Четыре диалога

Перешагнув порог капитанской каюты с Джимом на руках, Керли понял – он совершенно отвык от этого места. Точно так же непривычно было возвращаться в родной дом после поступления в академию. Тогда месяцы ушли на то, чтобы принять: тесная студенческая комната, что он делил с другом – теперь его новый дом. Позднее так же медленно он осваивал Тулпар и капитанскую каюту. Ну а теперь… привычным для него местом казался матрас в пустом коридоре. Керли осторожно уложил Джима на кровать и мягким движением руки убрал выбившиеся пряди темных волос с его контрастно-бледного лба. Стараясь шагать как можно тише, он подошел к дивану, заваленному отчетами за последние два месяца – теми, что никак не мог закончить. Отодвинув папки, он опустился на диван – маленькую роскошь, дозволенную только в капитанской каюте. В сложившейся ситуации Керли больше не мог в полной мере выполнять обязанности капитана. Приходилось чем-то жертвовать, и его выбор пал на никому не нужную бумажную работу. Обычно пару часов в день он тратил на проверку курса автопилота и срочных сообщений, которые могли повлиять на полет. Маршрутная карта изначально формировалась компанией наиболее безопасным образом, Пони-Экспресс меньше всего хотел рисковать потерей груза или своим имуществом. Доведенный до крайности капитализм хоть где-то шел им на руку – весь путь полета должен быть спокойным. А вот бесконечная бумажная волокита никуда не делась. Поэтому каждый день, возвращаясь из кабины пилота, капитан наотмашь забрасывал в свою каюту типовые отчеты и бесконечные распечатки факса, если на них не было маркера "!смена курса!". Керли уже не был уверен – не затерялось ли где-то среди этой бумажной горы извещение о его увольнении. Он валился с ног, сказывалась усталость нескольких месяцев. Однако переживания дня начисто отбили сон. Он лишь откинулся на спинку дивана, закинув ноги на кофейный столик, тоже заваленный бумагами. Хоть немного отдохнуть... Тело находилось в покое, но в голове крутилось слишком много мыслей. С какого момента он что-то упустил? Где ошибся, просчитался? Как мог не заметить, что его самому близкому другу нужна помощь? Почему он ничего не спрашивал? Почему ничего не сделал? Воспоминания мелькали – от сегодняшнего дня и до момента их первой встречи. Странно, что смерть свела их вместе. Это не то начало дружбы, о котором вообще хотелось вспоминать. Джимми остался с отцом-алкоголиком в квартире, где пахло пылью и машинным маслом. Керли – с замкнутым отцом-инженером в слишком чистом доме, где все еще лежали мамины духи на туалетном столике. Вспоминая это, Керли благодарил своего одноклассника Такера за то, что тот был говнюком. Тот не видел ничего плохого в желании посмеяться. Посмеяться над белокурым пацаном, рыдающим над открыткой в день матери. Джимми сидел чуть поодаль: его цветная бумага была просто скомкана и порвана. Керли же пытался сделать открытку настолько красивую, насколько мог. Такер еще не успел закончить смеяться, как Джимми уже резко сорвался со своего места. Он набросился на Такера внезапно – удар в живот, и они сцепились, покатившись по полу между партами. Шум и крики детей привлекли учителя. Тот ворвался в класс, схватил обоих за шиворот и оттащил в разные стороны. На следующий день Керли дождался Джимми у школьных ворот и, отведя взгляд в сторону, пробормотал "спасибо", а затем вдруг выпалил "давай дружить?". Джимми ничего не ответил. Керли спросил, почему он вчера не делал открытку, как все остальные, и услышал короткий ответ: "некому". Теперь Керли понимал, почему вчера Джимми рванулся в драку так яростно. Не за него. За них обоих. Через полгода после этого Джимми впервые пришел к Керли домой. Потрепанный, с заплаканными глазами, он с горем пополам залез на крышу его дома. Керли уже поднимал окно своей комнаты, чтобы впустить его, когда открылась входная дверь. Отец Керли сошел с крыльца и поднял взгляд. – Спускайся и заходи в дом как положено, – произнес он ровно. Джимми сжал край водосточной трубы. – Но я уже залез... – дрожал его голос, выдавая волнение. – Входи через дверь. Три секунды тишины. Потом скрип железа – Джимми начал спускаться. С тех пор Джимми часто скрывался в их доме от гнева своего отца. Керли привык хорошо относится к людям, но отца Джима терпеть не мог. – Том! Эй, Том! Керли! – орал пьяный голос снаружи. Дверь дома неспешно открылась. – Что тебе нужно, Майкл? – Мой пацан опять к вам приперся?! – мужчина едва стоял на ногах – Позови его, он мне нужен! – Его здесь нет, – прозвучал спокойный ответ с порога – уходи. – Да врешь ты все, куда этот засранец еще мог пойти! – Это надо у тебя спрашивать, – его голос звучал холодно, а в глазах читалось презрение. – Майкл, – произнес он тверже, делая шаг вперед. – Грант сказал мне, что Джим повредил руку. – И что?! – мужчина пошатывался. – Пацаны вечно че-то ломают! Или…ты думаешь это я! Том медленно сжал кулаки, но голос сохранял ледяное спокойствие: – Если на нем появится хоть один синяк, хоть одно его слово, если он хоть один день пропустит школу. Я позвоню в соцопеку и тут же вместе с Хэнком приду к тебе на порог. – Да пошел ты нахер со своим другом шерифом! И соцопека?! – Майкл пьяно засмеялся – Ты серьезно, Том? И че они мне сделают?! Мы даже не в Центральном кластере штата! Они мне еще жопу поцелуют, что я приношу домой пожрать! Тут правда была за ним, соцслужбы работали спустя рукава. Но угроза Тома сработала: его дружба с шерифом Хэнком и без того приносила пьянице ворох проблем. Крики со стороны улицы стали чуть тише. – Думаешь в штате сейчас мало безработных и их спиногрызов? – все еще кричал он. – А все почему? Скажи спасибо тем пидорам, что заменили нас роботами. Действительно! – его словно осенило. – Зачем нам в космос! Зачем кускам мяса чинить корабли?! Том захлопнул дверь, отрезая пьяные вопли о политике. В гостиной царила тишина – Джим сидел на диване, прижимая поврежденную руку, Керли указывал на что-то в книге, пытаясь вызвать его улыбку. Том вздохнул, направляясь готовить ужин. Кажется, именно после того вечера Джим начал тревожно спрашивать Керли, где находится ближайший выход. Джимми начал искать пути отхода везде: в автобусе, в школе, в магазинах. – Грант, где выход? – этот вопрос стал повторяться слишком часто, но спустя год исчез так же резко, как появился. Сейчас Керли понимал: вопрос друга вовсе не исчез. Черт. Как он мог быть таким слепым? Запереть Джима в его личном кошмаре – это было хуже, чем предательство. Это было предательство, прикрытое заботой. Керли сжал порезы на руках, чувствуя, как вина разъедает его изнутри. Что еще он пропустил? Что еще не заметил? Голос Ани всплыл в памяти, как эхо: "Когда он с тобой... Было что-то странное?" – и его же собственный ответ: "Лет с шестнадцати… он мог пропадать" Что тогда случилось? После чего это началось? Кажется, Керли помнил. Тот день выдался дождливым и прохладным, хотя было лето. Обоим по шестнадцать. Они мчались по улице на одинаковых велосипедах – отец Керли подарил на прошлое рождество. Теперь они могли кататься вместе. Небо затягивали темно-сизые тучи. А они спешили доехать до дома быстрее, чем начнется дождь – не успели. Уже подъезжая к открытому гаражу, у велосипеда Керли со щелчком сорвало цепь. – Черт, – Керли спрыгнул с седла, хватая провисшую сталь. Джим уже заехал в гараж и молча смотрел, как дождь смывает масляные пятна с пальцев друга. Щелчок выключателя – свет лампы залил бетонный пол и инструменты на стене. Наконец Керли закатил велосипед внутрь. Джим встал вплотную позади него, собираясь посмотреть, как Керли устранит поломку. Керли резким движением поднял велосипед, переворачивая его колесами вверх – руль и сидение легли на бетонный пол. Его светлая футболка была холодной от дождя, ткань прилипла к плечам и лопаткам. Руки Керли напряглись, удерживая вес велосипеда. Под мокрой тканью четко обозначился рельеф уже окрепших юношеских мышц. Он присел на одно колено и уверенным движением ухватился за цепь, направляя ее на звездочки. Небольшая капля упала с волос на шею. Упала и медленно побежала по коже, закатываясь за воротник футболки. Наверное, она слилась с другими каплями и впиталась в ткань, которая льнула к молодой спине. Керли не замечал этого. А еще он не видел, как Джим бездвижно замер позади и неотрывно следил за каждым его движением. Следил за его руками, мышцами его спины, цветом его промокших волос. Грант не видел, что рука друга замерла в десятке сантиметров от его шеи и слегка дрожала. Дрожала от запретного желания прикоснуться, билась той мелкой дрожью, что бежит по спине от первых нот по-настоящему глубокой музыки. Момент рассеялся – звенья цепи встали на место. Джим резко отпрянул подальше, Керли поднялся, вытирая руки о джинсы, оставляя масляные полосы. – Что с тобой? Ты чего завис? – поинтересовался Керли. – Ничего, – бросил Джим в ответ. На следующий день Джим исчез. У своего отца тоже не появлялся. Вернулся к ним через неделю – рассеченная бровь, синяки на теле. Отец Керли уже хватался за куртку, когда Джим, перекрыв собой дверной проем, бросил: – На улице подрался. Пауза. Губы искривились в подобие улыбки. – Мой старик тут ни при чем. Спустя еще пару исчезновений Джим перестал называть его Грантом. С того момента Керли стал "Керли". К восемнадцати годам все как-то само улеглось. Они все так же проводили время вместе – сидели на крыше, курили украдкой, смеялись над тупыми шутками. Все как раньше. Только иногда взгляд Джима становился слишком пронзительным. Словно он пытался что-то запомнить. Или, наоборот, – забыть. Сидя в темноте капитан прокручивал в голове эти моменты снова и снова – побеги Джима и его возвращения. Но чем больше он думал, тем меньше понимал. Капитан поднялся с дивана, ощущая полное истощение – и моральное, и физическое. Он подошел к кровати, где спал Джим, чувствуя себя совершенно беспомощным. Не знал, что делать. Не знал, что сказать завтра. Не знал, как помочь. Он бессильно опустился на пол возле кровати, чувствуя, что часы тревожных раздумий вытянули из него все силы – еще пара минут, и сознание отключится. Керли прислонил голову к кровати, а рукой осторожно обхватил запястье Джима. Только чувствуя под пальцами его пульс – он мог успокоиться. Так он и сидел, слушая ровное дыхание друга, пока усталость не взяла свое.