Исповедь в чужих словах.

Когда душа темна — снятся кошмары, когда от души не осталось ничего, больше ничего не снится. Но разве я настолько плохой человек? Найдутся миллионы людей, которые убивают людей, насилуют, избивают собственных детей. И всем им спится просто замечательно, они видят яркие сны, разные миры, которые всегда подстраиваются под них, где они — главные герои. А разве главному герою может не везти? Разве все события не крутятся вокруг него? Это были воспоминания, воспоминания, растворяющиеся во сне. Они как кисточка, испачканная в синей акварельной краске. Кисточка, которую опускают в стакан с водой: сначала есть только кисточка и краска — яркая, её хорошо видно. Потом кисточка опускается в стакан, и на поверхность всплывает всё ещё достаточно яркая синяя краска, а потом та растворяется в воде, совсем чуть-чуть окрашивая воду в небесно-голубой. Я наблюдала за этим незаметным процессом. Смотрела, как раскладываю по полкам книги, которые достала из спрятанных коробок. В последнее время я много читаю, всякий раз, когда находится свободное время. То ли раньше мне всегда было чем заняться, то ли это непреодолимое желание появилось в результате нашего общения. Об этом я тоже подумала, проследила, как мысль неспеша течёт по извилинам мозга, огибая только ей видимые препятствия. Я не смотрела на названия книг, просто укладывала их, о чём-то глубоко задумавшись, но я не знала, о чём. Только одна книга как будто привлекла моё внимание. Я внимательно посмотрела на её тёмную обложку, на смазанные, поставленные в нелогичном порядке буквы. Непонятное название меня не сильно удивило, я даже попыталась его прочесть. Это всё не вызывало никаких эмоций — удивительная, бирюзовая гладь на восходе. Или нет? Коробка книг с чердака. Я не двигалась, не обернулась на ту самую коробку — меня пронзило осознание. Книги сухие, тёплые. Я не была на чердаке с того момента. Этого всего не было. И я проснулась. Но не окончательно. Тело покрыло тысячи мурашек, так, как будто бы его лишили крови, и тут вдруг обратно запустили. Кровь быстро начинает заполнять пустующие вены, артерии, сосуды. Я не могу двинуться, я слышу, как кровь бежит в ушах. Один рывок — и это всё закончится. Это не так сложно, нужно только собраться. Давай. Рывок. Я вскакиваю, включаю свет на тумбочке. Обошлось? Свет странно расплывался по комнате, кажется, он сосредоточился только в абажуре, в комнату он практически не прорывался. Всегда ищи несостыковки, странности. Зачем запоминать каждую деталь, если можно обратить внимание на то, что точно не должно себя так вести? Прошлое — это всегда самая большая несостыковка. Я лежала на спине, никуда на самом деле не поднимаясь. Это был сон. Сон во сне. Как иронично. В ушах стоял дикий шум. Как во время урагана — шум срывающейся листвы с деревьев, шум тысячи колокольчиков, которые называют "музыкой ветра". Но это была не музыка — это был ад. Гул стоял такой же, как в аду. Это предположение. Я не могла открыть глаза, но видела каждый угол комнаты, видела в полной темноте только потому, что комнату освещали тысячи вспышек — как молнии, на секунду освещают местность, а потом гаснут. Только для меня это повторялось настолько быстро, что почти не было этой темноты — только непонятный, смазанный свет. Но при этом вспышки настолько быстро исчезали, что я не успевала рассмотреть дальние углы комнаты, прежде чем снова наступит секундная тьма. Какой ужасный гул. Боль. Я скажу банальность, если выражу эту боль как "что-то давит на грудь". Но не придумали ещё слов, которые описали бы это чувство, и самое близкое — это как будто бы на меня положили булыжник весом не меньше 100 килограммов. Но при этом я не ощущала его тяжести — только боль. Кажется, рёбра вот-вот сломаются и проткнут лёгкие, те наполнятся кровью, и я больше никогда не смогу вдохнуть такой желанный кислород. Голова болит от этого шума. И вот — тот самый момент, когда воздух начинает заканчиваться. Его так много вокруг, но мои лёгкие не могут открыться до конца, чтобы вдохнуть столько, сколько нужно для уверенности, что я в конце концов не задохнусь. Вдохи, которые я могу сделать, дают мне секунду на жизнь, а потом — борись за следующую секунду. Грохот — и я открываю глаза, путаясь в одеяле, пытаюсь доползти по кровати к тумбочке. Как можно быстрее найти выключатель на лампе — и комнату озаряет свет. Как во сне. В точь-в-точь. Но на этот раз это не сон? В комнате ужасно холодно, настолько, что пальцы окоченели. Ветер колыхал занавески, окно — нараспашку. Видимо, один из порывов ветра распахнул не закрытое окно, и то ударилось о рядом стоящий шкаф. Этот грохот разбудил меня. У меня нет отдышки, нет боли, в комнате тихо, и до того как я включила лампу — было ещё и темно. Всё это мне лишь показалось. Отбросив одеяло, я встала с кровати — тело тут же покрылось мурашками от холода. По ощущениям, грохот был настолько сильным — повезло, что стекло осталось целым. Ложась обратно, я не стала думать о том, что это вообще было. Мне было всё равно — ведь я хотела поспать, а не углубляться в раздумья. Но одно я заметила — всё это длилось не больше 20 минут с момента, как я заснула.

***

Ник выронил учебник из рук, резко остановился, чтобы поднять его, тем самым вызывая недовольное бурчание у нас за спиной из-за того, что мы встали посреди коридора и не даём людям пройти, а все вообще-то спешат в кафетерий, пока там нет огромной очереди. Как будто бы не все в этой школе думают так же, что им обязательно нужно прийти как можно быстрее. Вообще странно, что Ник взял с собой учебники. Какой-то парень промчался мимо нас, расталкивая людей. Перед тем как всё же оставить нас позади, он толкнул Ника в рюкзак, крикнув: — Шевелись, старпер, иначе на полу сидеть будешь. — Он умчался вперёд, а школьники теперь стали недовольно бурчать на того парня, который точно оставил нескольким людям небольшие синяки, пока расталкивал их локтями. — Идиот, — пробубнил Ник, слегка улыбаясь. Я косо глянула на друга с очевидным вопросом в глазах. — Забей, — отрезал Ник, снова начиная движение. После нескольких шагов, когда он вспомнил, о чём мы говорили до этого, он продолжил: — И какие же у тебя ощущения от этого? — Какие ещё могут быть ощущения от кошмаров? — Не думаю, что это кошмары, или сны, — на ходу открывая рюкзак, он закинул в него учебник. — Больше похоже на сонный паралич. Мама Лорен с таким к психиатру ходит. По-моему, к тому же, что и ты. Сонный паралич — где-то я слышала это, но вспомнить точно не могу. — А ты откуда знаешь, зачем мать Лорен ходит к психиатру? — Моя мать мне все уши прожужжала, они типа подруги. А вообще, моя мать теперь подруга каждого человека в этом городе, по-другому она не умеет. А мне потом выслушивать, кто с какой болячкой сейчас борется. — Забавно. Лорен так яро показывает своё отвращение ко мне из-за психической болезни, а её собственная мать так же ходит к мозгоправу. — Ничего удивительного. Кстати, кажется, Меллори-старшая как-то поборола этот недуг. Тоже мать рассказывала. — И как? Я, если честно, не выдержу ещё один день без сна. Это повторялось так часто, что я со счёта сбилась. Зато сколько спала — я точно знаю. — Мы зашли в кафетерий, встали в очередь. Стоит ли говорить, что теперь я пытаюсь если не завтракать, то хотя бы обедать? — Полтора грёбаных часа. — Без понятия, я не слушал. Я глянула на спокойного Ника — он с интересом разглядывал предложенную еду. Всё чаще начинает казаться, что Ник просто надо мной издевается. Наконец, налюбовавшись едой и, очевидно, что-то для себя решив, парень продолжил: — Но ради тебя я готов спросить и слушать её расплывчатые рассказы ещё час после этого. — Он сделал задумчивый вид, потом, повернувшись ко мне, сказал: — Нэнси, ты мне дорого обходишься. — Снова отвернувшись, но уже уставившись на компашку за столом, в числе которой был и тот самый бегун из коридора, он произнёс, почти пробормотав: — Никогда не думал, что ради кого-то буду выслушивать бредни матери. — Спасибо. — Пока что не за что. — Мы подошли к выдаче еды. Пока я первая накладывала себе развалившиеся макароны, Ник предложил: — Не хочешь присоединиться к нам на обед? — Он кивнул на тот самый столик. Пару секунд я наблюдала за тем, как компания из четырёх подростков — часть сидевшая, скорее даже лежавшая на стульях, а часть сидевшая на столе — громко хохоча и периодически кидая в друг друга куски сухой еды, о чём-то спорили или рассказывали друг другу что-то. — Спасибо, нет. Может, в следующий раз. У меня и так голова болит. — произнесла я, уже высматривая свой столик в дальнем углу. — Как хочешь, позже свидимся. — Попрощавшись, Ник ушёл. Идя к своему столику, лишь мельком взглянув, я заметила столик Калленов — все в полном составе, так, как будто ничего и не происходило. Ничего и не происходило. Я переключила мысли на свои недавние сны. Сонный паралич — несмотря на то, что название говорит само за себя, термин был мне не знаком. Да и в голове не укладывается: если это паралич, то почему из-за него обращаются к психотерапевту, а не в больницу? Затруднение дыхания, боль в грудной клетке — всё это симптомы физической болезни, а не психической. Но несмотря на все эти мысли и сомнения в правильности слов Ника, я всё равно не обращусь ко врачу. Хватило нескольких дней полежать в ней, чтобы снова начать запускать все болезни до предсмертного состояния. Неосознанно я вспомнила, как в седьмом классе я заболела, так как родителям было не совсем до меня, а я не спешила жаловаться на кашель и плохое самочувствие. Я продолжала ходить в школу, гулять и надеяться, что, как с простудой, — само пройдёт. С температурой 38,5, не снижающейся уже неделю, в медкабинет меня отправила одна из учительниц, когда ей надоело слышать, как каждые 5 минут я захожусь в сухом приступе кашля, почти выплёвывая свои лёгкие, тем самым "срывая урок", ведь ей приходилось замолкать для того, чтобы не повышать голос, чтобы все услышали. Уже у медсестры я узнала свою температуру тела, и, пожаловавшись на головную боль, озноб, кашель и колющую боль при вдохе — последнее особенно её насторожило — она вызвала мне скорую и там же родителей. Приехала тогда мама, злая на то, что её выдернули со смены. Ни много ни мало — оказалось воспаление лёгких, капельницы, больницы, злая мать — на то, что я не рассказала ей, ведь она врач, и теперь учителя будут считать, что она тиран, который заставляет дочь ходить в школу с высокой температурой. За этим рассуждением последовала претензия в никуда: "Какого чёрта не вызвали Раяна, он так же, как и я — твой родитель. Почему всегда я? В следующий раз говори, чтобы звонили отцу." Скрытым намерением за желанием справедливости и равного отношения к обоим родителям, или менее благим — нежеланием отлучаться от работы, на самом деле стоял стыд, за то что матери действительно пришлось краснеть перед работниками неотложной помощи за запущенное воспаление лёгких. Она сама мне об этом сообщила чуть позже, когда мы ехали в машине домой после того, как меня выписали из больницы. Те воспоминания уже давно покрылись пылью, которую я сдула, снова вспомнив то время, от чего пыль разлетелась по помещению, зачесался нос, глаза заслезились, и я начала безостановочно чихать. Но всё это — только метафора, разумеется. Практически все воспоминания вернулись, а даже если каких-то нет — я не замечаю их отсутствия, замечаю отсутствие тех, которые по сей день влияют на мою жизнь. Все прошлые воспоминания покрыты пеленой, они кажутся померкшими и ненастоящими, будто не принадлежат мне. Но я всё ещё не помню, как умерли родители, откуда труп в лесу и как я с ним связана. Вернётся ли когда-нибудь ко мне воспоминание о смерти родителей? Вспоминая их поведение, ситуации и просто какие-то моменты — и при этом не помня ни их смерти, ни похорон — у меня создаётся ощущение, что они и не умирали. Что вот-вот могут появиться и снова выдать какую-то глупость, забрать меня из места, где мне действительно стало спокойно и не страшно. Будто они наблюдают за мной и осуждают. Как полтергейсты, преследующие объект, вызвавший в них самые неоднозначные и сильные эмоции, объект, который был для них значимым и незавершённым. Я не смогла доесть весь обед — кусок в горло не лез. Я долго мучилась над пресными макаронами, но в конце концов сдалась, решив выйти покурить, пока до конца обеда оставалось ещё достаточно много времени для того, чтобы запах дыма хотя бы немного выветрился. Шёл снег с дождём. На следующий день обещают мороз — будет скользко и холодно. Сидя под стенами здания школы, я куталась в куртку, которую не так давно начала брать с собой на такие вылазки покурить. И зря — ведь в основном запах оставался на куртке, а не на одежде, в которой я потом буду сидеть в классе. Чуть дальше от Эдварда я могла начать думать свободно, не боясь за каждую мысль, не контролируя то, что вдруг всплывает у меня в голове, чувствовать себя комфортно, знать, что честность остаётся только у меня в голове. Я подумала о вечере в больнице, когда вышла покурить и застала разговор Карлайла и Джаспера. Они говорили обо мне, и при этом не обо мне, а о семье, об Элис. Элис. Они с Джаспером точно встречались, но Лорен как-то упомянула, что полтора года назад они разошлись. Официально они, конечно, об этом не заявляли, но все сделали такой вывод, основываясь на их поведении. Меньше общаются, проводят время вместе. Я никогда до этого не думала об Элис. Знает ли Элис обо мне? Знает ли, что происходит? Каково ей? Я прервала свою цепочку мыслей, когда заметила, что говорю о себе как о любовнице. Или нынешней чьего-то бывшего, с которым они не так давно расстались, или даже расстались по моей вине. И мне не хотелось оказаться в любой из этих ситуаций. За этим всем следовало бы поразмышлять о том, какие отношения нас связывают. Дружеские? Или что-то больше? Что-то больше, но недостаточно большое? Вспомнив о Джаспере, я попыталась понять, что ощущаю, но вызвать эти эмоции, зная, что я их специально отслеживаю, не получилось. Поэтому я вспомнила, как я себя ощущала. Когда мы разговаривали ночью на заднем дворе после его возвращения с "отпуска". Большую часть времени я ощущала спокойствие, заинтересованность. Что ещё? С ним было приятно разговаривать, и, приходя он каждый день вечером к моему дому, я бы каждый раз выходила, чтобы поговорить о чём-то. Не важно о чём — о прошлом или будущем. О фильмах, книжках или погоде. Вечером возле больницы. Защищённость. Снова спокойствие. Тогда я действительно впервые поверила себе, что всё в порядке, всё будет в порядке, а самое главное — что я в порядке. Не пугала ни смерть, ни стая собак или волков, не пугало уйти в лес ночью или сбежать. Это что-то значит. Но мне чертовски не хотелось, чтобы это что-то значило. Дежавю. Задумавшись, я не заметила, как рядом опустилась девушка. Эмбер так же присела на корточки, облокачиваясь спиной о стену. Она терпеливо ждала, пока я закончу свои размышления и взгляну на неё. — О чём так старательно думаешь? — спросила она непривычно тихим, уставшим и хриплым голосом, когда я наконец взглянула на неё. Я не видела её на обеде за столиком Лорен и ошибочно решила, что её сегодня нет в школе. Эмбер была одета в чёрные длинные джинсы, которые успели собрать всю влагу с земли, в тёплый свитер какого-то из синих оттенков. Она сидела без куртки, видно было, что уже продрогла и промокла — значит, где-то бродила до того, как пришла ко мне. Её светлые кудри были собраны в пучок — вынужденная мера из-за грязных волос. Под глазами пролегли ещё более заметные синяки, а сами глаза были покрыты красными капиллярами. Нет, она не курила траву — она просто выглядела до жути уставшей, настолько, что капилляры полопались. Непривычно было видеть её совсем без макияжа. — О многом… О прошлом и как оно влияет на будущее, а будущее — на настоящее. И все возможные комбинации наоборот. — ответила я, не особо радуясь её компании. Но что-то в её внешнем виде заставило меня пожалеть её и не грубить. Возможно, она действительно хотела простого общения, возможно, Лорен поступила с ней так же, как Эмбер поступала с другими. Я вспомнила Ника и его сестру и отвернулась, уставившись в лес. Эмбер какое-то время подумала, посмотрела на тот же лес, что и я, будто ища в нём мои мысли, чтобы понять их. — Всё слишком сильно связано. И это угнетает, — ответила она. И всё действительно было слишком сильно связано. Настолько, что передавило кожу, оставляя сначала синяки, потом ссадины, а потом шрамы. — У тебя будет покурить? — спросила Эмбер. Достав пачку из кармана куртки, я открыла её, протянув Эмбер. Она взяла одну сигарету, подпалила её зажигалкой, которую носила с собой. Какое-то время мы сидели в тишине, и я старательно пыталась сделать вид, что её присутствие меня никак не напрягает. — Нэнси, ты веришь в призраков? — пробубнила Эмбер, смотря в чащу леса, выглядывая там что-то. Верю ли я в призраков? Возможно, Эмбер задала вопрос, который я не догадалась задать себе сама ещё в столовой, пока думала о родителях. Может, их осуждающий взгляд мне вовсе и не чудится. — Не знаю. Если есть вампиры — почему бы не быть и призракам? Может ли быть, что вампиры и призраки чем-то похожи? Оба замерли во времени. Отличие в том, что вампиры видны человеческому глазу и всё ещё нуждаются в продлении жизни, а призраки — нет. — А ты? — спросила я Эмбер, ища ответ на свои вопросы. — Ещё не знаю. Не хотелось бы, конечно, стать призраком, продолжать мучаться и осознавать. Но с другой стороны... — она замолчала, о чём-то размышляя. — Это хорошее наказание, и я бы не удивилась, если бы они существовали. Так что думаю: если справедливость существует, то это либо наше сознание, либо существование возможности стать призраком. Возле школы стояло дерево — сухое, голое, толстые ветки иногда качались от порывов ветра. Дерево было старым, и я даже иногда подумывала, почему его не срезали, ведь оно выглядело так, будто в любую непогоду было готово рухнуть на проходящих мимо учеников. Теперь же это дерево заинтересовало и Эмбер — она затяжно глянула на него, о чём-то думая. Её взгляд следил за качающейся веткой, потом опустился чуть ниже, наблюдая за тем, что висит на этой ветке — только в её воображении там что-то висело. — Знаешь, мне ведь нравится Ник. Всегда нравился, он всегда был добрый ко всем. Неудивительно, что ты с ним подружилась — его как будто тянет к странным и… поломанным людям. — Надеюсь, проявлением твоей симпатии к нему не было угнетение его сестры? - зло пробубнила я. Я вовсе не "поломанная" как выразилась Эмбер. — Нет. — Она что-то вспомнила. — Я не знала, что она его сестра, никогда не видела их вместе. А когда узнала — прекратила. Но Лорен продолжила, — она тихо рассмеялась. — Я и слова не сказала. Кажется, я никогда не научусь этому уроку. Она проводила связь этих событий со мной. Эмбер сама говорила, что перед оглашением моих документов она вяло, но всё же пыталась отговорить Лорен, но не отговорила. — Мне хочется говорить это всё не тебе, а ему. Попросить прощения. Думаешь, он станет слушать хотя бы мольбу о прощении от меня? — спросила Эмбер. Я подумала, что Ник мог бы неохотно выслушать её просьбу о прощении, может быть, даже не рассмеялся, если бы она сказала ему о своих чувствах. И я могла бы сама попросить его о том, чтобы он выслушал Эмбер. Но я не стану. Возможно, я сама не умею прощать, и поэтому от мысли как-то помочь Эмбер улучшить своё моральное самочувствие — меня пробирает злость. Что мне теперь, ещё в ноги ей упасть после того, что она сделала? Принять её и простить, ведь теперь она одна? — Нет. Он ненавидит тебя. И мысли не допускает, что ты можешь быть кем-то другим, кроме школьной обидчицы, которая довела его сестру до самоубийства. Она тяжело выдохнула, вдыхая последнюю затяжку дыма. — Знаю. Но… наверное, это уже не важно, — она легко улыбнулась. Снова глянула на то дерево. В её глазах резко замерцали неоднозначные эмоции: страх, смирение, умиротворение и предвкушение. Лица коснулась лёгкая умиротворённая улыбка, и, с трудом оторвав замыленный взгляд от дерева, она перевела его на меня. — Спасибо, — голос звучал ласково, растворялся в ветру, будто сам ветер мне шепчет это. По коже пошли мурашки от этого дуновения ветра. Хотелось ответить: "Не за что". Но тело сковало, и я не выдавила ни слова. Возможно, мне стоило тогда перебороть себя. Возможно, это бы многое изменило. Эмбер, не дождавшись моего ответа, затушила сигарету об бетонную стену позади себя, встала и с чувством полной уверенности зашагала к углу здания. И только через минуту, когда её фигура скрылась за поворотом, тело отмерло, мысли снова вернулись в правильное русло. Я подумала: зачем я вообще с ней разговариваю? Эмбер пытается сделать вид, что ничего не было. Пытается со мной подружиться, потому что Лорэн, видимо, отреклась от неё.

***

Её родители сказали, что после школы Эмбер вернулась домой практически сразу. Что для них было достаточно удивительно, ведь раньше после школы их дочь где-то пропадала, гуляла с друзьями или просто ходила по магазинам. Но для них этого было недостаточно для того, чтобы правда начать волноваться. Их дочь пришла домой, а не пропала без вести на несколько часов — они даже обрадовались. Они признавали: в последнее время в комнате их дочери стоял ужасный бардак. Разбросанные вещи, неубранный стол, куча бумаг, валяющихся не только на столе, но ещё и на полу комнаты, воздух затхлый, где-то воняло чем-то сгнившим, куча использованной посуды, на некоторых тарелках всё ещё оставалась та самая сгнившая еда. А сама она была на себя не похожа. Отшучивалась, что занялась, наконец, учёбой и что некогда ей теперь полтора часа сидеть перед зеркалом, чтобы уложить причёску и сделать достойный макияж. Придя домой, она, наконец, поела за обеденным столом, а не потащила новую порцию посуды в комнату. Она жевала вчерашнюю кашу, сваренную на завтрак, но стоило ли упоминать, что она никогда не завтракала — чтобы живот утром был пустой, и в своём наряде она выглядела худее, если не позавтракает. Она также говорила, что к обеду организм просыпается и начинает лучше переваривать пищу, поэтому она обедала и ужинала рано вечером. Посуду за собой она помыла, а потом сразу же начала прибираться в комнате. Господи, как же её мама обрадовалась. Уборка заняла не меньше часа. Она закинула грязные вещи стираться, посуду вынесла и помыла, убрала бумаги, много чего выкинула, сама потом вынесла мусор. Сменила постельное бельё и сходила в душ. А потом тут же легла спать. Она просто устала — думали они. Она ведь всё это время усердно училась, спать ложилась поздно, утром еле вставала. А тут, наконец, выдался лёгкий, не загруженный день, и у неё осталось время на уборку и душ, и появилась возможность хорошенько выспаться. Утром, рассказывали они, она проспала. Её мать даже не заметила этого, ведь не ходила в комнату дочери проверять. Её мать поняла, что Эмбер проспала школу, только когда в 9 утра сама Эмбер спустилась на кухню, чтобы позавтракать. Она честно призналась, что проспала и теперь опаздывает. Но не выглядела особо спешащей — всё делала медленно, будто растягивала удовольствие. А потом села в машину, забрав её из гаража, и отправилась в школу. Уже в школе, на обеде, я заметила, что Эмбер сегодня нет, но не спешила делать поспешных выводов, ведь вчера я подумала так же, исходя из тех же моментов. Но на совместном шестом уроке её и правда не оказалось. Матери Эмбер позвонили из школы по поводу утренних прогулов. И она честно призналась, что её дочь проспала — и на этом всё закончилось. Никто не потрудился глубже разобраться в ситуации. Никто из них не хотел лишнюю минуту говорить с учителями, а на обратной стороне связи обзванивать родителей. В шесть вечера Эмбер не вернулась домой. Родители забеспокоились. Гудки в телефоне во время звонка идут, но никто не отвечает. А потом и гудки сменились на оповещение, что абонент сейчас не может ответить на ваш звонок, пожалуйста, перезвоните позже. В 6:27 я сидела за кухонным столом, дожёвывая полуфабрикаты, приготовленные в микроволновке. Джеймс вышел за почтой. Он вернулся хмурый, перебирая бумажки: оплата за электричество, за воду, за отопление. Бросив на кухонный стол все письма, он оставил в руках только одно. Стоило ли упоминать, что после больницы мне стало в разы некомфортней ужинать вместе с дядей? Он положил то единственное письмо на стол передо мной. Мельком глянув на него, я увидела имя получателя — "Нэнси Хадсон". Имени отправителя не было. Как и нужных данных для того, чтобы письмо и правда было доставлено почтой: ни города, ни адреса, ни марок. Отодвинув тарелку, я взяла письмо. Джеймс сел напротив меня, также заинтересовавшись странностью письма — начиная с того, что оно было отправлено мне, заканчивая тем, что на нём было указано минимум данных. Он терпеливо ждал, пока я сначала достану письмо, а потом прочту. "Привет, Нэнси. Мне очень жаль, что мне приходится писать это письмо тебе. Я бы хотела не писать, оставить всё как есть. Но во мне всё ещё таятся невысказанные мысли. И боюсь, у меня больше нет времени, чтобы выливать эти мысли в наши короткие диалоги, подстраивать их под тему. И видеть, как неохотно ты произносишь каждый звук и слушаешь каждый мой звук. Я действительно прошу прощения. Знаю, что слова никогда не будут ценнее, чем действия, но всё ещё пытаюсь сделать вид, что они что-то значат. Если тебе не сложно — попроси за меня прощения и у Ника. Когда почувствуешь, что он перестанет меня так сильно ненавидеть. А я надеюсь, что перестанет, иначе половина из всего этого произойдёт зря. Сегодня я действительно много думала о призраках, о рае и аде, и если они существуют — насколько сложно попасть в рай. Но я не напрашиваюсь. Я надеюсь, что я удостоюсь участи стать призраком. Конечно, это будет мучительно, долго, возможно, моя душа сойдёт с ума уже через 10 лет. Но это то, что я заслужила. Знаешь, сегодня я вспомнила тот день, летом 2006-го, когда мы впервые встретились. Прости, но тогда я впервые и прониклась чужим чувством ненависти к тебе. (Я всё думаю, а то, что я чувствую на протяжении последних лет пяти — это мои чувства или чужие?) Не знаю, насколько ясно ты помнишь тот день, но я на всякий случай напомню. Мы тогда с Лорен были вдвоём, Лис уехала в отпуск с семьёй — куда-то в Европу, вроде. Впервые решили действительно прогуляться, ведь стояла такая духота, что находиться возле раскалённого асфальта ощущалось как находиться в аду. Зашли в лес, недалеко, но ты гуляла там же. Лорен тогда сказала, что пару раз видела тебя с Хейлом. И поэтому она за нас двоих решила подойти к тебе, может, даже подружиться. Впервые взглянув на тебя, я подумала о том, что находиться рядом с тобой не сильно хочу — ты выглядела устрашающе (прости), даже не знаю, почему, просто мурашки поползли по коже, несмотря на жаркий день. А может, тогда я просто перегрелась на солнце. Не хочу вдаваться в подробный диалог, но ты быстро поняла, что единственное, что интересует Лорен — это твоя дружба с Джаспером. Не помню точно как, но ты её серьёзно тогда оскорбила, сказав что-то по типу: "Если так сильно хочешь привлечь внимание парня — попробуй не вести себя как идиотка и не выглядеть соответственно твоему развитию". Ты говорила что-то ещё, но это не так важно. Именно тогда Лорен обозлилась на тебя. И, вспоминая это, я вдруг поняла, что уже тогда почувствовала что-то странное. Я не знала, что это, но сейчас понимаю — это было чувство полного поворота, чувство "никогда уже не будет как прежде". Не хочу это говорить, но письмо же это пишется именно для того, чтобы сказать всё как есть. Уже тогда я поняла, что отчасти ты станешь частью чего-то важного в моей жизни, судьбоносного. И так и случилось. Знаю, что это может прозвучать странно, самоуверенно. Будто тебе есть за что просить прощения у меня — и я правда надеюсь, что это чувство у тебя никогда и не возникнет. Но. Я простила и прощаю тебя. Что бы ни случилось — это мой выбор. И что бы ни значило то чувство полтора года назад — я сама в этом виновата. Прощай. Эмбер." Несколько секунд я переваривала прочитанное, пыталась понять — действительно ли это то, о чём я думаю. И в итоге решила не брать на себя такую ответственность. Положив письмо на стол, подвинула его к Джеймсу. Он быстро пробежался по нему глазами, посмотрел на меня. — В полиции сообщали, что поступило заявление о пропаже подростка. Он тогда встал, взял телефон, вышел на улицу и кому-то позвонил. Было понятно, что всё это значило. Эмбер нашли к 10 вечера. Удивительно, ведь уже тогда вся маленькая поисковая группа собиралась расходиться по домам — наступила непроходимая тьма, сыпался снег. Она висела на одной из веток дерева, уйдя в самый дальний от города лес, куда можно было зайти пешком — ведь машину её нашли на парковке у школы. Эмбер повесилась на невысокой ветке. Она была одета в неподходящую для такой погоды одежду: длинная чёрная юбка, которая развевалась на ветру всё то время, пока она висела, чёрная водолазка и белый, уже успевший промокнуть и запачкаться кардиган. На белых ногах — покрытые грязью балетки. Рядом с деревом лежали ножницы для газона и обрывки верёвки, которые она взяла сегодня утром из гаража. Патологоанатомы сказали, что ей не повезло — её шея не сломалась. Она висела, и минуты три, которые казались ей вечностью, задыхалась. Пока не потеряла сознания. Я тогда подумала, что её призрак будет выглядеть миловидно: юбка, водолазка, кардиган и балетки, шея не сломана. Она навсегда останется в том лесу. Её голос теперь будет ветром.