Слишком молод, чтобы умереть

      В конце мая, в совершенно обычное утро вторника Куникида приезжает в агентство с сюрпризом.       «Бейсбольный матч?» — Кенджи в замешательстве наклоняет голову.       Куникида поправляет очки и ухмыляется. «Именно! Сегодня вечером «Йокогама Бэйстарз» играют с «Хантинг Тайгерс»! Нам нужно выехать отсюда около четырёх, чтобы успеть добраться». Ацуши и Кенджи радуются этой новости, и даже Кёка слегка улыбается, показывая, что тоже взволнована.       «Иногда я смотрю бейсбол по телевизору, но никогда раньше не видел вживую», — говорит Танидзаки. «А вы, Дазай-сан?»       «Не» — небрежно отвечает Дазай. «Честно говоря, никогда не интересовался». Он вообще не понимал, в чём прелесть. Занятия спортом могли бы быть хорошим способом поддерживать здоровье, но эй, как будто его это когда-либо волновало. А просмотр спортивных матчей казался пустой тратой времени. Не говоря уже о том, насколько серьёзно некоторые люди относились к своему фанатизму, проигрывая деньги на ставках или ввязываясь в драки из-за проигрыша любимой команды.        Дазай просто не понимает всей этой возни вокруг спорта. В этот момент Фукудзава выходит из своего кабинета.       «Это будет хороший опыт для сплочения. Всем стоит пойти. Тем более, что Куникида был так любезен и купил билеты». Ранпо тяжело вздыхает, и Дазай вроде как согласен. Обычно ему не нравится, когда его заставляют заниматься всеми этими тимбилдинговыми штуками, но сегодня он думает: «Чёрт возьми, почему бы и нет?»       Остаток дня проходит мимо. Дети слишком взволнованы, чтобы долго концентрироваться, но Фукудзава ничего не говорит. Куникида сетует, что ему следовало сообщить о сюрпризе после обеда. Вскоре они запирают офис и направляются на стадион.       Они прибывают примерно за сорок пять минут до начала игры, и Дазай удивляется, сколько людей уже выстроилось в очередь. Они стоят у ворот, плечом к плечу с восторженными болельщиками в футболках с символикой «Бэйстарс».       «Ты будешь болеть за «Тигров», Ацуши-кун?» — легкомысленно дразнит Дазай, стараясь не обращать внимания на потных незнакомцев, вторгшихся в его личное пространство. Ацуши хихикает.       «Нет! Конечно, я буду болеть за Йокогаму!»       Наконец их пускают на стадион, и пространства становится немного больше. Дазай не ожидал такого количества света, звуков и запахов.       «Основные правила!» — кричит Куникида. Прежде чем все успевают разбежаться он раздаёт билеты. «Правило первое: если вы покидаете своё место, вас должен кто-то сопровождать».       «О, Куникида-кун, — смеётся Дазай. — Что тут может случиться?»       «Тут легко заблудиться!» Он берёт паузу, чтобы собраться с мыслями, а затем продолжает. «Правило второе: вставать во время отбивания — невежливо. Если хотите покинуть своё место, пожалуйста, дождитесь окончания иннинга».       «Правило третье — направлено конкретно на Ранпо-сана — пожалуйста, не раскрывайте результат игры до её конца!»       Ранпо стонет: «Даже если бы я мог, я бы не стал. За кого ты меня принимаешь?» Дазай удивлённо поднимает брови.       «Не уверен, что сможешь предсказать победителя?»       «Конечно, я мог бы предсказать », — говорит Ранпо, скрещивая руки. «Бейсбол — это, прежде всего, статистика. Легко сказать, кто победит в том или ином матче, но сама игра не так проста. Во многом всё зависит от удачи, а удача по своей природе непредсказуема. Возможно, с моими способностями я мог бы предсказать победителя, но это требует больших усилий», — вздыхает он. «Вот почему я никогда не был фанатом бейсбола».       О, Дазай заинтересован. Может быть, сегодняшний вечер всё-таки будет хоть немного приятным. Куникида разрешает им побродить и поискать еду, Дазай держится рядом с Ранпо и Йосано. Ацуши тащит Танидзаки и Наоми за собой, следуя за Кэндзи и Кёкой, а Фукудзава и Куникида направляются в противоположном направлении.       Из колонок доносится какая-то банальная поп-музыка, которую Дазай никогда раньше не слышал, и ему становится жарко на солнце. Его неловкость, должно быть, заметна. Ранпо ведёт их к ближайшему киоску, заказывая себе начос и сладкую вату. Йосано усмехается, доставая кошелёк.       «Что-нибудь хочешь, Дазай?» Он моргает. Он не собирался есть, потому что не очень голоден, но быстро окидывает взглядом доску.       «Крендельки, наверное». Пресные, солёные и легко перевариваемые. Наверное с этим он сможет справиться.       «А мне попкорн, пожалуйста», — говорит Йосано кассиру. Они забирают еду и идут к своим местам, мимо детей с охапками закусок и сладких напитков.       Он отключается от бессмысленной болтовни. Куда ни глянь, повсюду какие-то экраны, отображающие сотни имён и номеров. Дазай не столько подавлен, сколько перегружен: новая информация обрушивается на его мозг каждую секунду. Он задаётся вопросом, что всё это значит.       Игра начинается, и Куникида проводит первые два иннинга, объясняя правила Ацуши, Кэндзи и Кёке. Дазай то включается, то выключается, но ему не особо интересно запоминать информацию.       «Следующий — четвёртый бэттер, которого иногда называют «отбивающим-доборщиком». Обычно это самый сильный отбивающий в команде».       «...в этом случае бегун может уйти, потому что полевой игрок уже поймал мяч. Если бы он ушёл до того, как мяч был пойман, его могли бы дисквалифицировать».       «Это называется двойной игрой, поскольку они бросили мяч на обе базы до того, как до них добрались бегуны».       К четвертому иннингу Дазай наконец начинает что-то понимать.       «Этот отбивающий получит удар», — бормочет он Ранпо. «Потому что питчер, вероятно, бросит туда свой фастбол. Счёт идёт вниз, на бегун первой базе, а он уже дважды промахнулся второй подачей?»       «Ты, разумеется, быстро схватываешь», — говорит Ранпо с ухмылкой.       «А ты говорил, что эта игра непредсказуема».       Ранпо хмыкает. «Отчасти да. Наблюдай. Думаю, ты скоро поймёшь, что я имел в виду».       Дазай хмурится, сомневаясь. Ведь это всего лишь физика, не так ли? Мяч бросается под определённым углом, с определённой скоростью и определённым вращением. Любой человек с более-менее приличной реакцией должен уметь замахнуться битой под соответствующим углом, чтобы нанести удар, и всё же отбивающие чаще всего промахиваются. Кто придумал этот вид спорта? Такая скукотища.       По крайней мере, рассчеты его хоть как-то развлекают.       Он чувствует, как его глаза стекленеют после пятого иннинга, после того как «Бэйстарс» выбили три аута подряд. Он едва знает правила, но всё же полностью предвидел всё, что произошло с первого иннинга. Но когда «Бэйстарс» выходят на биту в конце шестого иннинга, ситуация начинает меняться как для Дазая, так и для команды.       Они проигрывают с разницей в три очка, а до конца игры осталась не так много. Питчер «Тайгерс» уверенно держится на отметке в семьдесят шесть подач. Куникида сообщает Ацуши, что обычно питчеры не подают больше сотни за одну игру из-за риска травм.       Дазай предполагает, что они победят «Бэйстарс» почти в сухую. У питчера отличные брейк-бол и сплиттер, и команде из Йокогамы с трудом удаётся с ним справиться. Но затем, в шестом иннинге, сплиттер, который должен был увести мяч в сторону, внезапно не сработал. Седьмой отбивающий отбивает мяч от забора, не долетев до хоум-рана всего на несколько сантиметров, и оказывается на третьей базе. Дазай приподнимает бровь, но считает это случайностью. Уже два аута, так что бегун на третьей базе вряд ли наберёт очки. Когда восьмой отбивающий подходит к базе, на экранах по всему стадиону высвечивается его статистика. Должно быть, он слабый отбивающий, потому что за предыдущие пятнадцать выходов на биту в последних четырёх играх он не нанес ни одного удара.       Дазай вздыхает. Он бросает взгляд на Ранпо, но тот пристально смотрит на поле.       Прежде чем Дазай успевает снова взглянуть на отбивающего, раздается резкий треск биты, и весь стадион ахает, а затем переходит в приглушенный шепот. На поле питчер стоит на коленях, его плечи трясутся. Они сидят слишком далеко, чтобы Дазай мог как следует разглядеть, но совершенно очевидно, что питчер травмирован.       Глаза Йосано расширились. «Это попало ему по руке?»       «Выглядит нехорошо», — съеживается Ацуши.       Питчер стоит на нетвердых ногах, схватившись за запястье. Его медленно уводят с поля, и Дазай чувствует, как его сердце бьётся чаще. На замену выходит новый питчер, и толпа начинает ликовать. После этого удара игрок получает ран, и энергетика зрителей меняется в зависимости от динамики игры на поле.       И Дазай чувствует, как его это затягивает.       «Бэйстарс» не набирают ни одного очка в иннинге, но Дазай теперь сидит на краю скамейки, заворожённый игрой. Бэттеры, которые не так хороши, получают хиты, а те, кто лучше, — нет. Ещё два иннинга пролетают быстро, больше ни одного очка, и вот уже конец девятого иннинга. «Бэйстарс» проигрывают с разницей в два очка. Хансин выпускает ещё одного нового питчера, который бросает так мощно, как никто другой в лиге. По статистике, он должен быть в состоянии завершить игру без промахов.       Но из всего лишь пяти подач он пропускает два удара, и Дазай не знает, что и думать.       Энергия толпы нарастает, но затем спадает, когда следующие два игрока быстро выбывают из игры. Ацуши выглядывает сквозь пальцы, а Кёка и Кэндзи вцепляются в перила так, что костяшки пальцев побелели. Даже Куникида, несмотря на своё спокойствие, выглядит нервным.       Два мяча, два страйка. Бэттер берёт тайм-аут. Время словно замедляется, когда он возвращается в штрафную.       Бэттер делает взмах, и мяч летит все выше и выше.       «Дазай-сан!» — предупреждает Ацуши, но Дазай уже наблюдает.       Он встает, тянется и ловит мяч над головой.       Это хоумран, и стадион взрывается.       Дазай смотрит на мяч в своей руке с удивлением и благоговением, и… о, он наконец-то понимает, что именно испытывает. Это весело. Это неожиданно, непредсказуемо, как и сказал Ранпо. Он смеётся про себя, полностью разрушив свои ожидания, и радуется, что всё получилось не так, как он ожидал.       Как чудесно!       «Ты знал?» — тихо спрашивает он Ранпо, так, чтобы остальные не услышали.       Ранпо уклончиво хмыкнул. «У меня было предчувствие, но кто скажет, что это было нечто большее, чем надежда?»       На этот раз Дазай думает, что понимает.       Он на седьмом небе от счастья всю дорогу до общежития. Когда они прибывают и расходятся по своим квартирам, Дазай передаёт мяч Ацуши. Он пытается отказаться.       «Но это Ваше! Вы ведь собираете сувениры и всякую всячину!»       «Да, но…» — Дазай замолкает. «Я хочу, чтобы он был у тебя. Думаю, ты оценишь его больше, чем я».       Ацуши нерешительно принимает подарок. «Спасибо, Дазай-сан. Я благодарен, что Вы решили поделиться этим со мной».       Дазай ухмыляется. «Рад, что тебе было весело».       «А Вам сегодня было весело?» — спрашивает Ацуши с надеждой в глазах.       Хотя Дазай не сразу это осознал, он действительно повеселился, о чём и говорит Ацуши. Затем он желает своему подопечному спокойной ночи и уходит в комнату.       Мяч бы отлично смотрелся на книжной полке рядом со всеми остальными безделушками, но у него есть корешок билета для альбома, и он обнаруживает, что больше ему и не нужно. События того дня уже запечатлелись в его долговременной памяти, а Дазай не из тех, кто легко забывает. Сувенир или нет, он будет вспоминать этот день с теплотой в сердце.       Возможно, он понимает, в чём прелесть спорта. Он захватывает, полон взлётов и падений, и всего, что между ними. Он полон надежды и отчаяния, проб и ошибок, успехов и неудач. Он предсказуем, пока не перестаёт быть предсказуемым, и он совершенно, совершенно бессмыслен. У него не было ставок в игре, он ничего не получил, и всё же… Он очарован.       За всё время, что он был в мафии, он ни разу не ошибся. Теперь он думает, что, возможно, полюбит свою работу.       

***

      «Дазай-сан!» — кричит Ацуши, подбегая к своему столу несколько недель спустя.       Дазай откладывает ручку и поднимает бровь.       Ацуши широко улыбнулся. «Помнишь, как мы пошли на пляж, и я сказал тебе, что не умею плавать? Куникида-сан и Кэндзи-кун обещали научить меня и Кёку-тян! Хочешь присоединиться?»       Его волнение ощутимо и заразительно, поэтому Дазай соглашается. Этот навык ему, вероятно, стоило развить давным-давно, учитывая, что он живёт так близко к морю, но у него не было возможности, пока не стало слишком поздно, и даже мысль о том, чтобы подойти к воде, была равносильна попытке самоубийства.       Но когда он стоит перед зеркалом, его грудь сжимается при мысли о том, чтобы появиться без рубашки где-либо, кроме собственной ванной комнаты. Он едва может смотреть на свою грудь. И он не собирается выставлять это напоказ. И, конечно же, он не может плавать в бассейне с макияжем или в бинтах.       Как бы ему ни было неловко в этом признаться, он говорит Ацуши, что вынужден отказаться. Однако, когда он объясняет причины, Ацуши рассказывает о магазине, где он купил закрытый костюм для плавания.       «Понимаю, почему Вы колеблетесь», — пробормотал Ацуши после этого разговора. «Я тоже, поэтому провёл небольшое исследование». Дазай обнаруживает, что в магазине продаются костюмы с длинными рукавами. Он решает, что плавать все таки стоит научиться.       Наступает день, и Куникида ведёт Дазая, Ацуши, Кэндзи, Кёку и Йосано в общественный бассейн. Йосано, по её словам, идёт с ними на всякий случай, хотя там будет дежурить спасатель.       Бассейн разделён на секции пластиковыми дорожками. Несколько детей плещутся в мелкой части под присмотром скучающего спасателя, Куникида ведёт их в глубокую часть бассейна. Глубина около двух метров, чего как раз достаточно, чтобы Дазай не мог спокойно стоять на дне. Он держится за край, чтобы удержать голову над водой, пока Кёка поддразнивает Ацуши, что тот не может запрыгнуть в бассейн.       «Холодно!» — жалуется Ацуши, сидя на выступе, опустив ноги в воду. «Скоро залезу. Дай сначала привыкнуть».       Температура воды не невыносима, но поначалу это шок для организма. Он делает глубокие вдохи, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Мори любил пытать Дазая водой. Ну, то есть тренировать. Он утверждал, что многие враги Портовой мафии применяют такие методы, но сам Дазай никогда с этим не сталкивался. Скорее всего, Мори подвергал его эти испытаниям, чтобы контролировать его поведение и подчинить. Если Дазай ослушивался приказа, его наказывали ледяной водой, капающей ему на лоб, или бросали в середину озера, откуда он должен был выплыть самостоятельно. С тех пор Дазай немного побаивается любой воды глубже ванны.       Он думает, что, научившись плавать правильно, он сможет преодолеть тревогу. Он уже научился заходить в воду по собственной воле, так что сможет и это. Он просто надеется, что другие не заметят его страха.       Через несколько минут Ацуши скользнул в бассейн, и Куникида с Кенджи принялись за урок со всей серьёзностью. Сначала они осваивают собачий стиль, которым Дазай владеет. Затем они переходят к освоению кроля, а затем — учаться держаться на спине. Кёка преуспевает, да и Дазай тоже неплох. У Ацуши не совсем получается, но все его подбадривают.       «Это естественно», — поддразнивает Дазай во время короткого перерыва. «В конце концов, кошки не любят воду». Ацуши что-то бормочет, а вот Кэндзи и Йосано разражаются смехом.       «Ладно, — говорит Куникида, — давайте вернёмся к делу. Теперь мы научимся плавать так называемым баттерфляем».       Все возвращаются в воду, и Дазай радуется, что на этот раз его больше не беспокоит тревога. Возможно, у него наконец получится…       Как только он отталкивается от стены, спасатель свистит в сторону ребёнка, бегущего по палубе бассейна, и его тело застывает. Он не успевает опомниться, как его голова уходит под воду, и он случайно набирает в рот воды, пытаясь вдохнуть.       «Дазай!» — кричит кто-то, но он не слышит из-за шума своего пульса в ушах.       Воспоминания девятилетнего ребенка всплывают в его сознании, и внезапно он оказывается уже не в бассейне.       «Ну же, Дазай-кун, — настаивал Мори. — Чем быстрее ты войдешь, тем быстрее сможешь выбраться. Я не дам тебе умереть». Так что лучше дважды подумай, прежде чем пытаться, услышал Дазай.       «А мне обязательно это делать?» — дерзко спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал раздраженно, чтобы скрыть нервозность.       «Это необходимо для твоего обучения. Когда-нибудь оно тебе пригодится, уверяю тебя».

***

      Дазаю было всего четырнадцать, но он уже понимал, к чему может привести гнев Мори. Поэтому он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и шагнул в комнату, стараясь не вздрогнуть, когда дверь за ним захлопнулась.       «У тебя есть пять минут, чтобы выбраться после свистка», — раздался голос Мори из динамика на потолке. «Если не получится, придётся начинать сначала, так что советую приложить все усилия».       Всего через несколько недель работы Дазая в Портовой мафии Мори уже начал понимать, как работает его разум. Дазай нахмурился, ожидая свистка.       И ждал.       И ждал.       Минут двадцать он простоял в прохладной комнате, прислушиваясь и ожидая. Ему становилось скучно, но всё это время он был на взводе, не зная, когда раздастся этот звук. В комнате было темно. Свет не проникал внутрь. Как он мог выбраться, если ничего не видел? Возможно, Мори давал ему время привыкнуть к темноте, прежде чем начать. Иначе это было бы совершенно несправедливо.       Прошло ещё десять минут.       «Мори-сан?» — позвал он, не зная, слышит ли его Мори. «Кажется, у Вас сломалась камера».       Он не получил ответа.       Прошло ещё пятнадцать минут. К тому времени Дазай обшарил руками все поверхности, до которых смог дотянуться. Он нащупал несколько небольших углублений, вероятно, шурупов в обшивке стен, но больше ничего. Ручки у двери не было. В стене, где она находилась, даже шва почти не было.       В конце концов, ноги у него заболели от стояния, и он сел. Было темно, и он устал, поэтому задремал. Он понятия не имел, сколько времени провёл в камере, но, должно быть, несколько часов.       «Может, он забыл обо мне», — подумал Дазай. — «Это было бы не очень-то приятно. Голод — совсем не весёлый способ умереть. Утонуть тоже не очень-то здорово, но, по крайней мере, так быстрее». Затем, когда он начал погружаться в глубокий сон и позволил мозгу немного расслабиться, он наконец услышал его. Свист. Резкий, пронзительный, но короткий. Он вздрогнул и проснулся от этого звука, а сверху хлынула вода, промочив его до нитки.       За то время, что Дазай провёл в тёмной комнате, он потерял чувство времени. Казалось, прошло всего несколько секунд, прежде чем вода достигла его подбородка, затем рта, затем глаз. Он встал на цыпочки, пытаясь дышать, но понял, что у него нет плана побега. Он ничего не нашёл, исследуя комнату, и теперь, когда секунды таяли, он был в растерянности.       Камера была узкой, но недостаточно узкой, чтобы он мог добраться до обеих стен одновременно. У него не было возможности подняться, не было другого способа спастись от поднимающейся воды, кроме как бороться за то, чтобы удержаться на плаву. Но хлынувшая сверху вода и вес промокшей насквозь одежды тянули его вниз. Держаться на плаву стало трудно.       «Мори сказал, что не даст мне умереть», — напомнил себе Дазай, охваченный нарастающей паникой. — «Он что, соврал?»       И тут Дазай ударился головой обо что-то. О потолок. Каким-то чудом ему удавалось держаться на плаву до сих пор, но теперь места для побега больше не было. И он не знал, как выбраться.       Он всё ещё ничего не видел, поэтому слепо протянул руки в поисках чего-нибудь, что могло бы ему помочь. Двигаться в воде было трудно, но его пальцы наткнулись на какую-то щель. Решётка. Должно быть, оттуда и течёт вода! Он уперся ногами в потолок камеры и изо всех сил дернул решётку на себя, но безуспешно. Он попытался протолкнуть её внутрь, но давление воды с другой стороны сильно затрудняло это. Однако он почувствовал, что решетка все же немного поддается и сердце у него подскочило к горлу от этого незначительного успеха.       Однако вода продолжала прибывать и всего через несколько секунд полностью поглотила его. В лёгких остался кислород, но учащённый пульс означал, что он не сможет долго продержаться. После ещё одного толчка решётка вылетела со своего места, но воздух у Дазая закончился. Руки дрожали, мышцы не могли сокращаться без кислорода, а рот открывался, пытаясь вдохнуть.       Он прикрыл губы рукой, но было слишком поздно. Он вдохнул воду и начал задыхаться. Голова закружилась, но было трудно сказать, было ли это из-за нехватки воздуха или головокружения от дезориентации. Когда он подумал, что вот-вот потеряет сознание или задохнётся, вода хлынула из камеры, и он рухнул на пол. Он упал на колени, кашляя и жадно хватая ртом воздух.       «Я разочарован», — процедил Мори, нахмурившись. «Я ожидал от тебя большего. Но ничего, мы попробуем еще раз».       «Подождите…» — пропыхтел Дазай. Но дверь уже была закрыта.       Во второй раз он был мокрым и дрожащим, приходя в себя от адреналинового кайфа. У него не хватило сил выбить решётку, поэтому он потерпел неудачу. У него также не было двух часов до свистка; ему дали всего несколько минут, чтобы восстановиться, прежде чем начать снова.       Сидя в промокшей одежде и мучаясь от головокружения, которое не проходило целый час, он потерпел неудачу и в третий раз. И в четвёртый.       К пятой попытке он был в ярости. Он злился на Мори за то, что тот подверг его этой пытке, но злился и на себя. Если бы он только умел плавать, он, вероятно, справился бы лучше. Если бы у него были более сильные мышцы верхней части тела, он бы добился успеха раньше. Если бы он не боялся воды, это была бы совсем не пытка.       Даже когда он наконец освоил эту стратегию, Мори снова бросил его в камеру неделю спустя. На этот раз ему удалось сбежать с первой попытки, но, к его огорчению, там были и другие камеры. Некоторые были больше, некоторые меньше. Некоторые были круглыми, некоторые квадратными. И ни в одной из них не было одинакового способа снятия решётки для побега.       Каждый раз свисток означал начало игры. Он издевался над ним, и он его возненавидел.

***

      Прошло девять лет с того первого раза, а его тело всё ещё помнит. Он отреагировал на этот сраный свист, как собака.       «Дазай!» Звук собственного имени возвращает его в реальность, и он заставляет себя сосредоточиться. Йосано стоит перед ним, положив руку ему на плечо, с испуганным выражением лица. Позади неё стоит спасательница, нервно заламывая руки.       «Всё в порядке», — бормочет он. «Это... Мне жаль».       «Тебе нужно успокоиться», — подчёркивает Йосано. «Ты можешь подстроиться под моё дыхание?» Она дышит преувеличено глубоко, чтобы он мог повторить, и он понимает, что края его зрения зрения потемнели. Он был опасно близок к потере сознания.       После нескольких медленных вдохов ему становится немного лучше, но руки и ноги покалывают, под кожей что-то гудит, а в груди сдавливает. Он пытается откашляться, надеясь освободиться от чего-то, что скопилось в груди, но вместо этого заходится кашлем, чтобы избавиться от воды.       На плечах у него полотенце, и он туго обматывается им, чтобы согреться. К сожалению, холод идёт изнутри, потому что полотенце не помогает.       «Дазай, ты все еще дрожишь».       Да, он дрожит. «Холодно».       Йосано поворачивается к Куникиде: «Я отведу его в раздевалку на минутку. Вы можете продолжать, если хотите».       Пока она помогает Дазаю встать на шатающиеся ноги, он мельком замечает Ацуши, Кёку и Кэндзи на краю бассейна. Все смотрят на него широко раскрытыми глазами, и на их лицах читается страх.       Они заходят в раздевалку, предназначенную для семей, и он падает на скамейку, пока Йосано отошла за сухим полотенцем. Он закрывает лицо руками, пытаясь восстановить дыхание, но не может. Он вдыхает как можно глубже, но чувствует, что ему не хватает кислорода. Несмотря на то, что он сидит, каждая мышца его тела напряжена и сокращается с полной силой, до боли. Уже через несколько секунд все тело начинает гореть огнём.       «Дазай, эй…» — Йосано отнимает его руки от лица, но он едва может сфокусировать вщгляд. Когда она вернулась? Разве она не только что вышла?       Я опять в той камере? Почему я не могу дышать? Почему я ничего не вижу?       «Дазай, ты можешь посмотреть на меня?»       Он не может. Он едва улавливает слова, но не может пошевелиться. Каждая мышца, от глаз до диафрагмы, от пальцев рук и ног, заперта за невидимой дверью в его разуме. Он не может пошевелиться, не может контролировать сердцебиение и не может обработать просьбу Йосано.       «Дазай, пожалуйста. Скажи что-нибудь».       Он не может. У него перехватило горло, и он не может говорить. Он застыл, уставившись в пол. Когда он в последний раз моргал? Тело не подчиняется его желаниям. Он хочет успокоить сердце, но оно колотится. Он хочет дышать, но лёгкие сопротивляются. Он хочет двигаться, говорить, сказать Йосано, что он в порядке, но мышцы не слушаются.       Это ужасно — не контролировать себя. Обычно, когда он погружается в темноту, тело словно парит на облаке. Это умиротворяет.       Это совсем не мирно. Каждый приступ боли отдаётся эхом по всему телу, и он ничего не может с этим поделать, хотя обычно полностью контролирует ситуацию. Его разум начинает ускользать. Старая привычка, от которой он пытался избавиться. Но это помогает ему справляться с болью, и сейчас это было бы так здорово.       Боль — плохо. Пустота — хорошо.       Поэтому он позволяет себе перестать бороться.                              Где-то, словно очень далеко, он слышит, как Йосано зовёт его по имени, снова и снова. В её голосе слышится испуг.       Чего она испугалась?       «Дазай, пожалуйста …»       Затем он чувствует тепло на щеках, словно его голову обхватили руками. Странно. Ему не нравится, когда его трогают, но он не отшатывается. Не может.                      Он не уверен, как долго он дрейфует на краю сознания. Он не пытается выбраться.       Почему он перестал так делать? Это так приятно. Освобождающе.                              Что-то не так.       Сердце бешено колотится в груди, словно пытается вырваться на свободу. Больно.        Он наконец осознаёт, что это не просто страх. Что происходит?                              Это смерть?                              Он слышит чей-то плач.       Кто плачет? Почему он слышит, но не видит?       

***

      В конце концов, спустя, кажется, несколько часов, его сознание самопроизвольно возвращается в тело. Мыщцы словно налились свинцом. Ему сразу же захотелось, нырнуть обратно в умиротворяющую пустоту, потому что боль в груди никуда не делась. Каким-то образом, используя всю оставшуюся энергию тела, он заставляет себя моргнуть.       «Слава богу, ты жив».       Голос Йосано возвращает его сознание на передний план. Она сидит перед ним на кафельном полу, обхватив его лицо руками, и тяжело дышит. Он едва различает её неясную фигуру в темноте, застилающей ему глаза.       «Что за чёрт, Дазай?» — раздражённо спрашивает Йосано. «Ты десять минут не двигался, даже глаз не открывал. Ты как будто отключился. Я думал, ты умер, но твое сердце колотилось так быстро, что даже отсюда было слышно».       Десять минут? Всего то? Сердце всё ещё колотится, как бы он ни пытался его успокоить. Он так напряжён, что вот-вот взорвётся.       «Я…» — задыхаясь, выдавливает он слова из горла, переполненного болью. «Кажется, у меня сердечный приступ».       Грудь болит, а пальцы всё ещё покалывает. Что ещё это может быть?       «О, Дазай …» — голос Йосано звучит на удивление мягко, и он понимает, что снова дрожит. — «У тебя паническая атака».       Она держит его за руки ласково, но крепко, поддерживая его, пока он не почувствует, что полностью приходит в себя. Медленно, но верно, ему становится легче дышать.       «Вот и всё», — успокаивает голос Йосано, заглушая шум в ушах.       Дазай морщится и сплёвывает на пол. Хлор.       Она настороженно смотрит на него, когда он высвобождает руки из её хватки. «Тебе лучше?»       Вкус воды во рту слишком похож на то воспоминание, но он знает, где находится, и видит ясно. Его горло расслабилось настолько, что он снова может нормально говорить. «Кажется, да».       Йосано улыбается, но глаза её грустные. «Хочешь рассказать, что там произошло?»       Дазай вздохнул и с грохотом уронил голову на стену позади себя. «Не уверен».       «Это была не просьба».       «Я знаю, просто…» — Дазай сглатывает. — «Дай мне минутку».       Йосано соглашается, и Дазай закрывает глаза, пытаясь собраться с мыслями. Голова у него всё ещё немного кружится. Как, чёрт возьми, он должен это объяснить? Он борется с желанием наплести какую нибудь чушь, как всегда. Так проще, но он же обещал больше не лгать, не так ли? Не в первый раз он ловит себя на мысли, что уязвимость — это ужасно.       «Я думал», — он судорожно вздыхает, — «что освободился от него. Что он больше не властен надо мной.       «Освободился от кого?» Дазай открывает глаза, но не смотрит на неё.       «Мори». Краем глаза он замечает, как Йосано мрачно поджимает губы.       «К сожалению, это так не работает».       «Я так расстроен. Почему я не могу…» — стонет он, и к нему возвращается логика. «Неважно. Не отвечай. Я и так знаю».       «Это не твоя вина», — твёрдо говорит она, нежно кладя руку ему на колено. «Это никогда не твоя вина».       «Такое ощущение, что каждый раз, когда я думаю, что продвинулся, что у меня получается лучше, все просто рушится. Или, по крайней мере, случается что-то, что заставляет меня жалеть, что я вообще это затеял».       «Знаю», — бормочет Йосано. «Чёрт, знаю».       Несколько минут они сидят молча, пока Дазай не чувствует, что его пульс приходит в норму.       «Прости, — выпаливает она. — Хотела бы я хоть что-то для тебя сделать».       «Я думаю…» — он замолкает, не зная, что сказать. «Я думаю, я хочу домой».       «Хорошо», — говорит Йосано, вставая. «Я пойду и сообщу остальным, что мы уходим».       «Тебе не обязательно идти со мной». На самом деле он просто хочет побыть один. Она бросает на него раздражённый взгляд.       «Ты никуда не пойдешь один в таком состоянии. Дай мне минутку, скажу остальным, что с тобой всё в порядке». Дазай снова вздыхает.       «Ладно».       Пока он ждет возвращения Йосано, его начинает одолевать усталость. Упадок сил после выброса адреналина — это то, к чему его организм никогда не привыкнет. Он надеялся, что ему никогда не придётся вновь переживать свои ранние приключения в Мафии, но вот он здесь. Он снова чувствует себя ребёнком, смирившимся со своей слабостью и беспомощностью. Скрепя сердце, он признаёт: то чему его научил Мори, возможно, спасло ему жизнь в Мёрсо. Он никогда не признает это вслух.       Йосано не отходит от него ни на шаг всю дорогу к общежитию Агентства. Он хотел бы, чтобы она не вела себя так, будто он вот-вот рухнет или разобьётся, но у неё есть причины для беспокойства.       «Мне посидеть с тобой?» — спрашивает она, когда они возвращаются. Он видит беспокойство в её глазах.       «Я просто вздремну», — честно говорит он ей. «Обещаю. Со мной всё будет хорошо».       «Позвони мне, если что то пойдет не так».       «Конечно». Она долго смотрит на него, но в конце концов кивает и уходит.       Дазай пытается заснуть, но не может, несмотря на усталость. Воспоминания заставляют сердце тревожно колотиться в груди. Он ни за что не уснет сегодня ночью. Дазай ненавидит, что научился чувствовать. Боль не стоит той выгоды, которую он мог бы из неё извлечь.       Но… в глубине души он знает, что даже без маски, за которой можно спрятаться, или сейфа, в котором можно запереть свои эмоции, он бы всё равно запаниковал. Это всего лишь ещё одна физическая реакция, которую гораздо сложнее контролировать. Он надеется, что однажды последствия тренировок Мори больше не будут его мучить. Сегодня, возможно, не тот день, но если он хочет жить дальше, Дазай позаботится об этом.       

***

      Дазай хотел бы сказать, что понятия не имеет, как оказался в такой ситуации, но это было бы ложью. Он точно знает, как, и, возможно, оглядывается на этот день без сожалений, но сейчас их полно.       Все началось с невинного телефонного звонка.       «Чиби!» — отвечает Дазай. «Ты никогда не звонишь мне первым!».       «Знаю», — стонет Чуя в трубку. «Мори заставил меня взять отпуск. Сказал, что я перерабатываю, что бы это ни значило».       «Как грубо с его стороны заставлять тебя брать отгулы».       «Правда?» Чуя не улавливает сарказма в словах Дазая. «В любом случае, он забронировал мне место в кемпинге на субботу вечером. Хочешь пойти? Я не хочу идти один, а то это превратится в очередную интенсивную тренировку. Ты умеешь лениться».       «Извини?»       «Ой, пардон. "Расслабляться", или как-то так».       «Вот так-то лучше».       «Ну так что? Пойдёшь или нет?»       Хочет ли он отправиться в поход? Не особо. Но он склоняется к тому, чтобы принять предложение, хотя бы потому, что это будет ещё один новый опыт. В последнее время у него было много нового, и большинство ему нравилось. И хотя провести время наедине с Чуей звучит чудесно, Дазай слегка опасается, что его ждет еще одно неудачное и преждевременное осознание.       «Хорошо», — коротко соглашается он, не осознавая, насколько большую ошибку он совершил. Но сейчас, находясь на полпути к вершине горы и за минуту до потери сознания из-за нехватки кислорода, Дазай сожалеет обо всем.       «Слизняк», — хрипло говорит он, отставая на несколько шагов от Чуи. «Остановись на секунду. Я сейчас упаду и покачусь вниз».       «Ты просто слабак», — отвечает Чуя, не оборачиваясь.       «Ты управляешь гравитацией! Я не должен так напрягаться! Моё тело не выдержит!»       «Это потому что ты — тростинка! Нарасти мяса на кости, и тебе станет гораздо лучше».       «Ты ближе к земле, так что, наверное, не можешь этого заметить, но воздух здесь определённо разрежённый! Я не могу дышать». Он не совсем шутит: утром шёл дождь, и воздух настолько влажный, что он задыхается.       «Назови меня коротышкой еще раз, черт возьми, и я оставлю тебя здесь!»       Дазай пытается возразить, но от усталости его нога проскальзывает по грязи, и он падает на землю. «Ауч!»       Чуя наконец оборачивается, но вместо того, чтобы помочь, лишь смеётся над болью Дазая. «Ты такой неуклюжий, просто уморительно».       «Зачем ты меня сюда притащил?» — стонет Дазай, вставая и отряхиваясь. «Куда мы вообще идём?»       «Это называется поход», — отвечает Чуя, закатывая глаза. «Мы идём на вершину. Это для разминки, малыш».       «Ненавижу физические упражнения!»       «Ты согласился пойти со мной!»       «Я не знал, что мы будем заниматься такой херней! Иначе бы я сказал «нет»!»       «Прекрати ныть и пойдем».       Рюкзак на плечах его сильно тянет. Постоянно двигать ногами — колоссальное усилие. Он просто ненавидит походы, он только учится. На земле рядом с тем местом, где он упал, Дазай видит крепкую на вид ветку, примерно такой же длинны, как он сам. Люди ведь используют палки для ходьбы, верно? Он поднимает ее, и она оказывается тяжелее, чем он ожидал, но это хорошо. Она выдержит его вес. Он обхватывает его рукой и идёт вперёд, вслед за Чуей…       Когда паук начинает ползти по руке.       Он издаёт очень благородный вопль и отбрасывает палку, тряся рукой, чтобы сбросить паука. «Сними его, сними его, сними его!»       «Дазай, что…» Чуя бросается к нему, но останавливается и разочарованно смотрит, видя, как Дазай борется. «Да ладно. Это же просто паук».       «Это чистое зло, и я хочу, чтобы оно отвалило от меня! »       После тряски паук улетает в кусты. Чуя смеётся над надутым лицом Дазая, и они продолжают свой путь на гору. Спустя несколько изнурительных часов Дазай почти валится с ног, но они наконец достигают вершины. Чуя бросает рюкзак, и Дазай воспринимает это как разрешение рухнуть на землю. Будь у него ещё хоть немного сил, он бы, наверное, беспокоился о грязи и насекомых, но вместо этого наслаждается долгожданным облегчением.       К тому времени, как он приходит в себя настолько, чтобы снова сесть, солнце уже достигло западного горизонта, раскрашивая небо оранжевыми и пурпурными полосами. Это захватывает дух, и не только потому, что Дазай всё ещё с трудом набирает в легкие воздух на такой высоте.       Он рад, что взял с собой свой Полароид. Он делает снимок и наблюдает, как он проявляется у него на глазах. Он с улыбкой поворачивается к Чуе, протягивая ему распечатанную фотографию, и…       Золотистый свет солнца освещает лицо Чуи так, что у Дазая перехватывает дыхание по совершенно новой причине. Его волосы мягко развеваются на ветру, он смотрит на восток с безмятежной улыбкой на губах. От прогулки его щеки покраснели, и оттенок волос так гармонирует с их цветом, что у Дазая грудь вот-вот разорвётся.       «Прекрасно», — шепчет он, не успевая остановить слово, прежде чем оно вырывается из его уст. Он может только молиться, чтобы Чуя не услышал…       «Не правда ли прекрасный вид?» — Чуя поворачивается к нему с широкой улыбкой, а затем снова поворачивается на восток.       Дазай проследил за его взглядом, сердце замерло и вдали он увидел гору Фудзи, её заснеженная вершина, освещённая оранжевым светом, почти напоминала извергающийся вулкан. Дазай понял, что имел в виду Чуя, но не смог оторвать взгляд от Чуи достаточно долго, чтобы в полной мере оценить пейзаж.       Ебать.       Он кашляет, чтобы прочистить горло, не обращая внимания на участившийся пульс.             «Да, точно!». Чтобы прикрыться, он фотографирует гору Фудзи, и тут ему в голову приходит идея. «Чиби, улыбнись!»       Чуя удивленно оборачивается, но, увидев камеру, усмехается.       Это самая идеальная фотография, которую когда-либо делал Дазай.       Через два-три года — и, честно говоря, думая, что это далекое будущее само по себе должно быть для него достижением — он будет пересматривать эту страницу в своём альбоме с нежностью. Несмотря на насекомых, грязь и физические нагрузки, он думает, что, возможно, всё это стоило того, чтобы увидеть такую ​​улыбку Чуи. Он ещё не до конца разобрался в своих мыслях и чувствах по поводу Чуи и не собирается делать это сейчас. Честно говоря, он вообще избегает думать об этом. Слишком сложно.       Но если бы он потрудился прислушаться к своему учащенному сердцу, он бы понял, что фраза «он может мне нравиться», произнесенная несколько месяцев назад, превратилась в фразу «он определенно мне нравится».       «Нам нужно возвращаться, если мы хотим спуститься с горы до полуночи», — говорит Чуя с затаенной грустью в голосе.       «А обязательно?» — хнычет Дазай, к которому только-только вернулась чувствительность ног. «А нельзя ли просто разбить лагерь здесь?»       «Нет, мы…» — Чуя обрывает себя. «Вообще-то, вон там довольно ровная местность. Можем разбить лагерь там».       «Потрясающе. Кажется, сегодня вечером я больше не смогу ходить».       Чуя фыркает: «Лучше бы ты смог. Я не собираюсь искать дрова один, когда стемнеет».       «Чёрт возьми. Зачем нам вообще нужен огонь?»       «О боже». Чуя закатывает глаза.       Дазай быстро понимает, насколько важен для них костёр на вершине горы. Как только солнце полностью скрывается за горизонтом, температура падает вместе с ним, и его вдруг начинает знобить.       «Я б-беру назад все, что я с-сказал».       Чуя лишь смеётся над ним, подбрасывая веточки в костёр. «Да? Значит, даже Великий Дазай иногда может признать свою неправоту». Дазай стонет, не понимая насмешки.             «Зачем я только с-согласился пойти с тобой?»       Следующие несколько минут Дазай впитывает смех Чуи, потрескивание костра, шелест листьев на ветру и тихое стрекотание цикад. Всё спокойно, пока цикада не летит прямо Чуе в лицо, и он так сильно вздрагивает, что падает со стула.       «Заткнись!» — кричит он Дазаю, который тут же начинает смеяться. «Это меня напугало!»       «Как ты говоришь: «Это же просто паук»!»       «Если ты продолжишь в том же духе, то останешься без ужина!»       Дазай ахнул. «Слизняк! Как ты можешь? Я так старался, чтобы добраться сюда, и вот тебе благодарность! И это после того, как ты сказал, что мне нужно нарастить мясо на кости! Как жестоко!»       «Да-да».       Дазай расстилает спальные мешки, пока Чуя разогревает на костре готовый походный обед из курицы и овощей. Они поставили палатку ещё до того, как стемнело, но в темноте Дазай чуть не споткнулся о три камня, возвращаясь к костру. Ужин тёплый, но Дазай едва чувствует его вкус из-за дыма, который окутывает его во время еды.       «На вкус как пепел».       Чуя вздыхает, но соглашается. Огонь гаснет через час, и Чуя заливает его водой из бутылки. Они заползают в спальные мешки, стараясь не обращать внимания на то, как мягкая земля проседает под ними, и на то, как всё вокруг пахнет дымом и грязью. Как только Чуя засыпает и его дыхание выравнивается, Дазай подтягивает спальный мешок поближе. Ему холодно, а Чуя ещё не проснулся, чтобы отчитать его за это.       Собирать вещи утром почти грустно, хотя Дазай с нетерпением ждёт возвращения в свою квартиру со всеми её удобствами. Он рад, что пошел, но не видит в этом ничего привлекательного. Спуск с горы гораздо легче и быстрее, чем подъём, и Дазай благодарит любого бога, который ему подвернётся. Существует ли бог кемпинга? Если да, то он готов поспорить, что этому богу не слишком много подношений.       Наконец, вернувшись на ровную землю, он делает глубокий вдох, и лёгкие наполняются прохладным горным воздухом. Он морщит нос.       «От тебя пахнет потом и дымом костра». Чуя игриво тычет его в плечо.       «Ты и сам не очень хорошо пахнешь». В ответ Дазай пихает его локтем.       «Спасибо за приглашение, Чиби. Было… ну, нет, не весело. Но я хорошо провёл время».       «Я рад, что ты выжил», — смеётся Чуя. «Но спасибо, что пошёл со мной. Надо будет как-нибудь повторить».       «Думаю, я пас».       

***

      Теперь, когда у Дазая есть альбом для вырезок, он хочет размять свои творческие мускулы, которые он, наверное, уже давно не использовал. Йосано рассказывает ему о приложении Pinterest, если он ищет вдохновение, что было ужасным решением с её стороны. Он уже несколько дней ничего не делал.       Пролистывая ленту в приложении, он вдруг останавливается на совершенно обычной фотографии. Она явно подверглась цифровой обработке, но сердце всё равно замирает, когда он её видит.       На фотографии изображена старинная перьевая ручка — гусиное перо, полагает он, — капающая чернила на лист бумаги. Самое необычное, что привлекло его внимание, — это то, что ручка отбрасывает тень в форме кинжала. Всё изображение выполнено в оттенках серого, за исключением капель чернил, которые имеют яркий, насыщенный малиновый цвет.       Его грудь невольно сжимается, и он даже не может описать испытываемое чувство. Вина? Тоска? Сожаление? Изображение вызывает в памяти образ мафиози, который отказывался убивать, и мальчика, который сомневался, что сможет пролить красную кровь; одного бывшего убийцу, навсегда канувшего в тень, и мальчика, привлеченного солнцем, чтобы изменить то, как будет написано его будущее. Он резко встаёт, внезапно охваченный непреодолимой потребностью.        «Я пошел на обед!»       «Ты даже ничего не сделал сегодня!» — упрекает Куникида, но Дазай уже за дверью.       Чувство направления никогда его не подводит, и он знает, видел заведение, которое даст ему то, что он хочет. И, конечно же, он находит его в переулке, всего в нескольких кварталах от агентства.       Надеюсь, они принимают без предварительной записи.       «Сколько это будет стоить?» Он показывает свой телефон администратору за стойкой.       Та щёлкает жвачкой, разглядывая изображение. «Тысяч семьдесят, в зависимости от размера». Дазай прищурился. Он почти не знаком с принципами ценообразования, но это похоже на мошенничество. Но боль в груди пересиливает логику, и у него есть деньги.       «Можем сделать сейчас?» В салоне пусто, поэтому неудивительно, что она говорит:             «Конечно».       Она жестом подводит его к отгороженной занавеской части помещения, и он садится в мягкое кресло, ожидая. Вскоре она возвращается с маской на лице и перчатками.       «Куда будем наносить рисунок?» О, Дазай об это мне подумал.       «Э-э…»       «Это ваша первая татуировка?»       Он не дал себе времени подумать, когда принял решение прийти сюда, но теперь, сидя в кресле среди игл, он вспоминает, что татуировки — это больно. А он не любит боль.       «Будет ли легче, если я скажу «нет»?»       Администратор — или, скорее, художница — фыркает: «Нет, но если вас беспокоит боль, руки, пожалуй, лучший выбор».       Дазай хмурится. Сегодня его шрамы скрыты под гримом, а не под бинтами, но он понимает, что её придётся смыть, прежде чем она сможет начать.       «Шрамы — это проблема?» Она хмурится, громко причмокивая жвачкой, размышляя.       «Вообще-то нет, если вас не смущает небольшая деформация. Она будет незаметна, если не присматриваться очень внимательно. Мы могли бы сделать это с задней стороны плеча, если вы предпочитаете этого избежать».       «Нет, я её хочу видеть, — фыркает он. — По шрамам — это нормально». Он указывает на место на трицепсе, где шрамы были не так выражены.       «Поняла. Вернусь через секунду».       Она берёт телефон, чтобы нарисовать макет, и к её возвращению Дазай уже начинает сомневаться, хорошая ли это идея. Но когда она прикладывает трафарет к его руке, чтобы проверить размер и расположение, любые возможные сожаления мгновенно исчезают из его мыслей.       «Вам нравится? После уже нельзя будет поменять».       «Идеально».       С наступлением тепла и обретением уверенности благодаря консилеру Дазай впервые с детства начал носить короткие рукава. Они немного неудобны, просто потому что он не привык к ним, но, когда художница прикладывает трафарет к коже, он понимает что отказаться от бинтов было его лучшим решением. Она смывает макияж и дезинфицирует кожу. Дазай вздрагивает, когда становятся видны его шрамы.       «Знаешь, — мягко говорит она, почувствовав его перемену, — многие делают татуировки, чтобы скрыть шрамы. Или намеренно включают их в рисунок, который может скрыть их или сделать красивее».       «Правда?» Его голос звучит более подавлено, чем ему хотелось бы.       Она напевает под маской: «Не думаю, что этот дизайн действительно подходит для таких вещей, но если ты захочешь вернуться, держу пари, мы найдём что-нибудь, что тебе понравится».       Дазай уклончиво хмыкает, но потом понимает, что серьезно обдумывает эту идею. После того, как его кожа и оборудование очищены и подготовлены, она начинает. По мере приближения иглы Дазай неосознанно переходит в старое, привычное состояние контроля каждой биологической функции. Он очень осторожнен и старается не дрожать, несмотря на свою ненависть к иглам.       «А я думала, вы переживаете из-за боли», — поддразнивает она. «Вы отлично справляетесь». Если он заговорит, то потеряет концентрацию, поэтому держит глаза и рот закрытыми. На всё уходит почти полтора часа, и только после этого Дазай позволяет себе взглянуть на рисунок на своей коже.       Это простой рисунок, но у Дазая все равно перехватывает дыхание, когда он его видит. Он частично отключается, пока она объясняет, как ухаживать за тату, и отстраненно пересчитывает деньги из кошелька, когда она выставляет ему счёт. Она просит только шестьдесят из заявленных семидесяти тысяч, но он всё равно отдаёт ей семьдесят.       «Приходите еще! Посмотрим, что можно сделать с этими шрамами, хорошо?» Она улыбается и подмигивает ему.       «Спасибо», — поблагодарил он, лениво помахав рукой через плечо и выходя. Боль оказалась совсем не такой сильной, как он ожидал; возможно, он вернётся.       Он старается не трогать повязку, но кожа на руках неприятно чешется. Он знает, что это всего лишь психологическая реакция, ему не нужно чесаться, но это постоянное напоминание о том, что он сделал.       Сделать татуировку было импульсивным решением. Он не совершает «импульсивных поступков». Даже в молодости будучи менее сосредоточенном на будущем он всегда всё тщательно планировал. Возможно, он даже хуже Куникиды. Но, взглянув на закатанный рукав, он ухмыляется. Возможно, через несколько лет он оглянется на это решение и задумается, о чём, чёрт возьми, он думал, но сегодня он не может заставить себя пожалеть об этом.       Возможно, это первое, что он действительно хотел нанести на свою кожу.       Когда он возвращается в офис, он готовится к тираде Куникиды о том, что его «обеденный перерыв» был слишком длинным, но как только он входит, в комнате воцаряется тишина. С опозданием он понимает, что забыл опустить рукав, чтобы скрыть свою обновку, и чувствует на себе всеобщие взгляды.       «Упс».       «Дазай!» — кипит от злости Куникида. «Ты набил татуировку? Ты что, не подумал о нашей репутации? А вдруг кто-нибудь подумает, что ты якудза?»       В какой-то момент все поворачиваются на своих местах и ​​смотрят на Куникиду, на их лицах отражается смесь попыток сдержать смех и недоумение. Дазай терпит неудачу, громко и безудержно хохоча. Он смеётся так сильно, что падает на колени, и не останавливается, пока не начинает задыхаться. Вскоре к нему присоединяются и остальные сотрудники Агентства, смеясь над нелепостью ситуации. Рампо бьёт по столу. Ацуши падает со стула. Йосано приходится извиниться и выйти в туалет. Даже у Кёки по лицу текут слёзы. Куникида сидит за столом, обхватив голову руками, но кончики его ушей светятся ярко-красным светом.       В целом Дазай считает, что это был чудесный день.