Четыре диалога

Наступило утро второго дня. Тишину каюты нарушал лишь монотонный шелест бумаги – Керли перелистывал отчеты, но то и дело возвращался на пару страниц назад, начиная все сначала. Он проснулся слишком рано, устроился на диване и теперь тщетно пытался наверстать упущенную работу. Он читал строчки текста, но их смысл тут же терялся – капитан вспоминал смерть матери. Поздняя весна. Она умерла, но мир только и делал, что кричал о жизни. Ее больше не было – а все остальное почему-то продолжалось. Разве так можно? Разве это справедливо? Жизнь шла своим чередом – солнце ярко светило как раньше. Его блики отражались матовым светом от серых камушков кладбищенской дорожки. Между этих камней куда-то старательно полз муравей. Чуть выше, в зеленой траве и кустах, суетились крохотные птички – искали семена, а может, жучков. Они садились на могильные плиты, щебетали и улетали, как только пожелают. Ничего их не держало. Тепло солнца и прохладный ветер сменяли друг друга, касаясь кожи. Подняв взгляд к шумящим кронам, Грант щурился – молодая листва была насквозь пропитана светом. Синева неба отражалась в его глазах, делая их только ярче, а солнечные лучи золотили волосы. Ни траура, ни скорби вокруг – один только праздник жизни. Но внутри – пустота. Такая пустота, что ее не могла заполнить даже вся эта неудержимая жизнь. Все что было снаружи бесследно проваливалось в самую глубь сердца, а дна все равно не видно. С того дня утрата стала неотделимой частью Гранта. Было больно, годы шли, становилось легче. Но если даже тот весенний день, переполненный жизнью, не дал и минуты покоя – что будет сейчас, если он потеряет Джима в этой бездушной космической пустоте? Джим не должен умирать. Слишком больно, слишком страшно и слишком несправедливо. Почему Керли снова должен смотреть, как уходят близкие? И почему когда они уходят, он обязан быть? Нет. Когда умирала мать, он был бессилен – мог лишь ждать неизбежного. Сейчас все иначе. Этого не повторится. Он не намерен переживать это снова. Шорох одеяла отвлек капитана от мрачных размышлений. Джим проснулся и с трудом приподнялся на койке. Голова гудела, но мир больше не плыл перед глазами, а пальцы послушно сжимались в кулак. Керли подошел, протягивая стакан: – Держи. – Жидкость колыхнулась в стекле. – Ты почти сутки без воды. Джим неохотно взял. Попытался взглянуть на Керли, но не смог поднять глаза. Лучше бы он остался один. Лучше снова в запертой душной камере чем… чем вот это. Его взгляд скользнул вниз, к рукам Керли – и тут же застыл. Бинты. Проклятые бинты. Это я сделал? – пронеслось в голове. Его пальцы сжали стакан, вода беспокойно задрожала. Эти руки перед ним – ладони, пальцы, перевязанные бинтами – они казались инородными. Как будто их вырвали из того кошмара, где капитан мучительно умирал в медотсеке. Где у того, другого Керли... не было рук вовсе. Надо отвлечься. Срочно! Джим напряженно сосредоточился на стакане, пытаясь заглушить нарастающую панику. Восемь глотков. Мысль успокаивала, удерживала, жестко фиксировала. Восемь — отличное число. Безопасное. Не слишком маленькое, чтобы закончить быстро, не слишком большое, чтобы не справиться. Круглое, мягкое, блуждать взглядом можно бесконечно. Он сделал первый глоток. Глотать было больно, после вчерашнего мышцы горла сковал спазм, но он продолжил. Семь. Шесть. Пять. Четыре. Три (дерьмовое число). Два. Один. Ноль — тоже красивое число. Гладкое, как поверхность зеркала. Но как считать то, чего нет? Как измерить пустоту? Стакан опустел. Джим замер, глядя на дно. Слишком быстро. Теперь нечем отвлекаться. – Как ты себя чувствуешь? – спросил Керли, вырывая Джима из навязчивого счета. Тишина... Вязкая тишина, напоминающая Керли то вчерашнее молчание с Аней. "Говори прямо… Это может решить, жить ему или..." Пальцы похолодели, будто в них впились крошечные иглы. "Я попробую..." Сердце глухо ударило один раз, другой – а потом резко сорвалось вниз, словно ему было куда падать. Керли вдохнул полной грудью: – Я боялся, что ты умрешь. Бесхитростно. Просто. Когда уходят близкие – это страшно. Джим вздрогнул, мельком глянул на него и тут же отвернулся, уставившись в стакан. Блик света дрожал на стекле, и никак не останавливался. "Не игнорируй, не дави. Ему нужна безопасность…" Звучал голос Ани в голове капитана. – Тебе не нужно отвечать, – Керли осторожно подбирал слова, будто ступал по тонкому льду. – Но я хочу помочь. Если что-то нужно... – Плеер. – выдохнул Джим. – Хорошо, – ответил Керли с долей облегчения. Малость. Но хоть что-то – Будет. Но дай мне немного времени. Джим отдал стакан и отвернулся к стене, а Керли снова уставился в бумаги. Работа не шла – мысли путались между отчетами и навязчивым желанием вернуть все назад. Но он мог только ждать. Как тогда, у постели умирающей матери. Та же беспомощность. Через четверть часа раздался металлический стук. – Доброе утро, капитан! – Дайске просунул голову в проем, приветливо махая рукой. Керли был рад, он очень ждал этого вторжения: – Доброе. – Как Джимми? – Отдыхает. – Передайте ему привет от меня! И от ребят. – Дайске протянул пакет с едой. Свонси точно ничего не передавал, – мысленно усмехнулся Керли, забирая пакет. – Дайске, мне нужна твоя помощь. – Конечно! Кстати, я снова принес кофе. Аня сказала, вам нравится. Сегодня я добавил сироп! – глаза Дайске блестели. – Спасибо, – Керли действительно улыбнулся. – Можешь принести вещи из каюты Джима? Одежду, личные вещи, плеер из тумбочки... – Будет сделано! Десять минут. Это все? – Да. – Тогда я побежал! Дверь закрылась, оставив после себя запах кофе и странное ощущение того, что мир все еще вертится. Вернулся Дайске через двадцать минут, слегка запыхавшись. – Извините, капитан! Искал в чем нести, – он протянул слегка запыленный пластиковый контейнер. От него пахло машинным маслом, но внутри все было чистым. Видимо, контейнер был из технического отсека, где Дайске и Свонси проводили большую часть дня. Наверное, минут пять ушло на уговоры Свонси отдать контейнер, – подумал Керли. Эта мысль его немного забавляла. – Ничего, спасибо. Передай всем, завтра в 10:00 встречаемся в комнате отдыха. – Хорошо, капитан! Могу идти? – Да, спасибо. Когда Дайске ушел, капитан заглянул в контейнер. Внутри лежали: пара рабочих штанов, несколько футболок, черная водолазка. Белая, видимо, была одна. Хотя черный цвет Джиму больше идет, невелика потеря – подумал Керли. Также внутри был стандартный набор для гигиены: зубная щетка, паста, дезодорант, расческа, носки и нижнее белье. Внизу стояли банки с газировкой, которые Джим так и не допил. А в самом верху лежали две фотографии, старый плеер и наушники. Керли подошел к койке, держа в руках пластиковый контейнер. – Дайске передавал привет... – начал он, но Джим уже протянул руку, не глядя, выхватил наушники и включил плеер. Его пальцы скользнули по кнопкам с привычной точностью. Только потом он мельком взглянул в контейнер. – Зарядки нет, – произнес Джим ровным, безжизненным тоном. – Завтра сам заберу. Сейчас хватит? Джим кивнул и отвернулся к стене. Наушники плотно легли на уши, отрезая внешний мир. Музыка полностью затягивала – ритмом, мелодией, чем-то неуловимым, что резонировало с его собственными мыслями. Выражала то, что он не мог сформулировать. Прятаться в музыке было восхитительно, а главное незаметно и никем не порицаемо. Никто не лез с вопросами, не требовал объяснений. Можно было просто закрыть глаза и...

...не существовать.

Он провел день в молчаливом отчуждении, погруженный в себя. Единственный, кто мог вырвать его из этого состояния – Керли, осторожно предложивший еду ближе к обеду. – Джим, пожалуйста... – Голос Керли звучал устало, когда его рука легла на плечо друга. Джим механически принял упаковку. Чем быстрее согласится, тем скорее его оставят в покое. В1 – неплохо, но сейчас вся пища казалась безвкусной. Он вяло перемещал вилкой содержимое по пластиковой тарелке, заставляя себя делать редкие глотки. Желания жить не было, но тело продолжало требовать свое – легкое подташнивание уже от голода пробивалось сквозь апатию. День тянулся монотонно. Для Керли это было испытанием – он впервые заметил, что на самом деле никогда не понимал, что творится в голове у его друга. Или, возможно, впервые честно признался себе в этом... Джим лежал с наушниками, отчаянно пытаясь заглушить собственные мысли. Сначала он считал такты в музыке, затем повторяющиеся слова в текстах песен. Когда это перестало работать – переключился на заклепки на стеновых панелях, вычисляя, сколько их уходит на стандартную каюту, сколько на капитанскую. Иногда музыка начинала раздражать. Тогда он незаметно выключал плеер и считал секунды между переворотами страниц отчетов, что заполнял Керли. Капитан листал документы в четыре раза медленнее обычного. Ближе к вечеру Джим больше не мог выносить собственные мысли. Ни музыка, ни подсчеты не помогали. Он резко встал, босые ступни коснулись холодного металлического пола. Одежда слишком свободная в плечах. Как он переоделся? Одежда Керли? Впрочем это всего лишь одежда, ничего особенного – другие цвета, ткань чуть мягче, немного другой пошив. Отличия в деталях и незначительных мелочах, которые Джим для себя бы никогда не выбрал. Все это было ерундой по сравнению с тем, что действительно крутилось в голове. Не думать. Надо чем-то занять руки. Он прибавил громкость музыки, заглушая внутренний диалог, и подошел к дивану, где сидел Керли. Сел на противоположный конец, не глядя на капитана, а вот Керли наблюдал за ним пристально. Джим взял первый попавшийся отчет, открыл папку. Керли протянул ему синюю ручку. Поставил рядом стакан с давно остывшим кофе. Так они и провели остаток дня – заполняли никчемные бумаги. Единственный смысл этой работы был в том, чтобы не сойти с ума. Но в этом был странный уют – делать что-то вместе, как раньше. Только теперь не в кабине пилотов, а в капитанской каюте. Не в привычной спецодежде, а в этой дурацкой футболке Керли – большой для Джима, но, судя по натянутым швам, тесноватой для самого капитана. Нахера он вообще такое носит? – мысль раздражала. Издевательство. Одежда Керли пахла стандартным очистителем из химдез-отсека, как и все вещи на корабле. Но со временем к каждому прирастал свой запах. От Ани пахло лекарствами, бумагой, женскими кремами, иногда чаем. Свонси вонял потом, машинным маслом и металлической стружкой – точь-в-точь как квартира отца, от одного этого запаха Джима передергивало. Дайске пах тем же маслом, но с приторным оттенком пищевых подсластителей и иногда теми же кремами Ани, которые он то ли воровал, то ли выпрашивал. От Керли обычно пахло кофе, его дурацким шампунем с древесными нотами и чем-то горячим. А сам Джим пропах химической газировкой, пылью и дешевыми сигаретами. Джим захлопнул папку с очередным отчетом, аккуратно положил ее в общую стопку и оставил рядом ручку, разместив ее строго параллельно к краю папок. Он поднялся, направляясь к койке – день и без того тянулся бесконечно долго. – Джим... – голос Керли прозвучал осторожно. – Завтра встретимся с командой. Решили, что часть дня ты будешь со Свонси и Дайске, остальное время со мной. Джим не ответил. Снова эти взгляды, полные жалости или осуждения. Снова его считают ненадежным. Теперь даже одиночества не будет – постоянный надзор. Самый страшный кошмар интроверта, да еще и абсолютно оправданный. Он просто лег лицом к стене, натянув на себя одеяло. Какая разница, что будет завтра.