Исповедь в чужих словах.

-50 килограмм и 100 грамм. — врач записал цифры в мою медицинскую карту. Зацепив ручку за папку с картой, он перелистнул на страницу назад. Я видела, что там результаты моих обследований ещё со времени, когда я только очнулась без единого воспоминания. — Хмм, — протянул врач. — Рост — метр семьдесят один сантиметр. Минус 2 килограмма. Противный на вид старичок недовольно посмотрел на меня. Несмотря на то, как мне было некомфортно поддерживать зрительный контакт с незнакомыми людьми, я не отвела взгляд, зная, что врачи — ещё и охрененные психологи. И этому никак не докажешь, что я сбрасываю вес не намеренно. Джеймс потащил меня на обследование. Честно, я не верила ему, думала, он мне просто угрожает. Встав в обычную среду в школу, стала собираться, и только когда я собиралась уже покидать дом, он окликнул меня из гостиной, сказав, что в школу я сегодня не иду. Стоит ли говорить, что я пыталась сделать всё возможное. Оделась в самую мешковатую одежду, что у меня была, самые тяжёлые ботинки, что у меня были. А съеденный на завтрак омлет с овощами и чашкой чая всё ещё просился наружу при каждом вдохе воздуха, пропитанного больничным спиртом. Всё, кроме еды, оказалось тщетным — обувь сняли, кофту тоже заставили снять. Хорошо хоть до гола не раздели. — Нэнси, — серьёзно начал врач. Уже зная, в каком духе последует следующий монолог, я не смогла удержаться от тяжёлого, вымученного выдоха, слезла с весов и стала напяливать все свои слои одежды обратно. — Тебе нужно хорошо питаться. У тебя пока что лёгкий дефицит массы, но это уже может привести к неприятным последствиям. Ты школьница, тебе нужно учиться, а дефицит массы снижает концентрацию и иммунитет. Он снова чиркнул что-то в блокноте, а потом снова полистал несколько страниц туда-сюда. — У тебя нет проблем с употреблением пищи? — Нет. Я питаюсь нормально. И поверьте, сама не хочу, чтобы вес снижался. — Я соврала лишь отчасти. Питаюсь я по нужде, когда чувствую, что нужно, и снижения веса так же не хочу. Врач задумался, а я уже представляла, какой контроль меня ждёт дома. Теперь Джеймс точно начнёт отслеживать каждый мой приём пищи. — Позови своего дядю, — сказал врач, садясь за стол, и стал что-то черкать в своём блокноте. Выйдя в коридор из кабинета, я глянула на сидящего на скамейке Джеймса. С ним рядом сидели ещё люди. С утра их было не так много, да и в таком городе «много» — это субъективное понятие. Судя по тому, что я стояла в проёме двери и держала дверь открытой, смотря на него, Джеймс понял, что мы ещё не уходим, и зашёл в кабинет, предварительно пропуская меня первую. — Здравствуйте, — произнёс врач, лишь на мгновение оторвавшись от записей, удостоив нас секундным взглядом. Дядя в ответ лишь кивнул. Он ещё какое-то время писал, прежде чем отложил ручку, достал из ящика стола печать и с характерным звуком отпечатал на бумажке синими чернилами своё имя и фамилию с ещё какими-то сложно разборимыми словами. — Я предпочитаю верить своим пациентам, — снова начал врач. — Ведь ещё не умерла во мне надежда, что люди сознательно не будут делать себе хуже и доводить себя до предсмертного состояния. — Он одарил меня проницательным взглядом. Так, как будто последние слова относились лично ко мне. — Есть достаточно быстрое снижение веса, болезненный, бледный вид, и если учитывать, что она специально себя не замаривает голодом, и травмы, полученные не так давно, то это может быть инфекция, воспаление, ЖКТ или же, — он изучающе посмотрел на меня, сделав паузу, — посттравматический стресс. Но от доктора Каллена не было заметок о существенном стрессе. Поэтому стоит лечь на обследование. Заодно понаблюдаем за тем, как ты ешь, — наконец закончил врач. Внутри что-то неприятно стянуло, и я почувствовала, как еда действительно начинает выходить обратно. Наверное, не стоило есть порцию, превышающую мою норму раза в два точно. Закрыв рот рукой, я слегка отвернулась от врача и Джеймса, попыталась сделать глубокий вдох, но запах спирта снова ударил в нос, от чего всё съеденное поднялось по горлу ещё выше. Ничего не оставалось, кроме как проглотить подступающую полупереваренную еду, как ком в горле. По горлу неприятно разлилась кислая, обжигающая жидкость — желудочный сок поднялся вместе с едой. — Нэнси? — после недолгой тишины раздался голос дяди. — Что? — процедила я, всё ещё отвернувшись и прикрывая рот, боясь, что еда снова попросится наружу. Не притащи он меня сюда, меня бы не клали в больницу. А если кто-нибудь из школы узнает? А если узнает сама Лорэн? Если до этого всё было почти позади, то слух о том, что я снова в больнице, поднимет за собой теории — одна будет хуже другой. Я слышала, как Джеймс сделал шаг к столу врача, взяв что-то из его записок. И, направившись к выходу, сказал: — Я привезу тебе вещи. Двери захлопнулись, а я так и стояла в кабинете — спиной к врачу, лицом к только что захлопнувшейся двери. Опять. Дыхание сковало. Не знаю — к сожалению или к счастью — я больше не могла вдохнуть воздух, пропитанный спиртом. Опять больница, опять я одна в больнице. Он даже не прошёл со мной в нужное отделение, где меня положат. Снова ждать его приезд, как тогда в начале? Ждать и надеяться, что меня скоро заберут. Снова как в начале, снова ничего не понимаю, и снова меня будто просто закидывают сюда, оставляя на усмотрение судьбы. Я не заметила, как врач уже поднялся из-за стола и подошёл ко мне. Он заглянул мне в лицо, прежде чем я успела отвести взгляд. — Уборная налево, в конце коридора, — произнёс он. Я протёрла рукавом кофты глаза и чуть ли не выбежала из кабинета по направлению к той самой уборной. Редкие люди, сидящие в ожидании приёма, провожали меня взглядом, пока я быстро и зло вышагивала в конец коридора. Я как можно быстрее включила свет и заперла дверь на замок, прежде чем свалиться на колени перед унитазом. Кислый вкус снова наполнил рот. Всё-таки можно считать, что и сегодня я не позавтракала. Какое-то время я просидела, склонившись над унитазом, всё вышло с первого раза, мне просто нужно было наконец собрать мысли в кучу. Внутренние часы отсчитывали всё больше секунд, и я понимала, что вечность я так сидеть не могу, хотя в последнее время всё, что хочется — это так и просидеть. В какой-то момент этот кретин в форме врача начнёт что-то подозревать и впишет мне ещё какую-нибудь глупость в медкарту. Поднявшись на ватных ногах, упираясь в раковину, которая находилась на неприлично близком расстоянии от унитаза, я включила холодную воду, набрала её в ладони и плеснула в лицо. Прежде чем этот же врач непростительно долго разместил меня в общую палату, минут 15 я просидела в коридоре возле поста медсестёр. Потому что с одной из них он проболтал все эти 15 минут. В конце их разговора, когда мне наскучило сидеть, уставившись в пол, и я подняла взгляд, я заметила, как медсестра глянула на меня, потом, порывшись в документах, нашла папку и назвала номер палаты, в которой меня разместят. Врач передал ей мои документы, и она стала заполнять свои бумаги. 9. Палата номер 9. Двухместная, 2 кровати, у каждой по тумбочке. Прямоугольная палата, где в одном конце выход, в другом — большое окно, к той же стене, где и окно, были выставлены 2 кровати: изголовьем к окну и ногами к выходу. Мда. В самой палате не было уборной, хотя я видела, что в некоторых в уборную можно попасть из палаты. Между кроватями было расстояние полтора метра. Одна из была уже занята, на ней были разбросаны вещи, а тумбочка завалена раскрасками и цветными карандашами. Рухнув на вторую кровать прямо с обувью, я уставилась в не меняющийся в каждой больнице белый потолок. С собой у меня была небольшая сумка, в ней был телефон, кошелёк и сигареты. Я приподнялась, уставившись в открытые двери — пост медсестёр находился не так далеко, хорошо уже то, что вид не выходит прямо на их пост. Оглядев палату, я нашла у соседки валяющийся в барахле с карандашами скотч. Взяв его, откусила кусочек длиной примерно в 15 сантиметров. Достав пачку с сигаретами, разместила её посередине полоски на клейкую сторону. Спустившись с кровати, села на колени возле тумбочки и, смотря на двери, запустила руку с пачкой сигарет под тумбочку. Приклеила ту как можно дальше. Встав, отряхнулась и снова легла на кровать. Зажигалку же просто закинула в конец ящика в тумбочке. Вроде как меня должны были осмотреть и проверить все карманы и сумки ещё до того, как пустить в палату. Но их промах сделал моё пребывание в больнице немного менее ужасным. Через 3 минуты в палату заглянула та самая медсестра, с которой разговаривал врач. Она сказала, что приехал мой дядя с вещами. Поднимаясь, я глянула на тумбочку, к которой была приклеена пачка сигарет. Издалека вроде тоже не заметно, если кто-то целенаправленно, конечно, не полезет проверять под неё. Судя по количеству пыли под тумбочкой, которую я там нащупала, пока клеила пачку, с уборкой тут не особо заморачиваются. Джеймс ждал меня в специально отведённом месте для посещений. Небольшая комнатка, соединяющая выход и вход из этой части больницы. Рядом с ним на стуле лежала спортивная сумка, которой у меня никогда не было — это была его сумка. Как только я зашла с сопровождением медсестры, он ненадолго глянул на меня, а потом, встав, передал сумку мне. Медсестра же, не церемонясь, почти выхватила эту сумку. — Часы посещения начнутся только после 12, — медсестра глянула на часы на руке. — Ещё 2 часа. Если захотите поговорить — приезжайте через 2 часа. — Её бейджик гласил: Лина Пирс. Снизу мелкими буквами была написана должность: "Главная медсестра больницы Форкса". Форма была белой, в отличие от других медсестёр, на шее болталась ключ-карта. Её желтовато-блондинистые волосы были собраны в тугой хвост, тёмные корни уже отросли. — Тогда до завтра, — произнёс Джеймс. Медсестра отперла дверь ключом-картой, и, секунду проследив, куда он идёт, закрыла двери и снова направилась в главный коридор, всё ещё держа при себе сумку с моими вещами. В палате она перебрала мои вещи, стараясь как можно аккуратнее их вытряхивать из сумки. Домашняя одежда: штаны, шорты, футболки, несколько кофт, одни джинсы, носки и нижнее бельё. Вниз была положена книга, которую я дочитала ещё сегодня ночью. Увидев эту книгу, я не удержалась от тяжёлого вдоха разочарования. Теперь мне точно нечем будет заняться. Зарядка для телефона и альбом для рисования, в который был вложен простой карандаш, стёрка и одна чёрная ручка. Альбом — тот самый, который я забрала с чердака и засунула в стол. Он не был закончен, и заканчивать я его не собиралась. Но в какой-то степени я была рада, что альбом будет со мной. — Давай свою сумку, — медсестра уже стояла лицом ко мне, глядя на меня и на мою сумку. Сняв её с плеча, я протянула её мисс Пирс. Снова мои вещи перерывают. Телефон, кошелёк с документами и остатками денег, ключи от дома, плеер с наушниками, ручки, которые я вечно теряла, ведь в школе, вместо того чтобы убрать их в школьную сумку, кидала их в эту сумку. И разные сложенные в несколько слоёв бумажки с заданиями, которые попадали в эту сумку либо точно так же, как и ручки, либо я наспех старалась закончить домашнее задание в автобусе. — Карманы, — сказала она, уже уставившись на меня. Карманы у меня были пустые. Не считая мелочи в пару центов. Она, как в аэропорту, прощупала меня, менее тщательно, видимо поняв, что ничего запрещённого, по её мнению, у меня нет. Пирс ушла, а я уставилась на кровать, на которой теперь по стопкам были разложены мои вещи. Зачем мне столько одежды, как будто меня положили не на одну неделю. Одежду я убрала в нижнюю часть тумбочки, которая побольше. Носки и нижнее бельё туда не влезли, поэтому отправились в выдвижной ящик, туда же, куда и все ручки и альбом. Собрав обратно в свою сумку ключи и кошелёк, плеер я повесила на изголовье кровати, а сумку Джеймса запихнула под кровать. Книга осталась лежать сверху, на тумбочке. Я лежала лицом к стене, спиной к соседней кровати. О чём-то думала. О чём ты думала? Уже не помню о чём, скорее всего — ни о чём. Проскакивали, конечно, разные мысли о школе, о больнице. Но большую часть времени я просто смотрела в стену. А когда всё же закрывала глаза — действительно о чём-то думала. О чём-то, не имеющем достаточной ценности, чтобы это запомнить хотя бы до момента, когда пройдёт 5 минут. О всём и ни о чём одновременно. Наверное, можно выразиться так. Я услышала, как открываются двери палаты, чьи-то шаги. На мгновение я забыла, что соседняя кровать была завалена вещами. — Ты Нэнси? — девичий голос. Я услышала, как девушка прошла к кровати, сгребла свою одежду в одну кучу к ногам и опустилась на кровать. — Рада, что кого-то наконец подселили. — Она задумалась. — Точнее, я не рада, разумеется, что ты здесь оказалась. Просто... теперь... не важно. Я открыла глаза. Краем глаза заметила, что у входа стоит кто-то ещё. Или, может, та девушка и не садилась на кровать. Подскочив, я тут же развернулась к её кровати. Она действительно сидела там. Девушка лет 19–20, тёмные короткие волосы, голубые глаза, довольно низкого роста. Полная противоположность меня. В глаза не могла не бросаться её худоба. Тонкие ноги, обтянутые чёрными лосинами, и кардиган, почти свисающий с плеч, остро выраженные ключицы. — Я Катрина. Ты, наверное, спала? — лучезарно улыбнувшись, спросила она. — Нет, — сказала я почти шёпотом, поворачиваясь к двери. Карлайл стоял в стороне, наблюдая то за мной, то за Катриной. Уняв резко подскочившее сердцебиение, я снова легла на кровать в ту же позу, в которой лежала. — Ты как, Нэнси? — спросил он, взяв у входа в палату папку с моими документами. Он, кратко оглядывая каждую страницу, перелистывал её. Вряд ли нормальный человек мог читать с такой скоростью. — Нормально. Когда меня выпустят? — выпустят, как из тюрьмы... Каллен тоже это подметил. — Если всё будет хорошо — выпишут спустя 2 дня, после всех обследований. Если что-то найдут... придётся задержаться. — Он отложил папку на стол, который стоял вдоль той же стены, что и моя кровать. — Ты часто так лежишь, без дела? — спросил Карлайл, начиная свой опрос. Разве он был моим врачом? Мне казалось, свою подпись поставил тот противный старик. — Нет. Мне скучно. Катрина сидела на своей кровати, перекидывая взгляд с меня на Карлайла, и с Карлайла на меня. После каждой его реплики она смотрела на меня, в ожидании, что я отвечу, после моего ответа — на Карлайла, ждя, что спросит и скажет он. — У тебя есть книга и весёлая соседка. Почитай, займись чем-то — и время пролетит быстрее. — Готова поспорить, он как всегда улыбался своей очаровательной улыбкой. Часть про соседку я пропустила мимо ушей. — Я уже закончила её читать. — Я встала с кровати, направилась к выходу. — Где здесь можно найти воду? — У поста медсестёр стоит колонка. Уже к вечеру у меня взяли все возможные анализы, провели 2 обследования и отправили в палату. За что я была благодарна Карлайлу, что во время того, как одна из медсестёр вела меня на очередное обследование, Карлайл вызвался проводить меня сам. Мы проходили через двери, запертые на ключ-карту. Однако он сказал: — Лежащим взрослым выдают гостевую карту, которая работает через 4 часа после её применения в прошлый раз. Это всё отслеживается — во сколько ушёл, когда пришёл. Однако таких карт не много, а желающих прогуляться — много. — Только тогда я начала его слушать. — 5150 — код на двери для выхода. Он тоже отслеживается и приходит уведомление о его применении. На посту никого нет в период смены персонала: с 9 до 9:30 вечера. Обычно закрывают глаза на использование этого кода, если системой было обнаружено, что он так же применялся и для входа обратно. — И зачем вы мне всё это говорите? — спросила тогда я. — Рассказываю о недостатках местного персонала, о недостатке гостевых ключей. Ну и просто подумал, что тебе захочется прогуляться. — Он глянул на меня. — Для аппетита нужна активность, а хождение по этажам — такое себе развлечение. Поэтому вечером, в 8:50 я всё же смогла выбраться на воздух, прихватив сигареты и телефон. На улице было морозно. Я забилась ближе к лесу и парковке, на которой почти не осталось машин — видимо, здесь парковался медперсонал. Здесь не было фонарей, да и я села за деревья, сидела так неподвижно, лишь изредка крутя ещё не зажжённую сигарету в руках. Смотрела в никуда, ведь ничего не видела в этой кромешной тьме. Когда на парковке раздались чьи-то голоса, потихоньку приближающиеся, я замерла, стала дышать как можно тише. Сердце билось с поразительной точностью, что проясняло ясность: я не была напугана. Тогда зачем начала дышать медленнее? Тишина. По привычке, наверное. Идущие о чём-то спорили, и по мере приближения к нелюдимой части больницы их голоса набирали громкость не только из-за приближения, а в принципе. — Почему тебя вообще это так беспокоит? — Я честно не хотела подслушивать и влезать в чью-то драму, но и сказать, что это не зависело от меня, тоже нельзя, ведь я могла переключить своё внимание или просто уйти. Хватило бы тихого шороха, чтобы их разговор смолк, но я продолжала сидеть неподвижно. — Потому что это касается нашей семьи. — Это не касается вашей семьи. — Тот, кто говорил, замолчал, даже я почувствовала нависшее напряжение. — Это касается только меня. И если мне положено наказание за это, то я его приму, и было бы намного проще, если бы ты не влезал бы в это и ничего и дальше не знал. — Не поступай так с ней. Не держи в невесомости. — Второй говоривший, по всей видимости, перевёл тему в немного другое русло. — Уже просто реши что-то и делай как знаешь, осознавая свою ответственность. — Я решаю это, Карлайл. - Вот блядь. — Но это требует времени. — Я только после упоминания имени начала узнавать голоса говоривших. Хейл и Карлайл. Сейчас куда-то метаться уже поздно, остаётся только сидеть неподвижно и ждать, пока они уедут. Видимо, они были настолько увлечены спором, или что это ещё, что не заметили моё присутствие. — Не делай хуже ни Элис, ни Нэс, — говорил Карлайл, отпирая машину. — В конце концов, мы можем уехать, а ей деваться некуда. Она человек... — Тоже, — поправили меня. — ... и имеет право жить... спокойно. Повисла тишина. — Надеюсь, это знаешь только ты, — сказал Джаспер. — Я никому не рассказывал. Своего рода знание — это тоже подстава. — Элис тоже знает, — перебил Хейл. — Чуть меньше, чем ты, — добавил он. — Есть что-то, что я не знаю? — Да. — А Элис? — Знает. Тяжёлый выдох. — Это до добра не доведёт, Джаспер. Хейл на это ничего не ответил. Когда их машина отъехала достаточно далеко, я всё же прикурила. Я вышла чуть раньше, чем сказал Карлайл, всё же медсёстры тоже не стали досиживать назначенное время. Если бы я вышла ровно в 9, я бы не застала этот разговор. Можно ли это назвать судьбой? Или же Карлайл рассчитывал на этот разговор, и на то, что я могла его услышать? Нет, это было бы слишком большим везением с его стороны. Меня передёрнуло от холода, и я поспешила скорее докурить и вернуться — холодает. Даже в больнице я не могла выспаться, в 8 утра меня уже подняли, и, не дав времени на то, чтобы проснуться окончательно, потащили на следующее обследование. Я точно помнила, что большую часть детства проводила в больнице, шаталась по родным коридорам, иногда заглядывала в палаты уже знакомых мне людей, чаще всего пожилых, которые доматывали свой срок в больнице, а на место их приезжали всегда другие старики — и так по кругу. Чувствовала я себя как дома, бродя с медицинским персоналом по коридорам, все приёмы пищи, за исключением завтрака, проводила в больничной столовой, поедая пресную еду. Может, поэтому у меня не привилась такая любовь к еде, а всё, что готовят дома, мне кажется отвратительным, пересоленным и слишком химозным. Но теперь больница не вызывала у меня тех же эмоций, она казалась чужой, еда — невкусной, то самое место, откуда хочется поскорее убраться. Хоть все аппараты и были знакомы, они всё равно внушали ужас. Уколы ощущались инородным телом в венах. Катринa ещё пару раз пыталась со мной поговорить. И, может, она и правда была весёлая, умная и в принципе просто приятным собеседником, но сейчас разговоры ни о чём мне не нужны, я не хочу заводить знакомых в больнице, не хочу потом вспоминать о них, и заодно вспоминать проведённое здесь время. Большую часть больных на завтрак, обед и ужин водили в столовую, еду приносили тем, кто не может подняться с кровати, и тем, у кого особенное питание. Я и Катрина не подходили ни по одному из этих пунктов, однако еду нам тоже приносили прямо в палату. И было очевидно почему. Стало очевидно и почему меня положили именно в палату к Катрине, после того как я полистала её медицинскую карту. Она целенаправленно отказывалась есть и достигла критической массы тела, чуть не умерла, и теперь лежит тут как на реабилитации, заодно проходя курсы психотерапии у Карлайла. Она всего на 2 года старше меня, а все эти проблемы с едой у неё начались ещё в 15 лет. Этот старик, видимо, решил побыть учителем и показать мне, что со мной будет, если я и дальше буду отказываться от еды. Одно отличие между мной и Катриной — я другой человек, и я не специально морю себя голодом. Каждую принесённую крошку еды я съедала. Иногда медсёстры, как бы случайно, во время обеда останавливались у двери в палату поболтать, иногда бросая на нас взгляд. В этой больнице, в этом отделении, царил идиотизм. Если всё будет хорошо, уже завтра меня выпустят. Джеймс приехал к обеду, указаний что-то привезти я не давала, однако, видимо, сам врач ему уже настоятельно порекомендовал, что мне нужно привезти. Фрукты, немного сладостей. Сидя в отведённой комнате для посещения, мы оба молчали. Пока я не заговорила первой. — Я правда не делаю ничто из того, что говорит тот старик, — пробубнила я, специально стараясь не смотреть на дядю. — Но я сам вижу, сколько раз в день ты ешь. Иногда два — это прям праздник, потом один, в какие-то дни вообще ничего нормального не ешь. — Я не дура. Я ем столько, сколько мне надо. Не голодаю, и уж тем более не делаю это специально. — Твоя мама была врачом. Разве она с детства не вдалбливала тебе в голову, что три раза в день — столько ты должна есть, не меньше? — Моей маме было всё равно на то, что, где и сколько я ем. И она была хирургом. Джеймс тяжело выдохнул, понимая, что теперь, именно в этот момент, начались те самые "разговоры с подростком", о которых ему твердили коллеги, когда до человека невозможно достучаться, он считает, что он прав и никто ничего не понимает. — Я не пытаюсь делать тебе хуже, кладя тебя в больницу. Это ради тебя же. — Если бы мне правда это было нужно, я бы сама пришла и легла бы в эту больницу. Он больше не стал спорить и пытаться что-то объяснить, перевёл тему. — Я забрал справку от Карлайла. Он сказал, ты почти всё помнишь, и терапия, если ты сама этого не хочешь, теперь не обязательна. — Замечательно. — "Почти всё" — это что? — наконец спросил он. Было ясно, какая именно из частей моих воспоминаний волнует его больше всего. — Это почти всё, за исключением самых последних событий, и большей части лета шестого года. Если бы я вспомнила что-то, что перевернуло бы твоё дело, я бы тебе сказала. Твоё недоверие убивает. — Я встала со стула, держа ручки от кулька с продуктами в обеих руках. — Нэнси. Во-первых, это не моё дело. Во-вторых, я интересовался твоим... Что-то ещё он говорил, но я уже не слышала — вышла в коридор и направилась в свою палату. Снова вечер. На этот раз я была более предусмотрительной — взяла куртку, поэтому могла полчаса где-то прогуляться, а не замерзнуть тут насмерть. Мысли в голове всё никак не укладывались, поэтому в какой-то момент я перестала обращать на них внимание. Ещё один невыносимый день подходил к концу, потихоньку, не спеша. Я знала, что прежде чем я смогу уснуть, пройдёт минимум ещё несколько часов, во время которых я просто буду лежать в темноте в кровати. С каждым днём всё больше холодало, наверное, скоро, наконец-то, ляжет снег. Я вышагивала туда-сюда, мысленно напевая что-то, выкуривала сигарету, иногда думая о том, что стоит бросить. Было уже темно, только у главного входа стояли фонари, дальше же можно было полагаться только на чутьё и на хорошее знание этого места. – Привет, – раздался знакомый голос за плечом. Клянусь, я только что развернулась, чтобы пойти обратно, и ещё секунду назад там никого не было. – Тебе стоит прекратить так появляться, – я обернулась назад. Как всегда, передо мной стоял Хейл. Не зная, что он не спит вовсе, сказала бы, что он наконец выспался после бессонного месяца. – Так неожиданно. Хейл оглядел местность — ни единого человека. Возможно, он действительно тогда задумался о том, что стоит прекратить появляться так неожиданно. – Не хотел кричать на всю улицу. – У тебя хорошее настроение? – спросила я, улыбнувшись. – Это твоё. Прозвучало неожиданно, но я быстро поняла, что в моём настроении дело только отчасти. – Что удивительно, обычно настроение у тебя ровное, как гладь озёрной воды на рассвете. – Длинные красивые слова, у Хейла точно хорошее настроение. – Нравятся больницы? – Нет, нравится сбегать из них. А ты что тут делаешь? – спросила я. Карлайл ему точно рассказал о том, что я в больнице, но вот зачем он пришёл? – У Карлайла машина сломалась. – Короткий ответ, без подробностей. Я тихо рассмеялась. – Я думала, вам быстрее добираться без машины. – Безусловно, но брести после работы в лес выглядело бы странно. – Я всё ещё хихикала, буквально ловя его на такой глупой лжи. – Ммм, ясное дело. Но он сегодня не работает. Жаль, что тебе пришлось переться сюда ради того, чтобы забрать фантом. Хейл тоже улыбнулся. – Знаешь его график работы лучше, чем я? – Нет. Он врач Катрины, девушки, что лежит со мной в палате. Сегодня он не заходил, да и Катрину никуда не забирали. А, судя по её диагнозу, она каждый день где-то обследуется. И, вспомнив, сколько дней он уже работал, предположила, что у него сегодня выходной. Это всё дедукция. Я начала снова бродить — хотелось прогуляться, прежде чем снова оказаться запертой в четырёх стенах. – Замечаешь такие мелочи? – спросил Хейл, идя со мной рядом. – Да. Ну, и просто глянула на графики смен за столом медсестёр, когда они ушли. Возможно, Джаспер улыбался. Не знаю — я не смотрела на него в этот момент. Я смотрела вперёд — в тёмный лес, окружающий больницу, настолько тёмный и дикий, что не удивилась бы, если бы прямо сейчас из него выбежала стая волков и разорвала меня на части. Смотрела без испуга — знала, что, когда он поблизости, лес не будет таким хищным и кровожадным. Лес смилуется надо мной. А если нет — Хейл выбьет эту милость. – Первая версия звучала так же убедительно, – сказал Хейл, отрывая меня от мыслей. – Потому что она правдива, а график работы я уже нашла после того, как предположила выходной Карлайла. – Повисла недолгая тишина. Ветер перебирал ветви деревьев, где-то вдали действительно слышался вой то ли и правда волков, то ли собак. – Уже домой хочу. Не знаешь, как скоро меня выпишут? – Скоро. – Мы вышагивали туда-сюда по освещённой части дороги. Точнее, это делала я — Джаспер лишь шёл рядом. – Приятно, наверное, иногда действительно хотеть домой. – Угу. Нужно чего-то лишиться, для того чтобы понять его ценность. Попробуй, может, тоже в больнице полежать. – Ага, только если в санатории, где в меня не будут тыкать иголки и в итоге не обнаружат, что я уже мёртв. – Говорил Хейл, действительно мёртв. Ему пришлось умереть для того, чтобы стать вампиром. Или это не обязательно? А если он не умер, то яд убил его до того, как он бы прожил свой предопределённый срок, и только потом бы стал брать у природы ещё времени в долг. Можно ли тогда сказать, что он ничего не должен? Ведь он просто замер, перестал существовать, как того полагается. Время для его тела остановилось, а без времени и у природы нечего брать. Долг, уходящий в ноль. Постоянно. Сколько бы ты ни брал — сумма долга всегда будет ровна нулю. – Бывает время, когда просто хочется сбежать жить куда-нибудь в лес. Одному. Без людей, без суеты. Без всего этого — и нет мыслей о будущем, о завтра. Время замирает. – Я пнула камень, лежащий на дороге. Он пролетел не так далеко, ударился о землю и снова стал неподвижным. – Но всё равно начинаешь тосковать по людям. Как бы хорошо ни было одному. – Я повернулась к Хейлу, продолжая идти. – Ты бывал в таких местах? Как долго? – Один раз. Не больше пяти месяцев. Но тоски по человечеству и суете у меня не появилось. – Возможно, нужно больше времени. Может, год, а может, лет 20–50. Почему ты не хочешь возвращаться домой? Джаспер задумался. Думал долго. Возможно, вдали от Эдварда наконец вёл дебаты у себя в голове. Я дала ему время и тишину на то, чтобы подумать. Но ответа так и не последовало. А время… у него было времени много, оно бесконечно. У меня же оно кончалось, таяло с каждой секундой, пока от него не осталась лишь лужица. А, может, наше отличие только в том, с какой скоростью тает наше время. Но это бы значило, что в конце концов это время и у него бы закончилось. И, может быть, этот конец и был бы уплатой долга, который, хоть и оставался на нуле, но всё ещё требовал погашения.