табака, разнёсся по палубе:       — Капитан… ты был справедливым. Всегда. И за это тебя уважали. Но в команде началось брожение. Не из-за женщины. Из-за того, что мы не знаем, зачем рискуем. А теперь ещё и каюта ей, и ванна, и особый рацион?       Он сделал паузу. Потом, медленно, со всё тем же ядом в голосе, добавил:       — Лояльность — штука тонкая. А на таких кораблях, как наш, её нельзя терять. Даже капли.       Вокруг снова зашумели. Один из матросов со шрамом через всё лицо кивнул:       — Квартирмейстер прав. Мы идём в шторм, но не знаем, кого на борту спасаем в первую очередь — золото или чью-то нежную шкурку?       Дориан смотрел прямо на них. Ни тени страха. Ни колебания. Он поднял руку, и голос его был холоден, как сам океан в час перед бурей:       — Это мой корабль. «Тёмный Левиафан» — не пристань для желающих поныть. Здесь не равенство. Здесь — дисциплина. И если хоть кто-то думает, что сможет качнуть палубу — я первым сброшу его за борт.       Он сделал паузу, позволив словам утонуть.       — А если кто-то осмелится напомнить мне, что значит терять власть — пусть делает это открыто. Без шепота. Без грязи. Прямо мне в глаза.       Секунды молчания. Только ветер и дыхание десятков людей.       — Мне жаль, Капитан, но это коллективное решение, дайте свою ладонь. — Тердюкас вытянул свою руку поверх ладони Дориана, и вложил в нее какой-то предмет.       Одного тактильного контакта Дориану хватило, чтобы понять, что находится в его руке. Карта, которая разделила его жизнь на этом корабле на «до» и «после».       — Тогда… пусть будет по-старому, — произнёс он тихо, но голос его пробрал до костей. — До Сантьяго осталось совсем немного. После — посмотрим, насколько ваши мотивы правдивы.       Он резко повернулся, бросив последний взгляд на Тердюкаса, и ушёл с палубы, скрывшись в темноте, как буря у горизонта. Позади осталась только палуба, гулкая, как сердце корабля, что готовилось к бунту.       После вручения чёрной метки Дориан едва заметно поник — не в теле, а в тени взгляда. Будто не было в этом ничего неожиданного… но нечто внутри него всё же дрогнуло. Словно старая, тихая рана напомнила о себе. Он ничего не сказал, не выругался, не отбросил пергамент — просто прошёлся вдоль борта, как делал это сотни раз прежде, подставив лицо редкому ночному ветру, будто ища в нём ответ.       Он остановился у стоящего у штурвала столика, где раньше днём осталась серебряная чаша с ромом. Поднял её, с шумом вдохнул аромат пряного алкоголя и, не спеша, уселся на бортик возле кормы. Там, где гул корабля звучал иначе — глуше, как в храме.       Издали он и вправду мог сойти за мужчину лет тридцати: чёткие черты, немного загрубевшие, глубокая складка у переносицы, лёгкий серебристый отблеск у висков. Но достаточно было взглянуть в его глаза, и все маски рушились: в них была молодость, не в виде наивности — нет, — а как огонь, ещё не остуженный временем. Живой блеск, голод мысли, острый взгляд, который всё видел и всё знал. Вдобавок к этому Дориан не выглядел, как кровожадный пират, и не держался, как морской волк, рождённый в буре. В его манерах оставалось воспитание, будто из другого мира — легкий наклон головы, чуть ироничная полуулыбка, неспешная речь. Даже гнев он выражал не выкриками, а тоном, от которого у матросов всё холодело внутри.       Девушку, пленницу, он не унижал, не держал в цепях, не пытался запугать. Катрин скорее была его шахматным партнёром, чем узницей. И это было ещё одной странностью, которую замечали все, но молчали. Он заботился о ней. Мазь на её ранах, тёплая пища, вычищенные одеяла… Кто ещё из капитанов, прошедших Кровавый риф и разоривших три форта, обращался бы так с заложницей?       Время шло, а он всё сидел, и пил, и молчал. Мысли разрывались между прошлым и настоящим. Он не мог забыть, что ему не двадцать лет, хоть и чувствовал это каждой жилой. Как это — жить, когда твоё тело врёт? Когда зеркало — враг? Когда каждый взгляд в шлифованную латунь над умывальником напоминает: это не ты.       Снаружи он был другим. Снаружи он был старше. А внутри…       Он ощущал каждый порыв ветра, словно кожей юнца. Он сражался с Адмиралом, как с тенью, и почти не выдохся. Его пальцы были точны, как у часовщика, хватка — быстра и живая. Так бывает только в сказках. Мужчина не думал об этом вслух. Даже себе не признавался. Но в тишине, под скрип канатов и мерный всплеск волн у борта, тени от пылающих факелов отражались в его зрачках, как будто душа его всё ещё не смирилась с этим телом. Как будто она жила отдельно.       Только когда впереди, в глубокой ночной тьме, заиграли огоньки порта Сантьяго-де-Куба, он вернулся в настоящий момент. Корабль вздрогнул от лёгкой смены ветра.

Время не ждет.