Слишком молод, чтобы умереть

      Однажды утром Дазай просыпается и понятия не имеет, какой сегодня день. Для него это было бы не так уж необычно, учитывая его диссоциативные эпизоды и полное отсутствие интереса к дню недели, но, как бы он ни старался вспомнить, в голове у него пустота. Более того, глядя на тусклый потолок над головой, он с удивлением осознаёт, что не поимает, где находится.       На мгновение он впадает в панику. Что Мори дал мне на этот раз? Что я принял? Почему я не могу ничего вспомнить?       Ему следовало бы привыкнуть к таким дням: просыпаться, не помня, где он заснул и как туда попал. Такие дни были слишком часты, когда ему было пятнадцать. Он ненавидел их тогда и ненавидит сейчас.       Только когда он вскакивает с кровати, откидывает с себя одеяло и ставит обе ноги на прохладный пол, он приходит в себя.       Ах да. Он вздыхает, обхватив голову руками. Это уже третий раз за эту неделю.       Он проверяет телефон, чтобы узнать дату, и сердце замирает. Начало апреля. Но дата на экране запомнилась ему по одной очень важной причине: с той ночи на крыше прошёл целый год.       Прошёл год с тех пор, как он в последний раз пытался покончить с собой. Год, в течение которого Чуя учил его заботиться о себе, чувствовать свои эмоции и понимать, что значит просить о помощи.       Ни разу в жизни, с самой первой попытки самоубийства, он не обходился без них целых двенадцать месяцев подряд. При лучшем раскладе это случалось минимум один раз в месяц.       Он думает, что должен ликовать, но ничего не чувствует.       С тех пор, как несколько недель назад он начал принимать лекарства, прописанные ему терапевтом, он всё чаще испытывает оцепенение и дезориентацию. Он почти не помнит, что было в этом месяце, забывает о важных встречах и чаще, чем раньше, смотрит в пустоту.       Он не хочет убивать себя, поэтому думает, что это улучшение.       Иногда по ночам он чувствует, что суицидальные позывы возвращаются, но ему удаётся сдерживать их с меньшими усилиями, чем раньше. Или, может быть, он настолько измотан и ошеломлён, что просто забывает о желании умереть.       Он не знает, боится ли он этих таблеток или нет. Туман, застилающий его разум, должен был бы его пугать. Он почти ничего не чувствует, поэтому не чувствует грусти, но пустота пугающе близка к тому, что он чувствовал год назад, когда был на самом дне.       Нравится ли ему это онемение, потому что оно снимает перманентную боль, или он его боится, потому что это означает, что он снова вот-вот соскользнет?       Но к тому времени, как эта мысль приходит ему в голову, туман поглощает её, и она теряется для него. Ну что ж. Он не может бояться, если не чувствует, что должен бояться.       «Дазай, можно тебя на минутку?»       Он моргает. Когда я успел приехать в офис? «Конечно».       Йосано закрывает за собой дверь. «Как ты себя чувствуешь?»       Онемение. «Что ты имеешь в виду?»       «Лекарства?» — Йосано хмурится, на её лице отражается беспокойство. «Я же говорила тебе на прошлой неделе, чтобы ты зашел, помнишь?»       Нет, не помнит. «А, конечно. Я в порядке».       «Ты лжёшь, да?» — вздыхает она. «Мне нужно, чтобы ты был со мной честен. Если лекарства не помогают, это одно, но побочные эффекты могут усилить суицидальные наклонности — поэтому я и проверяю, как ты».       Это предупреждение немного приводит Дазая в чувство. Он не знал. Если бы знал, то, возможно, не начал бы их принимать. «Не уверен, что это возможно», — шутит он, чтобы разрядить обстановку, но шутка не срабатывает.       Она хмурится ещё сильнее, словно он её раздражает. «Я знаю, ты переживал из-за того, что станешь зависим от них. Но если тебе становится хуже...»       «Я не собираюсь убивать себя, обещаю».       «Это хорошо», — говорит Йосано, но её тон не соответствует словам, — «но я внимательно за тобой наблюдаю. Ты кажешься немного замкнутым — и это необычно, — поэтому я хотела убедиться, что у тебя нет никаких катастрофических побочных эффектов».       Дазай хмыкает. «Кажется, мне лучше, но сложно сказать. Всё как в тумане».       «Это тебя пугает?»       Нет. «Да». Он хмурится. «Может быть? Может, мне просто нужно больше времени».       «Дазай , прошло уже два месяца. Если они ещё не работают, то, думаю, и не заработают».       «Два месяца!?» Он не хотел говорить это вслух, но искренне не заметил. Куда делось время? Что он делал?       Провалы в памяти слишком напоминают о годе, который он потерял из-за опиоидов. Он чувствует, как его сердцебиение учащается помимо его воли.       «Всё как будто заледенело», — говорит он Йосано, но пытается убедить и себя. «Но это лучше, чем грустить».       «Неспособность прислушаться к своим чувствам — это не улучшение, — бормочет Йосано. — Возможно, вам понадобится другое лекарство».       Он напевает: «Может, бросить их?»       Йосано кивает. «Думаю, так будет лучше, по крайней мере, пока ты не купишь новые». Она что-то пишет на клочке бумаги и протягивает ему. «Передай это своему терапевту на следующем приёме, и она выпишет тебе новый рецепт».       Дазай берёт бумагу, пробегает по ней взглядом раз, другой. Слова кажутся ему бессмысленными. А стоит ли? «Ладно».       «Когда у вас следующая встреча?» — спрашивает Йосано, и ее голос звучит так, будто она разговаривает с малышом.       Туман в голове, должно быть, сильнее, чем он думал, потому что он ничего не помнит . Он вообще ходил на последний приём?       Он достаёт телефон, проверяет календарь и понимает, что пропустил. Упс. «Сегодня, вообще-то». Хорошо, что проверил, а то и эту бы пропустил.       «Хорошо. Передай ей это обязательно. Я напомню тебе перед уходом».       Он возвращается к столу, чувствуя головокружение. Осознание провалов в памяти лишь усиливает его нервозность, словно он теряет контроль. Он не может успокоить учащённый пульс, не может сосредоточиться, не может думать.       Новое лекарство не сделает хуже, правда?       Но предостережение Йосано застревает у него в голове, и он чувствует, как сердце снова начинает биться чаще. В конце концов, лекарства могут быть ядами в определённых концентрациях. Именно этого он и боялся.       Время до сеанса тянется мучительно долго.       

***

      Прошло несколько недель после начала приёма новых лекарств, и Дазай уже видит значительное улучшение. Туман в голове рассеялся, и он больше не боится просыпаться.       Хотя иногда ему приходится прятаться за маской, он всё больше привыкает осознанно выражать свои эмоции. Возможно, лекарства облегчают и это. И, как он и обещал Чуе, ему не приходится лгать… так часто.       Он начинает сам звать всех на обед, понимая, что хочет есть. Коллеги с радостью соглашаются, ведь это означает, что он ест чаще.       На киносеансах в комнате Танидзаки он рекомендует фильмы, которые не видел, но о которых слышал от Чуи. Даже самые слезливые и трогательные фильмы оставляют у него лёгкость на душе.       После работы он выходит на прогулки, наслаждаясь весенним солнцем на лице. Дожди больше не портят ему настроение; он с нетерпением ждёт их, особенно если прогноз погоды обещает молнию. Он обнаруживает, что наслаждается этими мрачными вечерами с тёплой кружкой чая, новой книгой и утеплённым одеялом.       Он покупает себе новую одежду, выбирая то, что привлекает взгляд, а не те безликие, скромные нейтральные цвета, которые позволяют ему вписаться в обстановку. Его больше не волнует, длинные ли у его рубашек рукава и обтягивают ли джинсы ноги. Он ощущает себя свободным. Лёгкая шопинг-терапия, как сказал бы Чуя.       В любом случае, темно-синий цвет намного лучше черного.       На терапии он становится более открытым к Такахаши. Каждый сеанс кажется успешным, открывая в нём что-то, о чём можно поразмышлять всю следующую неделю. Она даёт ему краткосрочные цели, которые помогают ему сосредоточиться на выживании.       «Я всё время спрашиваю людей», — а именно Чую, — «почему их это волнует», — говорит он ей однажды. «Я никогда не получаю прямого ответа. Я понимаю, почему Вы это делаете. Вам платят за то, чтобы Вы меня терпели».       Она хмурится. «Вы действительно так думаете? Может многие люди в глубине души добрые и искренне желают Вам добра».       Дазай на самом деле не понимает этого, но слышать приятно.       Он чаще общается с Чуей. Он реже проводит вечера в одиночестве в своей тихой квартире, предпочитая приглашать Чую к себе. Они также часто выходят куда-нибудь, посещая новые рестораны, книжные магазины, парки и кафе.       Он так хорошо проводит остаток апреля, наслаждаясь успешным годом, не пытаясь покончить с собой и выполняя свои обещания, что встречает начало мая, полагая, что он будет таким же приятным.       Чуя возвращается с миссии, которая вынудила его покинуть префектуру, поэтому они с Дадзаем идут в новый рыбный ресторан, чтобы отпраздновать его успех и пообщаться. На тротуарах полно народу, в основном семей.       «Чёрт», — ругается себе под нос Чуя, едва избежав столкновения с толпой девочек-подростков. «Я забыл, что сегодня Золотая неделя. В ресторане будет битком».       Он прав. Когда они приходят в ресторан, у входа их ждёт большая очередь.       Когда они подошли, их заметила взволнованная официантка. «А, вас двое?»       «Да, только мы», — подтверждает Дазай с теплой улыбкой.       Официантка с явным облегчением улыбнулась в ответ. «Отлично! У нас остался один маленький столик, можете пройти со мной».       Чуя смотрит на Дазая, ухмыляясь. «Как мило, мы можем пройти без очереди».       Она ведёт их к столику в тускло освещённой задней комнате. Эта часть занавешена плотными бархатными шторами, и на каждом столике горят чайные свечи. Это определённо создаёт у Дадзая ощущение гораздо более дорогого ресторана, возможно, где подают дорогую итальянскую или французскую еду.       Ему стоит подумать об этом. Чуя, по его мнению, был бы рад приятному традиционному французскому ужину.       «Хотите что-нибудь выпить прямо сейчас?» — спрашивает официантка, подавая им меню.       Чуя быстро просматривает выбор вин, глаза его загораются. «Бутылка Шато Марго Каберне Совиньон».       «Конечно», — она уходит, не приняв заказ Дазая на напиток.       Он надулся. «Эй, я тоже хотел заказать выпивку!»       «Держу пари, она думает, что это на двоих», — смеётся Чуя. «Жаль, что ты не ценишь хорошее вино».       Дазай высовывает язык, а Чуя фыркает, прежде чем вернуться к своему меню.       Вскоре возвращается официантка с бутылкой вина, и, конечно же, приносит два бокала. Она наливает вино в оба, и как только она отворачивается, Дазай ставит свой бокал на сторону стола Чуи.       Еда великолепна, сытна и пикантна, с идеальным сочетанием текстур. Судя по выражению лица Чуи, когда он опустошает бутылку, напиток тоже должно быть превосходный.       Поскольку в ресторане очень многолюдно, они довольно долго сидят после еды, болтая о миссии Чуи и неделе Дазая. Их не смущает медленное обслуживание, ведь атмосфера приятная и умиротворяющая. Но когда приходит время платить, официантка приносит им один чек и убегает к другому столику, прежде чем Чуя успевает её поправить.       «Ну ладно», — бормочет он себе под нос, но его щеки заливает румянец, и Дазай не думает, что это из-за алкоголя.       «Что такое?»       «Ничего».       Дазай не уверен, но оставляет эту тему. В конце концов, он не хочет делить счёт: ужин был недёшев, а сколько Чуя потратил только на бутылку вина, сказать невозможно.       Они расплачиваются и уходят, а официантка за их спиной приветливо кричит: «Приятного вечера!». Дазай машет ей рукой в ​​знак прощания, но Чуя странно молчит, пока они идут домой.       «Что-то не так», — замечает Дазай. «Ты молчишь. Ты никогда не молчишь, особенно после того, как выпьешь».       «Это глупо, — отмахивается Чуя. — Я просто слишком много думаю».       «Чиби может думать? Я не знал, что это возможно».       «Заткнись!» Но даже его ответ звучит более категорично, чем обычно.       Дазай кусает губу. «Если ты не хочешь об этом говорить, пожалуйста, но…»       «Как думаешь, она подумала, что это свидание?»       Резкая фраза Чуи застаёт Дазая врасплох, и он сбивается с шага. «Что?»       «Официантка, — объясняет Чуя. — Она предполагала, что мы разделим вино и счёт, и я знаю, что она видела, как мы таскаем друг у друга еду, так что, как думаешь…»       Он замолкает, но Дазай видит, как он связал всё воедино. «Если тебе от этого станет легче, держу пари, она не раздумывала, ведь там было так многолюдно».       Чуя вздыхает: «Да, ты, наверное, прав».       Но теперь, когда он запустил мозгового червя в голову Дазая, тот не может перестать думать об этом. Он сохраняет самообладание достаточно долго, пока они не расходятся, но как только Чуя исчезает из виду, Дазай чувствует, как его пульс учащается.       Почему Чуя был таким разочарованным? Хотел ли он, чтобы официантка подумала, что это свидание?       Хотел ли он, чтобы это было свидание?       Эта мысль глупа, и Дазай быстро отбрасывает её. Конечно, Чуя так не считает. Он определённо не думает о Дазае в таком ключе.       Но Дазай чувствует, как сжимается сердце, и ему кажется, что он, возможно, слишком глубоко зарылся в то, где лучше бы не копать. Почему так больно думать, что Чуя не хотел бы, чтобы это было свидание?       Хотел ли Дазай, чтобы это было свидание?       Дазай никогда раньше не был на свиданиях, но думает, что это было бы очень похоже на то, что они только что сделали с Чуей, только с романтическими намерениями. И хотя у Дазая нет романтических намерений по отношению к Чуе…       Правда ведь?       Почему же у него щемит сердце от этой мысли? Почему он не может выбросить эту мысль из головы?       Что значит хотеть? Дазай никогда ничего не хотел, кроме смерти, конечно. Но это чувство совершенно иное.       Он всегда улыбается, когда видит, что ему написал Чуя. Напряжение в груди спадает всякий раз, когда он проводит время с Чуей. Ему нравится, что Чуя никогда ничего от него не скрывает — не то чтобы он смог, даже если бы попытался, — но это даёт ему ощущение, будто он посвящён в нечто, чего больше никто не знает. Как будто он особенный, и не в том ужасающем смысле, в каком Мори говорил, что он особенный.       Даже в подростковом возрасте Дазай всегда считал Чую интересным персонажем. Он удивлял, доказывая, что Дазай ошибается, на каждом шагу, взрываясь бурей эмоций, за которой Дазай с восторгом наблюдал, словно за фейерверком. Чуя очень, очень человечен, пожалуй, это единственное хорошее, что было в мафии.       Но Дазай знает, что в пятнадцать лет он не понимал эмоции так, как сейчас, и совершил ошибку.       Дазай хотел быть похожим на него, чувствовать то же, что и Чуя, уничтожать врагов, не пошевелив и пальцем, обладать ценностями, моралью и волей к жизни. Чуя был всем, чем Дазай не был, поэтому они стали идеальными партнерами. Поэтому Дазай годами держал его рядом — как свою собаку, несмотря на то, как он сейчас пытается убедить себя в обратном, — пытаясь разобраться в своих чувствах, но так и не смог этого сделать, прежде чем сбежал.       Чуя стал первым человеком его возраста, которого он повстречал, кем-то, кто мог быть рядом с ним на равных. Чуя был его первым другом, хотя Дазай и не называл его так ещё несколько месяцев назад, так что, наверняка, эти чувства, переполняющие его грудь, – всего лишь дружеские, верно? Это совершенно нормальные чувства, пытается убедить он себя. Да, Дазаю всегда нравилось, что он рядом как друг.       Но его рука дрожит, когда он пытается вставить ключ в замок своей двери, и он понимает, что, возможно, пришел к ужасающему выводу.       Возможно, Чуя ему действительно нравится. Больше, чем друг.       Это впервые.       Дверь за ним тихонько закрывается, и он съезжает по ней вниз, пока не садится на пол своей квартиры. Он кладёт лоб на колени, а мысли несутся со скоростью света в минуту.       Сколько «первых» он пропустил просто потому, что не знал, что их нужно праздновать? Первый день в школе, первая работа, первый переезд, первое свидание, первый поцелуй…       Первая любовь?       Была ли у него уже первая любовь? Откуда ему знать? Он предполагает, что должен знать, а это значит, что, вероятно, у него её не было, но разве не каждый проходит через это к его возрасту?       Конечно, когда он вообще считал себя частью «всех»?       Он уже слышал, что люди созданы для любви, так что если он не способен на это, значит ли это, что он не человек? Или же он не может чувствовать любовь, потому что он не человек?       Он неоднократно пытался отогнать эти тревоги, но они всегда возвращались каждую ночь.       Чуя ни за что не будет чувствовать то же самое. Как он может чувствовать что-то, если Дазай даже не человек? Никто не может любить демона. Это невозможно. Чуя должен его ненавидеть, но по какой-то непостижимой причине не ненавидит. Но он сам сказал на крыше, что единственная причина, по которой он здесь, — это сохранить Дазаю жизнь. Это не может быть любовью.       В ресторане он был красный от гнева. Он был зол на официантку за её ошибку, да и почему бы и нет? Из-за её халатности ему пришлось заплатить за ужин Дазая. Счёт был огромным. Потом ему стало противно, что она приняла это за свидание, и поэтому он не хотел об этом говорить.       Это единственное объяснение, которое имеет смысл.       Но уязвимая и болезненная часть Дазая думает после того, как он наконец организует свои мысли в связный порядок, игнорируя то, как у него падает живот, разве это неправильно с моей стороны хотеть?       Он мрачно смеётся про себя, чувствуя ком в горле. Какая глупость. Конечно, это неправильно.       Сказанное Чуей несколько месяцев назад застряло в памяти Дазая: «Тебе не нужно заслуживать чужую любовь, ты и так её получаешь». Но он не может выбрать те моменты в этом разговоре, которые доставляют ему удовольствие, как бы ему этого ни хотелось. Чуя был расстроен, и не без оснований.       Он не заслуживает отношений с Чуей. Дазай — чёрная дыра, поглощающая весь свет и тепло вокруг. Чуя не заслуживает того, чтобы его поглотила эта тьма, не должен терпеть тяготы жизни с кем-то, кто не способен чувствовать так же сильно и страстно, как он.       Как он мог заслужить такое счастье после того, как бросил Чую, даже не попрощавшись?       Он старается не думать о той ночи: о том, как он хотел рассказать Чуе, каким сломленным и оцепеневшим он был из-за смерти Оды, а позже, как он был счастлив, что мог чувствовать что-то, кроме пустоты, даже когда горе поглощало его, и как он разрушил единственные оставшиеся у него дружеские отношения с кем-то.       Дазай испытывает отвращение к себе. Как он вообще мог думать, что когда-то любил Чую, если тот был ему не более чем удобным инструментом? Разве он когда-либо считал Чую своим другом до прошлого апреля?       Конечно нет. Он всегда был склонен к саморазрушению, и на этот раз ему пришлось окутать своей тоской кого-то другого.       Сможет ли он когда-нибудь полюбить Чую в будущем? Его сердце сжимается, когда разум решает, что ответ — «нет». Он всё ещё недостаточно человечен для чего-то вроде любви.       Эти чувства не могут быть любовью. Он просто обманывает себя, пытаясь притвориться хорошим парнем, хотя на самом деле чувствует лишь вину и сожаление. Они едва ли друзья, так как же его чувства могли так быстро развиться? Это невозможно.       Если только он не был влюблен в Чую уже много лет и только сейчас это осознал.       Или, может быть, его сердце настолько пусто и темно, что он не способен ни на что, кроме как играть с чувствами других, пока неизбежно умирает в одиночестве.       Ни одна из этих мыслей не заставляет его чувствовать себя лучше.       Он знает, что больше не стоит сдерживать эмоции, что это вредно. И в последнее время ему удаётся давать им возможность чувствовать, а не подавлять их. Но эта… эта делает больно.       Поэтому он запихивает это в тёмные глубины своего сердца и убеждает себя, что всё в порядке. Сон приходит с трудом, но всё же приходит, и, проснувшись, он почти забыл о своём внутреннем конфликте прошлой ночи.       Почти.       

***

      Позже новые лекарства дают ему всплеск мотивации взять себя в руки. Он знает, что Йосано всё ещё наблюдает за ним, поэтому ему нужно показать ей, что он старается, что ему становится лучше.       Он встаёт с кровати, измученный. Недели приёма не подходящих лекарств и последние дни, когда мучительные мысли не давали ему спать, лишили его возможности полноценно отдохнуть, и это до сих пор ощущается в напряжении мышц. Поэтому он потягивается и идёт в ванную, чтобы подготовиться к новому дню.       Мешки под глазами у него тяжелые и темные, поэтому он пытается проснуться, умывшись водой.       Умывание ведь важно, правда? Он всегда считал, что уход за кожей — пустая трата времени и денег, но Чуя так настойчиво повторял ему это, когда им было по шестнадцать, что это запечатлелось у него в голове.       Он всё ещё слышит тоненький голосок Чуи, кричащего, что Дазай не заслуживает идеальной кожи. От воспоминаний к горлу подступает лёгкий смешок.       Вода приятно ощущается на воспаленных веках, поэтому он продолжает тереть их, пока боль не проходит. Пальцы шершавые, вода обжигает, но он не может остановиться. Когда он наконец снова открывает глаза, ему требуется несколько секунд, чтобы смыть чёрные точки, а кожа становится ярко-красной.       Ой, может, он переборщил.       К сожалению, хотя его тело чувствует себя немного бодрее, мозг всё ещё отстаёт. Он ругается. После многих лет бессонной ночи в мафии, после всего нескольких месяцев полноценного отдыха, он теперь чувствует последствия недосыпа?       Он забегает в кафе «Узумаки» за большой чашкой кофе с собой, прежде чем отправиться в офис. Это помогает ему взбодриться примерно на час, но к середине утра он уже валится с ног, поэтому покупает ещё одну чашку.       Затем, за обедом, он выпивает ещё одну чашку кофе. И ещё одну в середине дня.       Йосано, как и обещала, наблюдает за ним весь день. С каждой новой чашкой кофе её губы всё больше кривятся. «Дазай …»       «Я в порядке», — говорит он ей, допивая четвёртую большую чашку. «Просто не выспался сегодня».       Она фыркнула на него: «Это на тебя не похоже».       Он пожимает плечами. Он знает, что это вредно, но ничего страшного. «Это только сегодня», — говорит он себе.       Но он делает это снова на следующий день и ещё через день. Он ест два раза в день, но выбранные им продукты полны сахара и масел.       Он ест и пьёт, но какой ценой? Можно ли считать это заботой о себе, даже если он ест нездоровую пищу?       Лучше ли есть нездоровую пищу, чем не есть вообще?       Для него это становится рутиной: он просыпается, трёт лицо до боли и старается потом не разбить зеркало, покупает на две чашки кофе больше, чем ему реально положено, и ест всякую вредную еду, когда проголодается. Он не уверен, стоит ли им гордиться.       Но всякий раз, когда Йосано смотрит на него с беспокойством, всякий раз, когда Чуя спрашивает его, ел ли он сегодня, всякий раз, когда он смотрит в зеркало и видит, что его кожа покрывается жирными пятнами, его охватывает чувство вины.       За что мне чувствовать себя виноватым? Он не понимает. Я пытаюсь заботиться о себе. Это должно быть хорошо, правда?       Он выходит на вечерние прогулки и ловит себя на мысли, что покупает множество вещей, которые ему совершенно не нужны, не только новые книги и одежду. Красивые стеклянные украшения, искусственные растения, декоративные подушки… Когда он видит их в витринах, его тянет купить, но понимает, что это пустая трата денег.       Они дорогие, но ничего. Он может себе это позволить.       Он не счастлив, но доволен, и это больше, чем он мог бы сказать о себе в любой момент своей жизни. Но он не уверен, что заслуживает этого.       Его мозг подсказывает ему, что что-то не так, но он не слушает. Если он хочет стать лучше, нужно стараться. И никто не может сказать, что он не старается.       «Это забота о себе», — говорит он себе. Так почему же ему кажется, что всё вокруг него вот-вот рухнет?       Почему это так сложно?       «Не нужно себя заставлять, — сказал ему однажды Такахаши. — Заставлять — значит выгореть».       «Месяц назад у меня всё было хорошо, — говорит он удручённо. — Не понимаю, что изменилось. Я ничего не делаю по-другому».       «Вы чувствуете давление со стороны кого-то или чего-то?» — спрашивает она. «Исцеление займёт время, поэтому важно быть терпеливым к себе».       Дазай хмурится. «Я думал, лекарства помогут».       «Да, они помогают. Думаю, вы уже видите, как они Вам помогают. Но они не будут делать всё за Вас».       «Тогда что мне делать? Просто ждать, пока что-то изменится?»       Лицо Такахаши становится печальным. «Иногда, когда мы застреваем в одних и тех же шаблонах мышления и привычках, нам нужен катализатор для перемен. Это может быть что-то совсем незначительное, например, пойти на работу другим путём или попробовать новый напиток в кафе, просто чтобы вырвать мозг из мышечной памяти. Что бы это ни было, как только вы это заметите, хватайтесь за это. Возможно, это не сработает, но просто попытка — это уже шаг вперёд». Она делает глубокий вдох. «Но если Вы не попытаетесь что-то сделать, ничего не получится. Используйте возможности, которые появляются сами собой».       Дазай покидает сеанс, чувствуя себя хуже, чем за весь месяц.       По дороге домой после встречи он заходит в книжный магазин, чтобы поднять себе настроение. На его полке, возможно, уже лежит одиннадцать непрочитанных книг, но что значит ещё одна-две?       Он возвращается в квартиру и раскладывает новые среди тех книг, которые он еще не прочёл. Он рассеянно просматривает корешки, читая названия, и их краткое содержание сливается воедино.       Теперь ему предстоит прочитать тринадцать книг, и во всех них главный герой умирает. Он хмурится: странное совпадение.       Если только это не совпадение. Он, конечно, не осознавал этого, когда покупал их, но его сердце щемит, почти как от утешения, когда он читает аннотации на задних обложках.       Почему тяжесть в груди кажется ему приятной? Почему он хочет испытывать эту боль и печаль, если ненавидит боль?       Хочет ли он грустить? Зачем ему это?       Что значит хотеть?       Это почти как облегчение, когда он чувствует душевную боль, читая эти романы. Это как та боль, которая помогает ему не сбиться с пути, когда голова туманна, а в груди пустота, та боль, которую он ищет, когда ничего не чувствует, чтобы напомнить себе, что он может что-то чувствовать.       Эмоциональный, не физический, но все равно тот же.       Он называл своё поведение «заботой о себе», но теперь он знает, что это неправда. Что бы он себе ни говорил, оно всё равно разрушительно — совсем не то, к чему он привык, употребляя наркотики, алкоголь и причиняя себе вред, но оно ему точно не помогает.       Ему не нужно заслуживать право чувствовать себя подавленным, но по какой-то причине он именно это и делает.       Ах, он чувствует, что у него начинает болеть голова. Может, он сегодня ляжет спать пораньше, чтобы завтра утром ему не пришлось пить так много кофе.              Неделю спустя Дазай заходит в ванную и обнаруживает, что у него закончились бинты.       Обычно он просто зашёл бы в магазин и скупил бы всё, что там было. Но сегодня что-то заставило его остановиться.       Он не уверен, почему эта мысль пришла ему в голову, но на мгновение он задумался о возможности не носить их.       В Иокогаме уже середина весны, но температура всё ещё достаточно низкая, чтобы носить одежду с длинными рукавами. Ему не нужны бинты, чтобы скрыть шрамы.       Было бы странно просто… обойтись без них сегодня?       Он смотрит на свои голые предплечья, проводя по ним кончиком пальца. Рубцы напоминают о тёмных временах, и его охватывает знакомое чувство вины.       Голос терапевта ругает его: «Иногда, когда мы застреваем в одних и тех же шаблонах мышления и привычках, нам нужен катализатор для перемен».       Он решительно отрывает взгляд от своих рук и выходит из ванной. Он всегда может уйти с работы, чтобы купить новый рулон, если ему станет слишком некомфортно.       Он натягивает водолазку через голову, слегка морщась от фактуры трикотажной ткани на шее и предплечьях. Это незнакомое ощущение; он ревностно носил бинты с двенадцати лет, почти полжизни.       Он может это сделать. В прошлом он делал гораздо более сложные вещи. Это — ничто.       Но когда он выходит на улицу и ветерок проникает ему под рукава, он думает, что, возможно, совершил ошибку. Хотя идти до офиса всего несколько минут, он ловит себя на мысли, что слишком долго обдумывает решение.       Когда он поднимает руки, рукава сползают. Ненамного, но достаточно, чтобы обнажить некоторые шрамы.       А если он начнёт чесать запястья? Тогда все заметят, что на нём нет бинтов, и его обязательно спросят об этом. Если ему сегодня придется идти на дело, есть вероятность, что он может получить травму, или у него может порваться рубашка, или...       Он трясёт головой, чтобы прогнать мысли. Нет смысла обдумывать варианты. И он уже добрался до офиса.       Он делает глубокий вдох, чтобы успокоить свой бешеный разум, полный решимости вести себя как можно более нормально. Почему он так нервничает? Ведь коллеги уже знают или, по крайней мере, подозревают, что у него под бинтами.       Тем не менее, поворачивая дверную ручку двери кабинета, он старается опустить рукава еще ниже.       «Доброе утро всем!» — кричит он, входя, стараясь, как всегда, изобразить жизнерадостность.       Он получает несколько ответов, но никто не поднимает глаз при его появлении. Он слегка выдыхает с облегчением. Шаг первый, завершён.       Но теперь, когда он принимает каждое решение с застенчивостью, он словно забыл, как вести себя нормально. Если он сразу же окунётся в работу, разве Куникида не обратит на него больше внимания и не станет его критиковать? А если нет, то он остаётся открытым для разговоров, чтобы люди могли с ним пообщаться, подойти поближе, увидеть его руки…       Прекрати. Возьми себя в руки.       До того, как началось это «эмоциональное путешествие», у него никогда не было проблем с регуляцией мыслей и эмоций. Он думал, что, если научится лучше с ними прислушиваться , это поможет, но… что бы это ни было. Почему он так паникует?       Он вздыхает, садится за стол и открывает ноутбук. Может быть, работа отвлечет его настолько, что он перестанет слишком много думать.       Примерно час ему удаётся не думать о своём решении. Успех даёт ему проблеск надежды, что он сможет прожить этот день, не привлекая внимания и не вызывая вопросов.       Затем рано встающие решают сделать перерыв на кофе.       «Хочешь присоединиться к нам, Дазай?» — предлагает Куникида.       Дазай искренне улыбается. На душе становится легко от мысли, что его включат, даже если он не хочет идти. Социальное взаимодействие только увеличивает шансы быть обнаруженным. «Я не хочу, но спасибо!»       Куникида кивает, и вскоре он остаётся в кабинете один, с Ранпо. Наконец, сбежав от слежки, Дазай решает заняться бумажной работой, но как только он достаёт ручку, Йосано открывает дверь в лазарет.       «Дазай, можно тебя на минутку?» — любезно предлагает она, но Дазай замечает, как она переводит взгляд на Ранпо, и у него падает сердце. Его поймали.       «Конечно», — выдавливает он из себя фальшивую улыбку.       Он стоит, прижав руки к бокам. Если он их спрячет, Йосано заметит, если ещё не заметила.       Он думает, уже не в первый раз за сегодня, что ему просто нужно было купить побольше бинтов. Глупо было думать, что он сможет это сделать. Он слишком труслив.       Гораздо легче надеть маску, если он уже скрывает всю свою неуверенность.       Он заходит в лазарет, и Йосано закрывает за ним дверь. Ему не нравится, к чему всё идёт.       Видимо, она видит настороженность в его глазах, потому что спешит его успокоить: «Обещаю, врачебная тайна, что ничто не покинет эту комнату. Но я хотела убедиться, что с вами всё в порядке».       Дазай вопросительно смотрит на нее, и она фыркает.       «Мне нужно объяснить?» Она показывает жестом, как он держит руки слегка за спиной.       Дазай со вздохом смягчается. «У меня сегодня утром закончились бинты. Я мог бы купить ещё, но… решил попробовать обойтись без них». Он смеётся. «Кажется, я уже жалею об этом».       Выражение лица Йосано не менялось. «Почему ты решил обойтись без них»       Дазай сопротивляется желанию отвести взгляд. Он… смущён? «Я надеялся, что это будет… ну, не знаю… прогрессом?»       «Чтобы улучшить своё психическое здоровье?» — уточняет Йосано, и Дазай кивает. «Твой психотерапевт посоветовал тебе это попробовать?»       Дазай хмыкает. «Она сказала, что я могу поискать „катализаторы перемен“, и сегодня утром я решил попробовать. Раньше я был уверен, но теперь…» Он замолкает, но Йосано кивает в знак понимания.       «Я горжусь тобой за попытку», — говорит она ему с улыбкой. Дазай чувствует, как его тревога немного утихает. «Это хорошая идея, честно говоря. Но ты всё ещё чувствуешь себя неловко».       «Немного», — соглашается Дазай . «Не знаю, почему я боюсь, что другие узнают. Не то чтобы они, скорее всего, уже не знали».       «Это понятно. Многих людей волнует, что о них думают окружающие, сознательно или подсознательно».       «Это кажется глупым».       Йосано улыбается, словно соглашаясь. «Возможно, но только ты можешь себе это сказать. И только ты можешь принять решение продолжать так думать. Хочешь продолжить попытки завтра или на следующей неделе?»       Дазай на мгновение задумался. Йосано уже узнал, а значит, и Ранпо, вероятно, тоже. Это на два человека больше, чем он надеялся, но теперь, когда он здесь, это уже не кажется таким ошеломляющим. Может быть, у него получится .       Он полон решимости. «Да».       Йосано кивает. «Что тебя больше всего беспокоит и как я могу помочь тебе справиться с этим?»       Как всегда, сразу к делу. Дазай знал, что она ему нравится не просто так, несмотря на всю её врачебную привычку. «Я знаю, что главное — перестать их прятать, но каждый раз, когда я их вижу, я вспоминаю».       Ему не нужно объяснять дальше. Йосано понимает. «Это, как ты сказал, катализатор перемен. Ты это сделал, и это прекрасно. Хотя я не думаю, что это обязательно означает, что их нужно держать на виду».       Дазай нахмурился: «И чем же это поможет?»       «Ты уже однажды проделал сложную часть, так что если придётся делать это снова, будет проще». Йосано разворачивается и начинает рыться в верхнем ящике стола. Она быстро находит то, что ищет, и протягивает Дазаю. «Я немного бледнее тебя, но, учитывая, что твои руки не так часто загорают, это может быть неплохой вариант».       Он берёт предложенный флакон, недоумевая, пока не прочитает этикетку. «Консилер?»       «Он не идеален, но неплохо скрывает шрамы. Если хотите, я помогу вам его нанести».       Её предложение – это всего лишь предложение. Но Дазай колеблется. Ему уже неловко выставлять свои шрамы напоказ, а позволить кому-то другому их коснуться – уже слишком. Но прежде чем он успевает принять осознанное решение, он протягивает ей маленький баллончик.       Йосано — врач. И пусть Дазай не очень любит врачей, он, по крайней мере, может быть уверен, что она не осудит его и не причинит ему ещё больше вреда. Она, конечно, видела и похуже.       И она не Мори.       Она выдавливает спрей на внутреннюю сторону его запястья, разглаживая его кончиками пальцев. Дазай уже давно научился не морщиться, но у него болят предплечья, и он не любит, когда его трогают. Но пока она растушевывает макияж, Дазай видит, как шрамы почти полностью исчезают. Единственный признак того, что они есть, — небольшая выпуклость под консилером.       «Ух ты», — говорит он. Йосано смеётся.       «Если хочешь, я могу помочь тебе подобрать цвет, который тебе больше подходит», — пожимает она плечами. «Это может быть подходящей альтернативой повязкам, если ты всё же хочешь их скрыть».       Дазай автоматически кивает, поворачивая запястье на свету и в тени, чтобы рассмотреть покрытие. «Хотя я всё ещё не понимаю, как это мне поможет, если цель — перестать их прятать».       «Позволь спросить », — мягко говорит Йосано. «Ты скрываешь шрамы, потому что не хочешь их видеть, или потому что не хочешь, чтобы их увидел кто-то ещё ?»       «Все вместе?» — Йосано смотрит на него. «Наверное, не хочу их видеть». Трудно признаться, и это противоречит всем его тревогам этим утром, но это правда.       «Ты и так знаешь, что они там есть, так зачем же их скрывать?»       Дазай обдумывает вопрос. «Это часть моей маски», — наконец решает он. «Без бинтов я чувствую себя собой. Но я больше не хочу быть тем собой ».       «Так ты думаешь, что макияж поможет тебе меньше чувствовать себя собой?» — спрашивает Йосано.       «Ага», — понимает Дазай. «Да, думаю, да». Макияж — это лишь небольшой способ дистанцироваться от тех частей себя, которые он хочет оставить позади, но он может сработать. И, как сказала Йосано ранее, если он захочет перестать краситься, он уже сделал самое сложное.       «Итак…» — снова спрашивает Йосано. Дазай недоумённо приподнимает бровь, и она лукаво ухмыляется. «Хочешь пройтись по магазинам?»       Её волнение вызывает у Дазая искренний смех. «Знаешь что? Конечно».       Они выходят, прощаясь с Ранпо. Идти до магазина теперь приятно, ведь солнце уже несколько часов светит высоко и согревает воздух.       В магазине Дазай без колебаний закатывает рукав, чтобы протестировать разные средства и оттенки. Он уже чувствует себя гораздо комфортнее, хотя ещё ничего не купил.       Йосано находит идеальный оттенок, подходящий Дазаю, и когда они направляются к кассе, Дазай замечает тонкую черную ручку, которая привлекает его внимание.       Йосано, как всегда любопытная, заглядывает ему через плечо. «Подводка для глаз? О, тебе обязательно стоит её купить! Она была бы тебе к лицу».       Дазай улыбается про себя и решает: «Почему бы и нет?»       Он оплачивает покупки, и Йосано помогает ему нанести консилер по дороге обратно в офис. Он восхищается тем, как хорошо он подходит к цвету его кожи, особенно в ярком полуденном солнце. Он почти гордится этим чувством, хотя никогда не что сможет что-то такое ощутить по отношению к своей коже.       Возможно, это была хорошая идея.       Йосано замечает, как он мягко улыбается, и смеется, сама широко улыбаясь.       К тому времени, как они возвращаются в офис, остальные снова усердно работают. Йосано игриво подталкивает Дазая локтем, когда они входят в дверь, и тот понимает её намерения. Я прикрою тебя, что бы ни случилось.       Всегда проницательный, Ацуши сразу замечает: «Дазай-сан! Вы без бинтов!» Кёка легонько бьёт его по голове. «Ой, я… простите! Я не хотел…»       Дазай смеётся. «Всё в порядке, Ацуши-кун. Я хотел бы перестать их носить». Он встречается взглядом с Йосано и благодарно улыбается. «Я подумал, что пора что-то менять, понимаешь?»       Все согласны, и Дазай чувствует себя гораздо легче, чем сегодня утром. Ему стоит рассказать своему психотерапевту об этом дне, когда он в следующий раз её увидит.       В течение следующих нескольких недель он начинает чередовать макияж с привычными повязками. Остальные это никак не комментируют, за что он им безмерно благодарен. Однако медленно, но верно, по мере приближения лета и повышения температуры, он всё чаще начинает выбирать консилер вместо повязок.       Это прогресс.       

***

      Дазай осматривает квартиру и замечает, какой там беспорядок. Он даже не помнит, как и почему довёл всё до такого состояния.       Раньше, когда он замыкался в себе и чувствовал, как его охватывает пустота, он позволял своей комнате превратиться в настоящий кошмар. Грязная одежда и немытая посуда накапливались неделями — а то и дольше, потому что, если честно, он не всегда ел и менял одежду каждый день. Грязь и пыль оседали на всех поверхностях, кроме кровати, а спертый воздух и мусор привлекали насекомых.       Лишь когда Дазай перестал выносить запах гниющей еды и ощущение трёхдневной одежды на коже, он наконец очнулся и начал убирать всё в безумном, омрачённом пустотой безумии. И каждый раз он говорил себе, что больше никогда не допустит, чтобы всё стало так плохо, но через несколько месяцев снова оказывался в той же ситуации.       Однако на этот раз причиной беспорядка стала не его депрессия. На самом деле, всё совсем наоборот.       Стол завален квитанциями и корешками билетов. Книги сложены стопками по всему полу, везде, где можно дотянуться рукой с кровати или дивана. Полка в ванной завалена несколькими пакетами с новой одеждой, туалетными принадлежностями и косметикой. На прошлой неделе он решил начать собирать пазл, но ему некуда было его ставить, поэтому он разместился на полу; пазл всё ещё в углу, наполовину собранный.       Он проделал долгий путь от своего жалкого грузового контейнера, но от этого беспорядка ему хочется рвать на себе волосы. К сожалению, на этот раз у него нет оправданий тому, что он довёл всё до такого состояния. Возможно, он просто ленив, как всегда говорит Куникида.       Кстати о Куникиде: Дазай слышит стук в дверь и понимает, что это, должно быть, его коллега принёс ещё продукты. Он очень хочет, чтобы Куникида перестал это делать, потому что ему неловко, когда он не доедает еду до того, как она испортится.       «Дазай ?» — входит Куникида, не дождавшись ответа. — «Что ты делаешь?»       Дазай оглядывается по сторонам, стоя в единственном месте в гостиной, где на полу ничего не лежит. «Уборка».       Куникида фыркает, ставя пакеты с продуктами на кухонный стол. Несколько вещей с грохотом падают на пол. «Похоже, ты не очень хорошо справляешься».       «Знаю», — стонет Дазай. «Даже не знаю, с чего начать».       «Хотите, я возьму мусорный мешок?»       «Нет! Я не хочу ничего выбрасывать, мне просто некуда это девать».       Куникида подходит к нему, стараясь ни на что не наступить. «Тебе некуда положить вещи, потому что у тебя слишком много вещей».       Вместо того чтобы возразить, Дазай высовывает язык.       Когда Куникида подходит к столу с квитанциями и корешками билетов, он напевает: «Может, заведёшь альбом, чтобы всё это хранить?»       «Альбом?» — Дазай наклоняет голову. «Что это?»       «Что это…» Куникида обрывает себя со вздохом. «Неважно. Это книга, в которую можно вставлять фотографии и памятные вещи. Некоторые делают это в качестве художественного хобби. Можно сделать для каждого из них отдельную страницу», — он берёт несколько билетов.       «А, звучит круто!» — ухмыляется Дазай. «Покажешь?»       Куникида выглядит удивлённым. «Думаю, я смогу. Хотя это тебе не поможет со всеми этими книгами. Может, тебе стоит купить книжную полку».       Дазай моргает, глядя на него. «У меня есть одна. Вон там». Он указывает на книжную полку в углу, но она завалена пакетами с покупками, стеклянными украшениями и разными подарками, которые он получил от Чуи и Агентства за последний год.       «Тогда почему там нет твоих книг?»       «Глупый Куникида-кун», — смеётся Дазай, видя, как у Куникиды дёргается глаз. «Я не могу дотянуться до книг с дивана, если они на полке!»       Куникида стонет, но на следующий день возвращается с чистым альбомом и принадлежностями для рукоделия. Он приносит ножницы, скотч, наклейки, акварельные краски, кисти и ручки разных цветов.       Дазай ошеломлён.       Но Куникида на этот раз проявил к нему удивительное терпение. Дазай не очень хороший художник — в детстве у него не было возможности проявить творческие способности, а когда у него появилась свобода, он не хотел этого делать, — но вскоре обнаружил, что ему нравится рисовать.       Он начинает рисовать американские горки на странице с билетом в парк развлечений, а на странице с этим билетом — персонажа из фильма, который он смотрел с Ранпо несколько недель назад. Он учится не трогать страницу, пока краска не высохнет, потому что она смазывается, и Куникида смеётся над ним.       Затем, когда Куникида уходит, Дазай пытается рисовать более абстрактно, бездумно. Он позволяет руке двигаться на автопилоте, и наблюдение за мазками кисти успокаивает, почти гипнотизирует.       В результате все цвета смешались в центре, образовав серое облако, и Дазай фыркнул. Это не то, чего он хотел, но в каком-то смысле это работает. Должно быть, его мозг приказал руке что-то сказать с помощью краски.       Он оставляет бумагу на столе, чтобы она высохла, не зная, что он будет с ней делать, когда она высохнет.       Несколько дней спустя он импульсивно решает купить полароид, чтобы было проще добавлять фотографии в свой альбом. Он открывает его сразу же, как только выходит из магазина, и по дороге домой делает несколько снимков города. Он фотографирует реку, высокие здания, парки, закат. Эти фотографии, по сути, не несут какого-либо смысла, но он с улыбкой наблюдает, как они проявляются на плёнке.       Его квартира не стала чище с того момента, как он решил её убрать, но он может с этим смириться. Она полна вещей, которые ему нравятся, которые он считает классными или красивыми, и вещей, которые он выбрал сам.       В Портовой мафии всё его имущество было отдано ему Мори. Одежду, в которой он впервые встретился с главарём мафии, вскоре сожгли, так что у него не осталось ничего из жизни до этого момента. Даже получив первую зарплату, он не купил себе ничего, кроме еды и бинтов.       Теперь же все в этой комнате для него что-то значит, хотя бы потому, что все это было собрано его собственной рукой.       Он ставит камеру на книжную полку между свечой, которую ему подарил Кэндзи, и игровой доской, которую подарил Ранпо. Он отступает на шаг, чтобы полюбоваться беспорядком вещей, накопленных за последние несколько месяцев: всеми красивыми, но бесполезными безделушками, множеством купленных книг, альбомом, полным корешек билетов и воспоминаний.       Это странное скопление вещей напоминает ему, почему он начал радоваться жизни, пусть даже пока не счастлив, и почему ему следует продолжать жить, чтобы обрести счастье. Он улыбается, окидывая взглядом всё вокруг, но сердце его на мгновение замирает.       На мгновение он думает, что использование материализма в качестве напоминания о жизни — это оскорбление памяти Оды и его предсмертных желаний. Почему обещание, данное старейшему другу, недостаточно, чтобы сохранить ему жизнь, а вот эти мелочи — вполне?       Но пока он обдумывает эту мысль, позволяя горю сладко течь по нему, словно летнему бризу, Дазай думает, что Ода в любом случае гордился бы им просто за то, что он выбирает жить каждый день.