Исповедь в чужих словах.

Осознание пришло ко мне, но я не сразу это поняла, оставалась в пограничном состоянии между сном и реальностью, пока не открыла глаза. Мозг тут же проснулся, перед глазами встал белый, слегка пожелтевший потолок, где-то справа глаза резали лучи солнца. Через секунду до мозга, по нервам, дошла боль, тупая, ноющая, я нахмурилась. Через ещё одну секунду стало очевидно, что я в больнице. Повертев головой, я заметила лишь пустую палату, а вокруг меня были приборы, отслеживающие, не умерла ли я. От тела тянулась куча разных проводков, капельница лениво капала. Я посмотрела на бледную, худую руку, в которой, в сгибе локтя, был вставлен катетер. Брови снова поползли к переносице, в горле пересохло так, что хотелось кашлять, но я боялась даже двинуться, чувствуя, как даже с поворотом головы бок начинал болеть сильнее. Снова повернув голову, я увидела на стене, не так далеко, кнопку вызова медсестры, но всё же, чтобы до неё достать, пришлось бы сесть. Над ухом противно пищал монитор пациента. Я снова посмотрела на руку, на указательный палец было прицеплено пульсоксиметрическое устройство. Приподняв руку, другой рукой я отцепила от пальца датчик, бок заболел, а монитор стал противно и громко пищать. Через полминуты на звук тут же слетелось несколько медсестёр. Они остановились прямо у моей койки, увидев, что я в сознании, а датчик валяется где-то на полу. — Креативное решение подать знак, что ты очнулась, — недовольно сказала одна из медсестёр, наклоняясь за датчиком и цепляя его обратно на палец. Пищание прекратилось, звук заглох, остальные же стали уходить. — Пить хочу, — пробубнила я незнакомым голосом. Мне дали выпить немного воды. Было больно, потом, что-то подкрутив в капельнице, медсестра сказала что-то про то, что позовёт врача, и ушла. Я осталась лежать. Я снова оглядела палату, тут была только одна койка, напротив — голая стена, слева был выход, стеклянные двери. Через каких-то 15 минут пришёл врач, пожилой мужчина мелкого роста. Заходя, он улыбнулся. — Как вы себя чувствуете, мисс... — врач взял больничную карту, висевшую на кровати, быстро пробежал глазами по строчкам. — Хадсон? — фамилия показалась чужой, вызывая внутри чувство отторжения. — Стабильно, — прошептала я. — Стабильно плохо или хорошо? — Стабильно скорее плохо, чем хорошо. — Я назначил вам обезболивающее, — словно к подтверждению его слов в палату зашла уже знакомая мне медсестра, невысокого роста, стройная брюнетка, всегда с недовольным лицом, на котором отражались все её 40 лет жизни. — Хоть боль отчасти будет заглушена, я вам советую всё же не спешить с физической активностью. Я кивнула, а врач, напоследок улыбнувшись, пошёл на выход. Остановившись у двери, он обернулся на медсестру, которая вводила обезболивающее в капельницу, и, дождавшись её, что-то сказал той шёпотом. Медсестра ненадолго остановилась, обернувшись на меня, потом они вместе ушли. Врач ушёл, а до моего мозга только что добрался вопрос: что вообще произошло? Я прикрыла глаза, пытаясь вспомнить хоть что-то, в голове было пугающе пусто, казалось, моя жизнь началась только что, когда я открыла глаза в этой палате. Пустота в голове и полное непонимание отразились паникой, которая также быстро отступила. Я почувствовала, как тело расслабляется, я уже не чувствую ноющей боли. И я снова уснула. Проснулась уже, когда было темно, из коридора больницы просочился через стеклянную дверь свет. С меня были сняты датчики, следящие за жизненными показателями, осталась только капельница, уже пустая. Вверх по трубочке уже поползла кровь. Поморщившись, я приподнялась, мне было не так больно, я всё же дотянулась до кнопки вызова медсестры. Проще было самостоятельно вытянуть капельницу и не встречаться с медсестрой, но что делать с кровью в трубочке, я не знала. Довольно быстро пришла уже другая медсестра, пухленькая блондинка низкого роста. Она улыбнулась, тут же подходя к капельнице и снимая её. — Как себя чувствуешь? — спросила медсестра, закручивая трубку. — Нормально, — ответила я, снова удивившись своему голосу. — Что произошло, почему я здесь? Медсестра взглянула на меня. — Что последнее помнишь? — Как я очнулась в больнице, больше ничего, совершенно. — Школу, детство? — с надеждой в глазах и уже с нотками испуга глянула на меня блондинка. Я ненадолго задумалась. — Нет. — В отличие от медсестры я ответила спокойно, не было никаких эмоций, я не понимала, в чём, собственно, проблема. Да, это странно, ненормально, но повода для паники я не видела. — Хорошо, отдыхай, разберёмся с этим завтра вместе с врачом, — совладав с эмоциями и натянув улыбку, блондинка ушла вместе с капельницей. Я ещё какое-то время сидела на кровати, смотря ей вслед. Аккуратно пристав, я сняла карту пациента с кровати. Открыла — информация обо мне. «Нэнси Хадсон 17 лет, рост: 171 см, вес: 52 кг» Снизу была прикреплена фотография, скорее всего с паспорта. С фотографии на меня смотрела девушка со светлыми, почти белыми волосами, чёрными глазами. У неё были острые черты лица, нос с небольшой горбинкой, острый подбородок. Девушка со всей серьёзностью смотрела в камеру, сзади был белый фон. Я не узнавала эту девушку, она мне казалась совершенно чужой. Как она может быть мной? Её холодный взгляд даже через фотографию вызывал мурашки. На следующей странице была указана дата рождения, контактный номер телефона — мой и родителей. Полистав пару страниц с историей болезни: грипп, общее обследование, сдача крови, прививки. Вот последняя страница: дата, описание поступления в больницу. «Поступила на скорой помощи, огнестрельное ранение.» Дальше было описано лечение, назначенные лекарства. И всё. Я встала с кровати. Было больно, лишний раз не хотелось тревожить рану. В палате был санузел. Щёлкнув выключателем, я поморщилась от яркого света, зашла в санузел. Прямо напротив унитаза, над раковиной, висело заляпанное зеркало. Я посмотрела на отражение: девушка с фотографии была точно я. Неестественный белый цвет волос, они были спутаны и достаточно длинные, ниже поясницы, в добавок они были ещё грязные и сосульками лежали на плечах. До ужаса чёрные глаза, белок был покрыт красными полосочками — лопнувшими капиллярами, они тянулись к чёрному зрачку. Кожа была бледная, такое ощущение, что почти прозрачная, под глазами пролегли хорошо видимые синяки. На мне была больничная сорочка. Она мешком висела на мне. Приподняв её, я взглянула на заклеенную рану, посмотрела на выступающие рёбра, провела по ним пальцем. Утром ко мне снова зашёл врач. С ходу он спросил про то, что я помню, получив такой же ответ, как и медсестра, он задал ещё пару наводящих вопросов. — Ты помнишь свою семью? — Нет. — Может, какое-то место в городе? — Нет. — Помнишь какой-то счастливый момент или грустный? — Нет. — После дюжины вопросов я уже даже перестала думать и пытаться вспомнить, сразу отвечала как есть. — Окей, что-то беспокоит кроме потери памяти? — врач записал что-то в медкарту. — Нет. — Ты быстро идёшь на поправку, — он улыбнулся, перечитывая записи. — Должен предупредить: в ближайшее время к тебе придут пару человек из полиции и прочих социальных служб, не пугайся, иди с ними на контакт. Я кивнула, не зная, что на это ещё ответить. Врач и медсёстры упорно молчали о том, что произошло, а я и не сильно допрашивала. Полиция мне в любом случае объяснит хоть что-то или я просто откажусь говорить. Ближайшее время настало быстрее, чем я думала: уже в полдень заявились первые люди в форме. Женщина невысокого роста и мужчина чуть покрупнее. Те сразу мне заулыбались. Я лишь проводила их взглядом, пока они не уселись на стулья, подвинув их ближе к койке. — Здравствуй, Нэнси, врачи говорят, что ты идёшь на поправку, — начала женщина самым любезным голосом, что я только слышала. В ответ я кивнула. — Скажи, может, ты что-то помнишь с того дня, как попала в больницу? — задал вопрос уже мужчина, он определённо не был настроен на долгую прелюдию. — Я уже говорила врачам, я не помню совершенно ничего. Ни то, как я тут оказалась, ни по какой причине, ни кто я. — Да, мы прочитали твою историю болезни, психогенная амнезия лечится. И мы всё же надеялись, что ты хотя бы что-то вспомнишь, — ответила женщина. Она была темнокожей, с просто белоснежными зубами; казалось, направь на них луч солнца — и свет то ли отразится, то ли её зубы просто начнут светиться. — Что произошло? Где хоть кто-то из моей семьи? — задала я самый интересующий меня вопрос. — Скоро должен будет подъехать твой дядя, — ответила женщина. — А родители? — Они умерли в тот же день, как ты поступила в больницу, — выпалил мужчина, скучающе оглядывая палату. — Ясно. Как умерли? — Скорее всего, отец пристрелил твою мать, потом подстрелил тебя и покончил с собой, — снова сказал тот же мужчина. Женщина пихнула его локтем, недовольно смотря на него. — Может, ты всё-таки что-то вспомнишь? — повернувшись ко мне, снова начала она. — Простите, совсем ничего. — Ладно, тогда выздоравливай! — они поднялись со стульев и, не обернувшись, вышли в коридор. Разговор был довольно познавательным. Наверное, я должна чувствовать грусть, панику от того, что мои родители мертвы, но я не знаю их и совершенно ничего не ощущаю. Приходило ещё пару людей из социальных служб, меня особо в курс дела не вводили, лишь давали подписать какие-то бумаги и уходили. А мне было достаточно всё равно, чтобы даже не вчитываться в то, что я подписываю. К четырём вечера я выбралась из палаты. Я пропустила обед, есть хотелось жутко. Медперсонал сновал по коридору, занятый своими делами, не обращая ни на что внимания. Я подошла к медсестринскому посту: там лежали папки, и две медсестры заполняли какие-то бумаги в компьютерах. Одна из них обратила на меня внимание, подняв взгляд от экрана. Молодая брюнетка оглядела меня. — Что-то случилось? — спросила она, после того как мы минуту молча смотрели друг на друга. — Есть хочу, — сказала я. Наверное, моё лицо не выражало ни одной эмоции, и поэтому медсестра странно глянула на меня. — Нэнси, обед уже был, а лично тебе ничего не передавали, — медсестра перевела свои карие глаза на папку и, вытащив из стопки мою, быстро пролистала её, потом глянула на ещё какие-то документы. — Твой дядя, Джеймс Хадсон, приедет только завтра. — Когда меня выпишут? — тут было ужасно скучно. Единственное развлечение — лежать на койке и пытаться что-то вспомнить. Но ничего не получалось, в голове была кромешная пустота, которая оставляла глубокий, не проходящий след в образе неприятных чувств при попытке раскопать замёрзшую землю, под которой предположительно были похоронены мои воспоминания. — Скоро, — единственное, что ответила медсестра, а потом снова уставилась в компьютер, словно избегая диалога со мной. До конца дня я ходила голодная. После короткого разговора с медсестрой я ещё немного пошаталась по больнице, катаясь на лифте и бродя по коридорам. Оказалось, в этой больнице есть отделение с сумасшедшими старушками, которые вот-вот были готовы уйти в мир иной. Там оказалось интереснее всего: одна из них даже заговорила со мной. Назвала меня дьяволом, а потом, резко передумав, стала говорить, что я что-то другое, не из этого мира — что-то небесное, что пришло за её душой, судья у входа в рай, который был готов тут же отправить её в ад, не выслушав однотипные оправдания. На все эти слова я лишь кивала, никак не поддерживая диалог. Потом меня вышвырнули из этого отделения медсёстры после того, как старушка разразилась громким плачем. Беспокоить умирающих неприлично, несмотря на то, что они натворили за свою короткую, по меркам этого мира, жизнь. На следующее утро мне принесли малое количество моих вещей — телефон и одежду. Я сразу же переоделась, ведь больничная сорочка была слишком лёгкой для здешнего отопления: на улице стояла зима. Чёрные джинсы, которые шли прямо по ногам, с посадкой на бёдрах, и серо-голубая вязаная кофта — в кофте я просто утонула. Сидя на койке, я рылась в сотовом, просматривая контакты и переписки. Контактов было не так много: мама, папа, несколько учителей, которые так и были записаны — «учительница Мисс Бирс», какая-то Элли и ещё один просто номер, никак не подписанный, но сохранённый в контакты. В переписке с этим номером было всего три сообщения, все они были не от меня. В первом сообщении было место, в остальных двух — просто «там же». К полудню врач пришёл с отличной новостью: меня выписывают. И меня чуть ли не под руку вывели к нему. Высокий, местами седой мужчина, не худощавый, но и не толстый, стоял у медсестринского поста, подписывая бумаги. Наверное, врач с ним уже поговорил. Я была мужчине по плечи. Меня поставили в шаге от него — не дай бог сбегу куда-нибудь. Я стояла молча, ожидая, когда названный Джеймс закончит с бумагами. А когда он всё же закончил и забрал стопку бумаг, то лишь мельком глянул на меня, быстро отвёл взгляд и бросил: — Пошли, — начал удаляться. Мне ничего не оставалось, кроме как следовать за ним. Уже сидя в машине, я устроилась на заднем сиденье. Он всё же спросил: — Так ты ничего не помнишь? — он глянул на меня в зеркало заднего вида. Я посмотрела в ответ. — Ничего. — Я Джеймс, брат твоего отца. Твои родители погибли, поэтому я оформил опеку над тобой. Мы будем жить в Форксе. Ты там была чуть больше года назад, летом. — Угу. — Меня воротило от этих неловких разговоров. Спасибо Джеймсу, что после введения в курс дела дальше мы ехали в тишине. Мы остановились у многоэтажки. — Врач сказал, что, может, ты что-то вспомнишь, будучи в доме, ну и вещи какие-нибудь возьмёшь. Квартирка оказалась небольшой, душной, но достаточно чистой. Мне в голову и мысли не пришло — эмоций я не почувствовала. Врач определённо оказался не прав. Единственное, что я почувствовала, — это отторжение. Всё здесь находящееся было мне неприятно. Я мельком оглядела прихожую. Джеймс уже прошёл вглубь квартиры, свернул куда-то. Я нашла предположительно свою комнату — маленькую, очень маленькую. Кровать, стол, шкаф — и это всё, что тут было. Места было настолько мало, что ходить было неудобно, но на столе стоял довольно хороший ноутбук. Я стояла в комнате, не двигаясь, оглядывая её. Почему-то мне хотелось быстрее отсюда свалить. В комнату вошёл Джеймс, таща за собой синий чемодан. — Складывай быстрее вещи и поедем, мне завтра на работу, — кинув чемодан на кровать, он ушёл, снова оставляя меня одну. Открыв шкаф, не особо вглядываясь в то, что у меня есть, я скидывала одежду в чемодан — её было не так много. Следом ноутбук. Порылась в шкафчиках стола — ничего интересного. Собрала несколько пар обуви, верхнюю одежду. Это всё, что вместилось. В Форксе мы были ближе к девяти вечера. За время поездки я успела подремать и проснулась только когда машина остановилась. Взглянув в окно, я заметила большое здание, из окон которого сочился свет. Заметив вход, я разглядела надпись: «Больница Форкса». Быстро выпрямившись, я метнула взгляд к водительскому сиденью: Джеймс только что хлопнул дверью, выходя из машины. Я поспешила за ним. Он шёл впереди. Я лишь слегка нагнала его, пробежавшись, но Джеймс шёл быстро, а в связи с полученной травмой я не могла долго придерживаться такого же темпа. Поэтому плелась сзади. Мы шли через коридор, Джеймс направлялся к стойке регистрации. Там он и остановился, дожидаясь кого-нибудь. — Зачем мы здесь? — спросила я. Он глянул на меня. -Тебе дали направление к психотерапевту, посоветовали конкретного, он принимает в больнице. Не знаю, когда у меня будет время ещё записать тебя, поэтому решил сейчас, — ответил Джеймс. В его голосе проскальзывали нотки раздражения и усталости — чтобы доехать до города, в котором я живу, ему пришлось вставать рано. Услышав ответ, я облокотилась спиной на стойку регистрации, тоже стала ждать, рассматривая в основном пациентов. Кто-то сломал ногу, какие-то старики приезжали с болезнями — их оставляли ждать в коридоре. Эта атмосфера не напрягала, наоборот, казалась довольно привычной. В глаза сразу бросился парень лет восемнадцати. Он выделялся на общем фоне: был до ужаса бледным, глаза отливались золотом, он был высоким и казался неестественно красивым. Светлые, слегка вьющиеся волосы по уши, идеальные черты лица. Проходя мимо, парень бросил на меня взгляд и, отчего-то задержал его на мне, рассматривая, а потом нахмурившись, отвернулся и пошёл дальше. Он недалеко ушёл — его встретил мужчина с такими же золотистыми глазами и такой же бледный. Они развернулись и пошли к стойке регистрации, о чём-то разговаривая. Я отвела взгляд, мельком глянув на женщину, которая сейчас разговаривала с Джеймсом. — Да, девушка сможет прийти уже завтра, вашим врачом будет доктор Карлайл Каллен, — говорила она, а моё сердце пропустило удар, услышав имя психиатра. Ноги подогнулись. Я не понимала реакции тела, ведь я не помнила никакого Каллена, но, видимо, раньше знала. — Что тут у нас, мисс Хейп? — тот самый врач в белом халате подошёл к стойке сдавать смену. — Доктор Каллен, добрый вечер, вы сегодня задерживаетесь, — ответила женщина. — У вас завтра будет новый пациент в области психиатрии. — Хейп передала ему направление. Каллен быстро пробежался по строчкам текста. — Здравствуй, Карлайл, — поздоровался Джеймс. — Не знал, что ты работаешь и в психиатрии. — Привет, Джеймс. Тут не так много пациентов, чтобы все знали, — ответил Карлайл. Он поднял взгляд от направления, смотря на меня. — Полная амнезия, интересно, — он улыбнулся, пожалуй, самой доброжелательной улыбкой, которую я только помню, сразу располагающей к себе. В ответ я только кивнула. Глянула на парня, стоящего рядом с доктором, — похоже, это был его сын, ведь некоторая схожесть в них была. Парень чуть ли не прожигал меня взглядом, и в этом взгляде читалось искреннее удивление. Возможно, раньше мы были знакомы. Я ведь уже когда-то была в Форксе, по словам дяди. — Хорошо, тогда завтра в 5:30 после полудня у вас будет приём, — наконец вставила своё слово женщина, и, кивнув, Джеймс попрощался с Карлайлом, и мы ушли. Уже выйдя на улицу, я спросила: — Ты знаком с врачом? Вы друзья? — Мы не друзья, знакомые. Карлайла весь город знает, Форкс — маленький городок. — А я? — Была ли знакома? — уточнил Джеймс, но, не дождавшись моего ответа, сказал: — Насколько мне известно — нет. Дом, в котором жил Джеймс, оказался довольно просторным, возможно, потому что в нём всего было по минимуму. Моя комната была определённо больше, чем в квартире, она уже была обустроена. Как только мы приехали, дядя завалился спать, я же осталась в полной тишине одна. В голове всё крутилось: «Каллены», «Каллены»... Вихрь мыслей всё никак не останавливался, почти причиняя мне физическую боль. Поэтому я встала разбирать чемодан — в шкафу уже были какие-то вещи. Поставив ноутбук на стол, я полазила по шкафчикам стола. В одном из них я нашла маленькую коробочку. Открыв её, я обнаружила серебряные наручные часы. Колёсико было выдвинуто, поэтому они стояли: 1:25:25, гласили стрелки. Цифр не было, вместо них — палочки. Стрелки также были серебряными. Часы были универсальными — подошли бы и женщине, и мужчине. Снова глянув на коробочку, я завела часы на точное время. На телефоне оставалось не так много процентов, поэтому я принялась искать зарядку в чемодане. Странно всё это: часов у меня в квартире не было, и с вещами в больнице мне их тоже не выдавали. Если они мои, то почему я их оставила у дяди? Часы выглядели довольно дорогими. Я аккуратно положила их на стол. Нужно идти в душ и спать. Проснулась я ближе к 12. Умылась, оделась и спустилась вниз. Джеймса уже не было. На холодильнике, закреплённая магнитом, висела записка: «До больницы ходит 12 автобус, остановка не так далеко, выходишь из дома, а там налево, заметишь.» На улице лил дождь со снегом, а дома было прохладно. Я закуталась в кофту, всовывая руки в карманы. В правом кармане я что-то нащупала. Из кармана я достала пачку сигарет — "Мальборо" красные. Брови метнулись вверх. Хм, я ещё и курю. Засунув пачку обратно в карман, я пошла наверх, обратно к себе. Там уселась на кровать, закутавшись в одеяло, и взяв ноутбук, стала искать в Google что-то про Форкс. Мысли метнулись к школе — наверняка я туда ходила, и мне придётся доучиваться ещё полтора года, при том что я совершенно потеряла память. Открыв окно в комнате, я выглянула наружу, ложась животом на подоконник. Тут же подскочила, зашипев от боли. Всё же села на подоконник, волосы трепал холодный ветер. Открыв пачку сигарет, я обнаружила там пять штук и вложенную зажигалку. Достала одну, прикурила, стараясь сделать всё, чтобы дым не залетал в комнату. В 4:12 я всё же поднялась с кровати. Стала собираться. Натянула чёрную водолазку, коричневый крупно вязаный свитер и так и стояла перед шкафом. В верхней одежде и трусах, смотря на негустой выбор джинсов. Остановилась на чёрных джинсах на низкой посадке, сверху на джинсы до бёдер натянула водолазку. Решила надеть часы, застегнула их на водолазке на левой руке, опустила на них свитер. В шкафу нашлись сапоги на достаточно большой подошве, где-то 4 см. На голени они плотно прилегали к ноге, в высоту — до середины икры. Взяв сумку через плечо, я скинула туда кошелёк, сигареты. Телефон оказался всё так же разряженным, зарядка не работала, а я это заметила только сейчас — ведь впервые взяла его в руки. На сотовом оставалось ещё 15 процентов, и я также кинула его в сумку. Автобусная остановка действительно была недалеко от дома. Все люди, которых я встречала по дороге, косились на меня, а точнее — на незнакомое лицо в городе. Приехала я раньше, чем было нужно — в 5. И ещё 20 минут скиталась возле больницы, думая о том, что я не особо-то и хочу что-то вспоминать. Уже другая женщина на стойке регистрации объяснила, куда мне идти: третий этаж, 312 кабинет. И ровно в 5:30 из кабинета вышел доктор Каллен, приглашая меня внутрь. Кабинет был довольно уютным: стол с бумагами, два кресла, стоящие напротив друг друга, рядом с которыми был ещё один маленький тёмно-деревянный столик, на котором лежали ручки и папка. Сам кабинет был довольно тёмным. — Здравствуй, Нэс, присаживайся где тебе будет удобно, — я прошла к одному из кресел, попутно снимая сумку с плеча. Карлайл прошёл сразу за мной. Мы уселись, и я чуть ли не вжалась в кресло. — Я Карлайл. Я кивнула, моё имя он уже знал, как и я его в принципе. — Как у тебя день проходит? — он начал с ненавязчивых вопросов. — Нормально. Потом снова уточнение о том, помню ли я что-то — снова отрицательный ответ. Он дал мне пройти тест — там были школьные вопросы: математика, биология, английский, другие иностранные языки. Удивительно: на вопросы я отвечала быстро и знала ответы, знала как решать, знала немного испанский, но с английским были проблемы — там были произведения, названия, авторы, и вопросы: кто был главным героем, какая была главная мысль текста. Эти вопросы я пропускала, ведь ничего не знала. Спустя 30 минут Карлайл забрал тест, быстро пробежался глазами по написанному. — У меня хорошие новости: есть большая вероятность, что ты вспомнишь всё, и ты можешь ходить в школу. Да уж, школа — это не самая хорошая новость. Моя мысль тут же отразилась на лице — я нахмурилась. — Что такое? — спросил Карлайл. — Всё в порядке, — тут же ответила я. Каллен лишь хмыкнул, а потом улыбнулся. — Нэнси, ты можешь говорить всё, что думаешь, скорее даже должна — это поможет в выздоровлении. Что тебя смутило? — Школа. Мысль о том, что придётся туда ходить, немного неприятна и даже напрягает, — ответила я. Карлайл снова улыбнулся. — Подсознание всё помнит. Это значит, что хотя бы крупицу ты помнишь — например, то, что не любишь посещать школу. Я снова кивнула, не зная, что ответить. Несмотря на всё дружелюбие и доброту Карлайла, мне хотелось держаться от него подальше. Мне казалось, что я его знаю, знаю больше чем кто-либо, и должна молчать об этом — иначе что-то нарушу. — Хорошо, как ты воспринимаешь себя? — задал вопрос он. Я приподняла бровь, не совсем понимая, что он имеет в виду, — то есть, когда ты очнулась и увидела себя, какая была твоя первая мысль, реакция? Ты сразу поняла, что это ты, тебе не пришлось рассматривать. Что ты чувствовала? — Мне казалось, что это не я, я не узнала себя, как будто бы смотрю на кого-то чужого. — Сейчас нужно будет подумать, что ты ожидала увидеть в зеркале? И я правда задумалась. Начала с легкого: определенно ожидала увидеть девушку. Дальше мысли не шли. Я всё время возвращалась к своей внешности. От чего-то вспомнила силуэт незнакомки, которую когда-то знала. Женщина лет 40, может чуть меньше, темные волосы, светлые, голубые глаза. Почему она? И кто она? Я не видела её лица, видела прямую осанку, темные волосы и смазанное лицо, и лишь два голубых глаза будто светились и смотрели на меня. От чего-то стало жутко. Я посмотрела на Карлайла, который терпеливо ждал ответа. Если я ему опишу в точности другого человека, это будет странно, возможно даже бредово. — Я не знаю, скорее всего, я была в замешательстве и ничего не ожидала, — выдавила я, пытаясь успокоиться. Сердце колотилось с бешеной скоростью, казалось, в кабинете потеплело на десяток градусов, и теперь стояла духота. Ладошки вспотели, и казалось, что по лбу скоро потекут капли пота. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Карлайл. — Всё хорошо, нормально, — я выдала эту фразу слишком быстро, даже не подумав, лгать или не лгать, будто кто-то решил за меня. — Какие были твои первые эмоции после того, как ты узнала, что произошло? — даже если Карлайл заметил лёгкую нервозность, он не придал ей значения, проигнорировал. — Страх, непонимание, страшно было, что я ничего не понимаю, — сама не заметив, я начала лгать. На самом-то деле я вообще ничего не почувствовала. Консультация подошла к концу, и я поспешила удалиться. Свежий воздух был чем-то желанным, приносящим спокойствие, но спокойствия я не ощутила, мне хотелось бежать, бежать от больницы, от Карлайла, от самой себя. Но от себя не побегаешь. Поэтому быстрым шагом я зашагала к автобусной остановке. Сапоги хлюпали по лужам, из сумки я достала сигареты. Прикурила — стало немного легче, но полностью нервозность это не убрало. Я старалась переключить мысли к чему-то другому. Но всё время возвращалась к тому, что я — это и не я вовсе, или же я, которая не я, — это всё же я, но другая? И кто из них я? Мне хотелось вылезти из собственной шкуры, она казалась мне чужой. Я не хочу ничего вспоминать, особенно если каждый раз меня будет преследовать такой же ужас, как сейчас: с каждым новым воспоминанием это доставляет боль, и добровольно делать себе больно я не хотела, чёрт возьми.