Мой чемпион

Лева смотрел на своё отражение и хотел по инстинкту съёжиться от такого зрелища. Без маски появлялось иллюзорное ощущение опасности и незащищённости. Глебову и не вспомнить, когда он начал носить её даже дома. Это стало не просто привычкой, а реальной необходимостью. На улице прохожие часто оглядывались с интересом, а пенсионеры ругались, спрашивали, зачем молодому парню прятать своё лицо. На все расспросы Лева спокойно отвечал, что он вратарь и играет в хоккей, но одного придурка подобный ответ не устроил. Тогда Глебова неплохо приложили лицом к стене, несколько ударов в живот и плевок в области плеча было легко пережить, а вот сломанную маску было обидно выбрасывать и покупать новую. Когда нужно сходить в душ, Лева часто снимал свой необычный атрибут и долго рассматривал самого себя в зеркале. По правде говоря, в его внешности не было ничего противного или некрасивого. Темные большие глаза, красноватые щеки, ровные зубы и маленький шрам у губы. Но маска словно стирала все эти факторы, оставляя только внутреннее содержимое хоккеиста. Никто бы не стал вглядываться в его мутные, почти черные зрачки, никто бы не трогал его за волосы, с восхищением замечая: «Какие мягкие», никто бы не считал шрам на губе заманчивой изюминкой. Каждый прохожий был убежден, что парень прятал под маской что-то уродливое. И это было самым интересным, никто и представить не смог, что тот, кто скрывает свою внешность, может быть красивым или симпатичным. Глебова это забавляло. На домашнем обучении Лева был с момента, когда переехал в этот город. Это было его собственное желание, и родители никак не могли ему отказать. Сначала папа хотел, чтобы Глебов пошел в обычную школу для подростков, и на любые возражения отвечал отказом. Когда наступила осень и надо было собираться на занятия, родители обнаружили, что их сына нет дома. Лева сбежал от них не потому, что хотел позлить или обидеть, но и в школу он был не намерен идти. Это стало чем-то вроде единственной заповеди жизни. Глебов бесцельно шел по железнодорожным рельсам глубокой ночью в полной тишине. Мимо проезжало несколько поездов разного назначения, остановился только один, грузовой. Машинист с улыбкой пригласил парня к себе в кабину. Недолго думая, Глебов согласился. Уже через пару часов он вернулся в город, где его обыскались родители. После этого Лева ещё раз объяснил, что учиться в школе для него невозможно. Родители некоторое время поругали его за такое безответственное поведение, в итоге всё равно оформив обучение на дому. Парню нравилось самому проходить материал, писать в удобном темпе, углублённо изучать наиболее интересные для себя темы. И никто не отвлекал, не осуждал за форму, прическу, цвет рюкзака. Даже тогда он носил хоккейную маску. Она была ценным напоминанием об утерянном. Изначально Глебов был уверен, что так и проживет всю свою жизнь в комнате с кучей книг и иногда открытым по ночам окном. Но однажды он увидел объявление в подъезде, что хоккейный клуб напротив их дома набирает новую команду. Сначала сомнения одолели парня. Ему нравилась сама игра, да и спорт неплохо восстанавливал ослабший организм, но командная работа по-настоящему пугала Глебова. Он долго размышлял, сможет ли находиться в компании таких же парней без тревожных мыслей. В конце концов, надо было начинать с малого, вдруг он сможет обойтись без длительного общения с другими хоккеистами? Почему-то Лева упросил родителей, и те записали его. Сначала тренер провел с ним краткую беседу, в ходе которой Лева упросил его оставаться в своей маске даже на тренировках, и, если у Глебова будут необходимые данные, он сможет быть вратарем. Когда парня добавили в текущую команду к метеорам, Лева приготовился, что хоккейная карьера на этом закончится. Но… красные никак не цеплялись к его маске или прошлому. Шутили, смеялись, звали праздновать проигрыши пиццей с газировкой, легко втянули в его тусовку неудачников, которая постепенно начала выигрывать на играх. Родители только радовались, что их сын постепенно начал возвращаться в реальный мир и не остается всю жизнь затворником. Глебов тоже этому радовался, при этом старался не сближаться с кем-то из приятелей слишком сильно. К вымпелам Лева относился с нескрываемым уважением. Они были честными, сильными игроками, с которыми приятно соревноваться. Пусть он никогда с ними не общался, но это не от неприязни, скорее, Глебов не видел в этом смысла. Вся жизнь Левы состояла из двух фаз: дом и хоккей, которые разделялись ровно пополам. И там, и там он был в маске, довольный жизнью и собой. Иногда, в очень редкие моменты странного опустошения, он жалел, что не пошел в школу к остальным, всё-таки у других метеоров коннект был намного сильнее, чем с ним. К собственному сожалению, это задевало Глебова, легонько покалывало в области сердца. В такие секунды печали, как сам называл это парень, он натягивал на себя теплую толстовку с капюшоном и долго-долго ходил по пустырю, который находился рядом с домом. Время от времени он мог просто остановиться у небольшого пруда и смотреть в своё отражение и не понимать, кем является Лева Глебов и он ли это. Казалось, всё в его жизни имеется, и это напоминало заводную игрушку. Она играла, была красивой, можно любоваться каждым её элементом, но стоило одному винтику слететь, игрушка тут же начинала барахлить. Подобное могло происходить и с жизнью человека. Стоило Лёве задуматься хоть на секунду о том, что его окружало, он будто ломался. Парень никогда не кричал, не бился в истериках и слезах, не крушил всё вокруг и не ругался матом. Даже не брал в руки бритву или что похлеще, любое из этих действий было для него показателем своей слабости и разбитости. Легче прийти домой, упасть на мягкую кровать и не забыть снять маску, которая почти приросла к коже. Поставить телефон на зарядку и отключить уведомления, последнее можно было бы пропустить, но сообщения от фанатов, чаще женского пола, приходили даже глубокой ночью. Однажды на утро парень обнаружил более пятидесяти сообщений от тридцати разных девушек. Это даже Леву напугало. Очень часто фанатки приставали к вратарю после или перед игрой. Дарили ему подарки, отдавали свои письма, некоторые пытались стянуть маску, но Глебов спокойно, с холодком в глазах, отстранялся при таком сюжете. Он не нуждался в излишнем внимании, изредка хотелось простого человеческого общения, и метеоры, конечно, его давали. Вот только у каждого из них был более значимый знакомый, Петя сдружился с Сиякиным, у Тараса была девушка, с которой он мог поделиться переживаниями. У Левы… не было никого. И его это абсолютно не заботило. Хватало того небольшого общения, что возникало с сокомандниками во время и после тренировок. На этом батарейка коммуникаций садилась окончательно. На самом деле, Глебов заметил за собой, что его отношение к этому миру было… искаженным. Он рассуждал на отдельные темы, проводил очень странные, сомнительные параллели между несвязанными вещами, игнорировал близкий телесный контакт и воспринимал любого человека не как возможного знакомого, а лишь как источник данных для полной картины этого мира. Когда мысли парня неосознанно возвращались к общению дольше пяти минут не с метеорами, он отмахивался от них. Лева знал, что ни с кем не будет общаться больше обычного, да и не нужно ему это. И, все сложилось почти так, но с небольшим нюансом. В один из матчей метеоры и вымпелы имели равный счет 3:3, всё зависело от последних секунд игры. Барашкин вел шайбу быстрее ветра, и Глебов чувствовал, как сосредоточенно следил за вымпеловцом. И вот, капитан синих ударил по цели, Лева дернулся в сторону летящей шайбы. Он даже коснулся кончиками перчатки её поверхности. Победа была так близко, и всё равно ушла к вымпелам. Все остальные красные печально вздохнули, напрямую никак не ругаясь на своего вратаря. Метеоры знали, Глебов прекрасно ловит шайбы, его ловкости позавидует любой, вот только у Вани попробуй поймай. Несмотря на эту осознанность, тупая обида из-за очередного проигрыша даже ощущалась в воздухе. Пока синие брызгались слюнями радости и подбрасывали Барашкина всей командой вверх, проигравшие слушали ругань тренера и торопились в раздевалку. — Глебов, — Окликнул невысокий мужчина вратаря. Парень перевел на тренера расфокусированный взгляд. Всё это время Лева думал о том, почему он в такие ответственные моменты постоянно падает маской в грязь. — Ты спишь на матчах что ли? — Недовольно ворчал Евгений Андреевич. «Как сильно он на гнома похож», — подумалось Лёве, когда он осматривал мужчину. — Ты в курсе, что вслух говоришь? — Глебов глуповато улыбнулся и пожал плечами. К счастью, их ворчун привык к подобному поведению Левы. — Ты смотри у меня, такой матч профукали из-за твоих проблем! Ещё раз подобный конфуз повторится, будешь свою маску на другой части тела носить. Вратарь согласно кивнул и, когда увидел, что вымпеловцы отправились праздновать победу, ушёл на скамейку у трибун. Ему нравилось рассуждать о ролях в хоккее и о том, почему метеоры вечно проигрывают. Это, конечно, его печалило, но не так, как остальных. Словно закономерность, которую хотелось опровергнуть. «Проигрыш — тоже результат», — думалось Глебову. — О ты тут, — Лева даже не шелохнулся, но для приличия обернулся. Прыгунков пытался выглядеть непринуждённо, с натянутой улыбкой до ушей. Он дергался, будто порывался уйти, но что-то его останавливало. Занятно. — Привет, — С любым другим человеком на этом разговор метеора закончился. Но ему стало интересно, чего хочет Степа. — Как дела? Ты, наверное, расстроился? — Нет, — Легко ответил Глебов и начал царапать от напускной скуки носком конька деревянный пол. — Нет? — С растерянностью переспросил вымпеловец. Он обвёл знакомого недоверчивым взглядом, но не видел и намека на ложь. — Нет, — Мягко повторил Лева приглушенным голосом. — Тебя что-то беспокоит? — Я… знаешь, — Степа снял свою маску вратаря и растрепал светлые волосы, что вечно лезли в глаза. Красный легонько похлопал перчаткой рядом с собой, приглашая неожиданного собеседника присесть, парень с радостью присоединился. — Просто, наш счет с вашей командой сравнялся из-за того, что я не мог даже нормально поймать шайбу. Мы всё равно победили, но, — Вымпеловец сглотнул ком в горле. — это полностью их заслуга. И я увидел, что ты тут сидишь один. Подумал, вдруг тоже… — Подвержен самобичеванию? — Усмехнулся метеор. — Типо того, — Фыркнул Степа, хоть и не знал, что значит «самобичевание». — Просто я и так самый низкий в команде, играю отстойно, и от меня пользы, как от сломанной клюшки. — Не переживай, — Лев легонько похлопал противника по плечу. Обычно он по-другому успокаивал встревоженных знакомых, прикосновения были в новинку. Возможно, просто через перчатки это ощущалось не так дискомфортно. — Ты всё равно выше нашего тренера, — Прыгунков усмехнулся. Красный радовался, что его чувство юмора явно повышается. Раньше он шутил намного хуже. — А так, я просто играю, как умею. Мои, да и твои, сокомандники знают наше старание и никогда не посчитают нас «отстойными игроками», осталось лишь самим шайбы научиться ловить. — Ага, — Степа стал намного расслабленнее, чем пару минут назад. По мнению Левы их разговор затянулся, но это не ощущалось как-то неправильно в его мыслях. Метеор встал и отряхнулся, Прыгунков смотрел на него с интересом. — Ну ладно, мне пора домой, — Глебов подал руку противнику для рукопожатия. Вымпеловец открыто улыбнулся и вместо того, чтобы пожать чужую ладонь, на эмоциях обнял вратаря. Лева, от неожиданности, лишь зарылся ладонью в чужую капну волос. Он никак не мог подумать, что такой маленький человек способен обниматься с такой силой. — Ты меня задушить! — Ой, извини, — Прыгунков тут же отстранился. — Спасибо, что поговорил. — Конечно, — Парень поднял уголки губ вверх, чего нельзя было заметить за его маской. — Обращайся, если что, — Сказал он для приличия, помечая галочкой в голове, что это был их последний разговор. Как же он ошибся. *** После этого Степа стабильно навещал его раз в три–четыре недели во время тренировок или матчей. Они разговаривали не дольше десяти минут, после этого метеор уходил с легкими объятиями в конце. Лева от нахлынувших воспоминаний усмехнулся. Из-за плотного графика и ежедневных нагрузок в клубе эта традиция нарушилась, и Глебов надеялся, что вымпеловец смог найти нового слушателя своих душевных терзаний. За окном безжалостно выл ветер, и ветка голой лиственницы с звонким ударом билась о стекло на кухне. Глебов дочитывал параграф по химии и параллельно пил чай из пластиковой трубочки. Через пару часов ему уже нужно будет бежать на тренировку, но перед этим стоило повторить ещё физику и биологию. Он упорно стучал кончиком карандаша по кружке в такт лиственнице. Химические реакции и коррозии изучать было увлекательно, Лева с лёгкостью усваивал любой попадающий в мозг материал, так как смотрел на мир с чистым интересом, без субъективизма или симпатии к чему-либо, но даже он иногда уставал от потока мыслей в голове. Потребовалась небольшая передышка от уроков, и парень вышел на балкон с почерневшими перилами, подышать свежим воздухом. На улице все небо было затянуто серыми облаками, ни одного просвета с лучами солнца, словно кадр в черно-белом кино. Парню нравилась подобная погода, она умиротворяла сознание. Вдалеке виднелся старый завод с двумя большими дымовыми трубами, из которых темными клубами вываливались шары. Глебов сместил взгляд чуть ниже, прямо на хоккейный клуб. Рядом с ним находился маленький каток для малышей. Заинтересованность проявилась в знакомой фигуре, которая каталась на льду. Это оказался Макаров, что беспрерывно перемещался по льду из одной стороны в другую. Лева признавал, что Сережа хороший хоккеист, не глупый, но способность к общению ничтожна слаба, даже ниже, чем у Льва. Весь его талант губился длинным, колючим языком, который мог не с теми людьми принести много хлопот. Глебов ни в коем случае его не жалел, каждый должен сам думать, что творит, просто ему было любопытно, какой царь в голове Серёжи. Интересно было размышлять, чего достигнет человек с очень хорошим набором биологических данных и таким скверным характером.