Слишком молод, чтобы умереть

      Хотя на улице все еще холодно, но дни уже начинают становиться длиннее.       «Ты кажешься гораздо более… даже не знаю, — небрежно замечает однажды Йосано. — Полным жизни».       Внезапность её заявления застаёт Дазая врасплох, и он смеётся. «Это же я! Всегда полон жизни!»       «Я серьёзно!» — Она игриво хлопает его по плечу, ухмыляется. «Я даже не имею в виду, что ты, типа, счастлив. Просто ты кажешься менее отстранённым, наверное. Или более искренним. Это хорошая перемена».       Остаток дня Дазай думает, правда ли то, что сказала Йосано, или он просто стал лучше играть. Декабрь и январь были насыщенными месяцами, полными праздничного настроения и товарищества, и даже Дазай не мог игнорировать это заразительное настроение.       Стал ли он более честен с собой и своими эмоциями? Трудно сказать.       Он не чувствует себя «живым» в полном смысле этого слова; скорее, он просто ожидает своей неминуемой смерти. В последнее время это выживание, надо признать, стало приятнее, но дни проходят всё так же, не принося ни удовлетворения, ни чего-то недостающего.       Но он не может понять, чего именно не хватает, и просто выживать, страдая, — это не выход. Он никогда не хотел такой жизни, да и вообще не хотел какой-либо жизни.       И дело не только в желании умереть. Смерть, хоть и мирная, не является его главной целью, а скорее желанным побочным продуктом.       Нет, Дазай хочет покончить с собой. Он не удовлетворился бы просто смертью, и не только потому, что смерть от чужой руки часто мучительна. Он хочет взять под контроль свою жизнь единственным известным ему способом: активно и намеренно совершить самоубийство.       Контроль над этим процессом даёт ему некое чувство собственноручно принятого решения, позволяя ему выбрать, когда и как закончить свою жизнь, поскольку он не мог выбрать, когда и как её начать.       Он думает, что в тот самый кратчайший промежуток времени перед нажатием на курок — или проглатыванием таблеток, подготовкой к падению, каким бы способом это ни было — это тот самый момент, когда Дазай наконец почувствует себя живым.       Как невозможно ощутить счастье, не испытав сначала горя, так и невозможно познать жизнь, не почувствовав сначала смерть. Воистину, это величайшая трагедия, постигшая человечество; никто не может постичь красоту жизни, пока не увидит смерть воочию, а для многих это может произойти именно на смертном одре.       Но Дазай, чья рука нанесла смертельный удар сотням несчастных, встретившихся ему на пути, сам ни разу не встречал смерти. Поэтому он обречён прожить остаток своих дней в пустоте, лишённый всего, что хоть как-то напоминает «жизнь», до последней секунды перед концом своего жалкого существования.       Именно в эту трагическую иронию он верил на протяжении двадцати трёх с половиной лет, и именно эта трагическая ирония будет преследовать его до самой могилы.       Но что, если, — не даёт ему покоя внутренний голос, — в этот самый момент перед смертью ты решишь, что хочешь жить?       Дазай игнорирует этот голос, откладывая решение вопроса на другой день. «Лови момент», — насмехается он, — будто он знает, как это сделать.       Существование в этом мрачном мире не приносит удовлетворения. Возможно, родись он в более неудачных обстоятельствах, он мог бы радоваться возможности есть тёплую пищу, спать под надёжной крышей и носить одежду, а не лохмотья каждый день. Но Дазай с рождения имел все, никогда ни в чём не нуждаясь и, следовательно, никогда не испытывая желаний. Тем, кто родился ни с чем, сравнительно легко угодить, но Дазаю чужд гедонизм.       Поэтому, когда Фукудзава спросил его: «Что для тебя значит жизнь?», Дазай не знал, что ответить.       Его мысли блуждают, он тоскливо устремляет взгляд на горизонт, а тело ноет от воспоминаний о парке развлечений.       Он настолько полон неудовлетворённости, которая пронизывает каждую клеточку его тела, настолько укоренилась в нем, что он почти ничего не чувствует, он понятия не имеет, с чего начать.       Проведя свои юношеские годы в мафии, он хорошо привык к тьме. Он думал, что она даст ему смысл жизни, яркий всплеск красок в унылом мире, но ни насилие, ни смерть не смогли пробудить его по-настоящему.       Но была одна крошечная искорка доброты, проложившая себе путь сквозь зло Портовой мафии.       Она пришла в облике темпераментного рыжеволосого парня ниже его самого. Он принёс с собой огонь, взрыв, сверхновую, и Дазай подумал: «Может, стоит задержаться здесь хотя бы ещё немного».       Чуя даже не особо вдохновлял. Он был преданным, решительным и таким человечным, но не мог дать Дазаю причину жить. Но что-то в его напористости, в бурных волнах в месте, где редко бывают штормы, заставило сердце Дазая почувствовать себя намного легче. Спустя годы, и, вероятно, слишком поздно, Дазай наконец дал название этой мимолётной точке света во тьме, этой суровой человечности перед лицом нигилизма.       Надежда.

***

      В феврале Дазаю звонит Акутагава. Он удивлён, что у мафиози до сих пор сохранился его номер, но тут же отвечает. Что-то явно не так, раз Акутагава ему звонит.       «Акутагава-кун?»       «Дазай —сан», — говорит Акутагава крайне раздражённо. «Вы снова сделали что-то, что обидело Чую-сана?»       Опять? «Насколько я знаю, нет. С ним всё в порядке?»       «Физически он в порядке. Но он уже несколько недель регулярно напивается».       «Разве это… не то, что он обычно делает?»       Акутагава вздыхает. «Хуже обычного. Он стал таким же, каким стал после того, как ты дезертировал». От его слов сердце Дадзая замирает. «Не знаю, что вы натворили, но вы обязаны это исправить. Он перестал нас слушать».       Дазай хмурится. Он тоже не знает, что делать, но если Чуе нужно, он будет рядом. «Ладно, я иду».       Это самое малое, что он может сделать; он многим обязан своему другу.       До здания Портовой мафии он добирается меньше чем за полчаса, и Акутагава впускает его. Когда Дазай подходит, он сердито смотрит на него, но мешки под глазами говорят о том, что он скорее измотан, чем зол.       «Он у себя в кабинете?» — спрашивает Дазай, и Акутагава кивает. «Хорошо. Я знаю, куда идти. Иди домой и отдохни».       Акутагава собирается уйти, но останавливается, чтобы сказать последнее прощание: «Я уважаю вас, Дазай-сан. Но если вы причините ему боль…»       «Знаю», — перебивает его Дазай. «Я всё исправлю. А если нет, я заслуживаю всего, что ты мне предоставишь».       Акутагава фыркает, но кивает и уходит, а Дазай остается один, чтобы починить то, что нуждается в ремонте.       Ноги несут его по знакомому пути в кабинет Чуи. Он помнит, как Чуя получил повышение до руководителя и этот кабинет; Дазай отпраздновал это, заклеив каждый квадратный сантиметр целлофаном.       Чуя был зол, а это означало, что Дазай от души посмеялся.       Дазай подходит к двери, стучит, а затем решает войти, не дожидаясь разрешения. «Вешалка для шляп?»       Ему приходится увернуться от летящей книги, как только он открывает дверь.       «Убирайся», — холодно говорит Чуя. «Я на тебя злюсь». Он сидит спиной к Дазаю, что делает его прицел ещё более впечатляющим, но Дазай видит, как он держит голову одной рукой, а в другой держит полупустую бутылку вина. Две пустые бутылки стоят на полу рядом с его столом, и Дазай не хочет знать, сегодняшние они или нет.       «Я слышал». Он делает паузу, оценивая обстановку в офисе. «Ты пьян?»       Чуя усмехается. «Ещё нет. Какого хрена ты здесь?»       «Не могу ли я навестить своего самого нелюбимого Чиби…»       «Если ты знаешь, что я на тебя злюсь , то прекрати, блядь, оскорблять меня и убирайся».       Вместо того чтобы подчиниться, Дазай делает шаг вперёд, догадываясь о причине гнева Чуи. «Я знаю, что меня не было… ну, в последнее время, но…»       «Как будто это что-то новое».       Дазай хмурится, вспоминая, как Акутагава снова произнес в телефонном разговоре слово «снова». «Это из-за того, что я ушёл из мафии? Потому что, клянусь, у меня были на то причины».       «И это должно заставить меня почувствовать себя лучше?» — презрительно говорит Чуя. «И подумать только, я почти поверил, что ты пришёл извиниться » .       Ой, может, Дазаю стоило начать именно с этого. Не то чтобы он точно знал, за что извиняться, но если он в чём-то и хорош, так это в умении выпутываться из неприятностей. «Если позволишь, я…»       «Знаешь что? Ладно», — перебивает Чуя, вставая и разворачиваясь к Дазаю. «Если ты, чёрт возьми, не собираешься оставить меня в покое, то я скажу тебе кое-что».       Дазай открывает рот, чтобы возразить, но Чуя его перебивает: «Помолчи. Я ждал пять чёртовых лет, так что можешь подождать десять сраных минут».       Дазай уже чувствует, как начинает отключаться под напором гнева Чуи, направленного на него. Это старая привычка, способ борьбы со стрессом, настолько укоренившийся в нём, что стал автоматическим. Но на этот раз он борется с этим. Он понимает, что не может игнорировать чужие чувства ради своих собственных, как бы ему этого ни хотелось.       Поэтому он сжимает губы, сосредоточивая всё своё внимание на чём-то конкретном. Он может это сделать; он знает, как будет развиваться ситуация, и он готовится.       Чуя делает ещё один глоток вина, прежде чем начать: «Мне плевать, что ты пропадаешь. Можешь, блядь… делать что угодно, мне всё равно. Но меня бесит , что ты думаешь, что можешь просто прийти сюда, как будто ничего не изменилось. Я знаю, что ты просто пытаешься отвлечь меня этим своим тупым поступком. Только этим ты, блядь, и занимаешься».       Он не ошибается, поэтому Дазай не перебивает его, чтобы поправить, но его тон выдаёт, насколько он переживает. Это одна из многочисленных сильных сторон Чуи, если бы Дазай был вынужден это признать. Он переживает так сильно, что порой это просто подавляет.       «Я знаю, ты пытаешься вывести меня из себя, просто чтобы вызвать реакцию, но всё равно позволяю тебе это делать. И, чёрт возьми, ты невыносимый манипулятор. Но я ненавижу себя за то, что не понимал, что именно ты делаешь, когда мы были подростками».       О нет. Теперь он видит, к чему всё идёт, и хотя направление не совсем неожиданное, не совсем то, на что он надеялся.       «Тебе просто хотелось что-то почувствовать, поэтому ты раздражал меня до такой степени, что я тебя пинал, а потом ты получив то, что хотел, оставил меня по уши в дерьме. Мне так хотелось тебя ненавидеть. Мне следовало бы, но я не мог, потому что ты мне был нужен,» — горько смеётся Чуя. «Я должен был знать, что ты сделаешь. Было ожидаемо, что ты в конце концов свалишь».       Дазай глубоко вздохнул. В тот момент он не подумал и не позаботился о том, чтобы своим уходом не ранить Чую, и слишком поздно понял, что причинённая им боль может вернуться к нему. Это эгоистично, но это единственное, за что он может искренне извиниться сегодня вечером, чтобы снять тяжесть с совести. «Мне правда жаль…»       Чуя двигается так быстро, будто телепортируется к Дазаю, сжимая его рубашку и притягивая его к себе на уровень глаз. «Дай мне, блядь, договорить. Я знаю, на что ты способен, как ты умеешь врать, чтобы добиться своего. Или ты забыл? Прошло пять грёбаных лет, но твой огромный мозг, конечно же, не мог забыть такую простую вещь, как-то, что я отлично тебя знаю».       Он отпускает его и разворачивается, чтобы вернуться к своему столу. Пустые бутылки из-под вина на полу дребезжат под его давлением.       Он опускает взгляд, глядя на красное дерево, а не на Дазая. Его голос становится тише, когда он говорит: «Ты остался у меня один после смерти Флагов. Ты знал, что у меня никого нет, кроме тебя. Я нуждался в тебе, а ты бросил меня одного со всем этим разбираться, ведь именно ты втянул меня в это. Ты знаешь, как это было больно? Как это до сих пор больно…»       Он бы не пошёл со мной, напоминает себе Дазай, и я не мог остаться. Если это все, на что Чуя злится, то Дазай справится.       «…когда ты говоришь, что всё ещё хочешь умереть? Когда ты говоришь, что тебя невозможно любить? Ты почти не разговаривал со мной с той ночи в ноябре. И я знал, что это будет нелегко, но…»       И теперь он собирается… Что? Взгляд Дазая, который начал затуманиваться, несмотря на все его усилия, внезапно переключается на Чую. Он пытается подготовиться к тому, что его ожидает, но Чуя сбил его с толку первым же ударом, и теперь он не готов.       Это же не..?       «Я не могу…», — выпаливает Чуя, и сердце Дазая болезненно колотится . Возможно, он был готов к этому признанию, но голова всё ещё кружится.       Его сердце болит, ему хочется выразить своё сожаление, искупить каждый из своих проступков, найти способ повернуть время вспять, чтобы он никогда их не совершать.       Он не может снова потерять Чую. Первый раз погубил бы его, если бы не обещание, данное Оде. Теперь, после того, как Чуя так много сделал, чтобы помочь ему, Дазай не может смириться с мыслью о том, чтобы свести все свои усилия на нет.       Он такой эгоист.       «Я не бескорыстен, понимаешь?» — продолжает Чуя, словно слышит мысли Дазая, всё ещё не глядя на него и запинаясь, несмотря на внутреннюю борьбу Дазая. «Я хочу помочь тебе, потому что… блять. И я должен был кое-что сделать много лет назад, но не сделал — я так зол, что даже не понял, пока ты не ушёл, — так что я хочу это искупить. Если попросишь меня остаться, я останусь. Я не могу сказать тебе «нет» по какой-то ужасной, блять, причине, поэтому мне нужно, чтобы ты хоть раз в жизни подумал о ком-то кроме себя»       «Но я не какой-то там идеальный ангел, которого ты можешь использовать, когда я тебе нужен, а потом просто выбросить, как раньше. Я должен прекратить, если ты не справишься».       Дазай слишком погружён в свои мысли, чтобы полностью осознать смысл слов Чуи, застряв на том месте, где он сказал: «Должен прекратить». Он уже позволял Чуе помогать себе, потому что знал, как приятно, когда о нём кто-то заботится. Но то, что Чуя говорит сейчас…       Чуя не хочет быть его спасителем. И это совершенно нормально, потому что Дазай не тот, кого можно спасти таким образом.       Но тут Чуя оборачивается, и Дазай видит, как его глаза блестят от непролитых слёз. «Ты не можешь так со мной поступить, Дазай, не снова», — почти умоляет Чуя. «Ты должен захотеть этого. Захотеть выздороветь. Пожалуйста. Мне пора было привыкнуть к одиночеству, но я не привык. Я не выдержу. Я недостаточно силён».       «Чуя — самый сильный», — инстинктивно настаивает Дазай, словно сомневаясь в последнем заявлении Чуи, слова льются из глубины его души. «И самый добрый. Я тебя не заслуживаю. Мне не хватает того времени, когда ты меня ненавидел, я это заслужил…»       «Да, чёрт возьми, ты меня не заслуживаешь», — резко говорит Чуя, но его гнев заметно угасает по мере того, как он смотрит на Дазая. «Но тебе не обязательно заслуживать чужую любовь, понятно? Ты и так её получаешь».       Дазай вошёл в эту комнату с тщательно созданной маской самообладания. Но она трескается под каждым обвинением Чуи и наконец разбивается вдребезги при слове «любовь».       Он вздрагивает, боль подступает к горлу. «Но тебе следует …»       «Дазай, если хочешь этого, ты должен бороться. Ты должен бороться с собой, со старым собой, чтобы не вернуться в это болото. Тебе было лучше!»       «Неважно, как сильно я стараюсь, — утверждает он. — Я всегда возвращаюсь к этому».       «Это важно».       «Правда?» — спрашивает Дазай. «В масштабах вселенной мы ничего не значим. Кажется, я всегда это знал, поэтому со временем стало сложно даже пытаться».       «Вселенной всё равно, кто ты и что ты делаешь», — потухшим голосом говорит Чуя, — «а мне не всё равно. Твоим друзьям из Агентства не всё равно. Разве ты этого не понимаешь?»       Тон Чуи подразумевает, что его слова должны утешить, но Дазаю остаётся лишь смириться со своей ничтожностью. Ничто не вечно в этом мире, так почему же от него этого ждут?       Но даже не зная ответа, он знает, что Чуя прав. Он должен принять помощь от других. Он больше не может изолироваться, если действительно хочет измениться. Но изоляция — это всё, что он когда либо знал.       Как бы он ни старался, он не может представить себя более счастливым и здоровым человеком в будущем. Он вообще не может представить себя в будущем. Так как же найти в себе мотивацию, чтобы попытаться, когда всякая надежда ускользает от него?       «Если тебе нужен пинок под зад, я его дам», — уверяет Чуя. «Ты строишь из себя бога, словно тебе нет равных, но это неправда. У тебя есть люди, которые могут встать рядом с тобой. Я хочу быть рядом с тобой, и я просил тебя не отстраняться, но ты отстранился».       «Клянусь, это было ненамеренно, — искренне обещает Дазай. — Я просто не знаю, кто я, если я не… такой. Я был пустым так долго. Я знаю, кем я должен быть, но я просто не могу быть таким человеком».       Чуя смотрит на него так, что Дазай воспринимает его взгляд как растерянный и печальный. «Тот, кем ты должен быть, — это просто ты».       Дазай не понимает. «Я, но счастливый». Кому вообще захочется находиться рядом с таким подавленным, жалким подобием человека, как он? Конечно, ему приходится притворяться.       «Ты, но живой. Вот и всё. Никто от тебя ничего большего не хочет».       Дазаю становится тесно в груди, и он кусает губу, чтобы не сказать то, чего не имеет в виду. Ему действительно трудно поверить, что люди хотят, чтобы он остался, что он может быть достаточно хорош и таким, какой он есть, что ему не обязательно быть счастливым, чтобы заслужить право жить.       «Хорошо. Я попробую».       Чуя вздыхает. «Ты уже говорил это. Я никогда не знал — никогда не знаю , — чему верить, когда речь идёт о тебе. Насколько правдивы твои слова? Насколько ты лжёшь мне или своим коллегам? Я хочу верить тебе, но могу верить только тогда, когда тебе больно, когда ты пьян или… ещё хуже».       Дазай действительно много лжёт. Это теперь часть его, как и его маска. Он не знает, как жить , не скрываясь за словами и поступками, которые ему не принадлежат.       «Ты мне не доверяешь». Он не винит Чую. Это просто констатация.       «Я тебе не доверяю?» — повторяет Чуя, и в каждом слове слышится замешательство. «Я никому ещё так не доверял. Честно говоря, я считаю себя дураком, раз так сильно в тебя верю, но это так».       Он сердито смотрит на Дазая, но его лицо уже не выражает никакого жара, а щёки раскраснелись от вина. «Так что лучше не заставляй меня пожалеть о доверии».       Когда гнев Чуи утихает, Дазай видит огонь в его глазах, выдающий его упрямство и решимость. Это тот Чуя, с которым он сражался бок о бок все эти годы, его напарник, тот, кто терпит все его выходки, но никогда не позволяет себя сломить. Это тот Чуя, на которого Дазай в пятнадцать лет, лишь взглянув, решил насильно наброситься, потому что отношения, которые они выстроят — враги, друзья, соперники, партнёры — стоили любой боли.       Именно такого Чую Дазай вспоминает в те тёмные дни, когда он пытается найти причину продолжать жить.       И за последние несколько месяцев, с тех пор как Чуя нашёл его на крыше того здания весной, Дазай ни разу не лгал Чуе. Всё ещё сложно быть уязвимым, но ничего не скрывает, даже себя.       «Больше никакой лжи», — клянётся он. «И, что бы ты ни думал, это не было ложью».       Чуя не смог сдержать фырканье: «Ты идиот, ты знаешь это?»       «Да», — его голос дрогнул. Видимо, надежда ещё не окончательно покинула его. «Я знаю, Чиби».              После ссоры — разговора (?), он не уверен, как это назвать — с Чуей, Дазай заходит в офис Агентства с миссией.       Он знает, что не может вечно полагаться на доброту Чуи. Он не может так поступить со своим партнером, и ему потребовалось слишком много времени, чтобы это осознать. Когда ему нужна помощь, Чуя и Агентство рядом, чтобы опереться на них, но они не несут ответственности ни за него, ни за его выздоровление. Он должен взять всё в свои руки.       В офисе так рано только Куникида, и он удивлён, что Дазай пришёл раньше всех. «Чего…»       «Президент уже пришёл?» — перебивает Дазай со своей обычной фальшивой улыбкой. — «Я хотел бы с ним поговорить».       Куникида моргает, обдумывая вопрос. «Да, он у себя в кабинете».       «Спасибо!»       Дазай поднимает руку, чтобы постучать, но Фукудзава уже открыл дверь. «Дазай, пожалуйста, входи».       Когда Дазай входит в кабинет, у него начинает неприятно сжиматься живот. Он никогда не был силён в словах, а просить о помощи у него получается ещё хуже.       «Что я могу для тебя сделать?» Фукудзава встречается с ним взглядом, и Дазай сглатывает.       Он не готов, но он никогда не будет готов, поэтому ему в любом случае придется это сделать.       «Я… кажется, мне нужна помощь». Ещё раз. «Мне нужна помощь. Вы… сказали, что знаете психотерапевта?»       Фукузава улыбается.       

***

      Записаться на приём можно всего через неделю, но Дазай обнаруживает, что нервничает. Он никогда не нервничает. Почему? Он убеждает себя, что это потому, что он всегда нервничает рядом с врачами, хотя психотерапевты обычно не колют своих пациентов иглами.       Так ведь?       Придя утром в кабинет психотерапевта в день первого сеанса, он не может перестать дёргать ногой, сидя в мягком кресле в холле. Энергии нужно куда-то деться, но он не может сдвинуться с места.       Дазай Осаму вступает только в те бои, в которых он уверен, что сможет победить, и он полон решимости победить и в этот раз.       Через десять минут после его появления его окликнула женщина с кудрявыми волосами, обесцвеченными, но отросшими у корней. «Дазай —сан?» Она тепло улыбнулась ему. «Меня зовут Такахаши. Фукудзава-доно много рассказывал мне о Вас».       К счастью, Такахаши не носит лабораторный халат. На ней красивая блузка и джинсы, что должно немного успокоить его, но он всё равно чувствует себя на взводе.       Он улыбается ей в ответ, но улыбка получается натянутой. Хотя у него и хорошие отношения с президентом, он не уверен, что Фукудзава мог бы сказать о нём что-то доброе. «Приятно познакомиться, Такахаши-сэнсэй».       «Проходите».       Она ведёт его в небольшую уютную комнату с приглушённым светом и несколькими мягкими креслами. Он выбирает самое дальнее от её стола, в углу комнаты и ближе всего к двери.       Он задаётся вопросом, могут ли терапевты что-то узнать о своих клиентах исключительно по тому, в каком кресле они сидят.       «Почему бы Вам не рассказать мне, почему Вы здесь?»       Разве это не вопрос века? «Это моё новогоднее обещание!» — шутит он, небрежно взмахнув рукой. «Может, уже и февраль, но никогда не поздно, правда?»       Она улыбается, но он видит по её глазам, что она не оценила юмора. Ему нужно отнестись к этому серьёзно.       Итак, он собирается с духом и засовывает руки в карманы пальто. «Я…» С чего бы ему начать объяснять, что с ним не так? Он делает глубокий вдох, прежде чем продолжить, начиная с того, что проще всего признать вслух. «Вы эспер, да?»       Такахаши кивает. «Фукудзава-доно сказал, что Вы, возможно, захотите это обсудить. Ваша спобность называется «Больше не человек», да?»       Дазай сжимает кулаки в карманах пальто. «Да. Как следует из названия, я не считаю себя полностью человеком. Я могу нейтрализовать чужие способности, и, думаю, она нейтрализовала меня в ответ».       Она наклоняет голову, молчаливо прося его продолжать.       «Я действительно не чувствую ничего», — объясняет он отстранённо. «Я был опустошённым, сколько себя помню, и мысли о самоубийстве были как минимум с десяти лет. И хотя сейчас у меня достойная жизнь — я делаю добрые дела, помогаю людям, — я всё ещё так себя чувствую». Затем ему в голову навязчиво приходит мысль, и он хмуро смотрит на неё. «Вы же не собираетесь отправить меня в больницу? Я правда больше не собираюсь пытаться убить себя». По крайней мере, в ближайшее время, ехидно подбрасывает внутренний голос.       «Я ничего не сделаю без Вашего согласия», — успокаивает она его. «Что касается других пациентов, я могла бы вмешаться, если бы сочла их представляющими серьёзную угрозу для себя или окружающих, но Фукудзава-доно объяснил мне ситуацию — расплывчато, на случай, если вас это беспокоит. Я понимаю, что размещение в стационаре только… повредит Вашему выздоровлению».       Дазай не знает, радоваться ли ему, что Фукудзава вступился за него. Пока что он откладывает эти мысли в сторону, глядя в потолок над головой и пытаясь выразить словами, чего именно он хочет от всего этого.       Перед глазами встаёт яростное выражение лица Чуи с той ночи, и в голову приходят слова: «Я всё ещё хочу умереть, но понимаю, что… у меня есть близкие мне люди, которым было бы больно, если бы я умер. Им и так больно. Поэтому я стараюсь».       Терапевт что-то напевает, внимательно изучая его. «Не могли бы вы объяснить, что вы имеете в виду, говоря «вы на самом деле не ничего чувствуете»?» — подталкивает она. «Я не отрицаю Ваши слова о суицидальных наклонностях; я просто пытаюсь понять, что Вы считаете корнем проблемы».       Фу. И тут его тревога возвращается, словно и вовсе ушла. «Сложно объяснить. Большую часть времени я могу просто отключить мозг, ничего не чувствать и даже не думать. Но ведь нормальные люди должны чувствовать, верно? Даже если ничего особенного не происходит, они всё равно хоть что-то чувствуют, не так ли?»       Такахаши снова кивает, делая пометки в блокноте. «Понятно. И Вам хотелось бы чувствовать то, что, по-вашему, должен чувствовать «нормальный человек»?»       Он фыркает от смеха. «Думаю, меня бы устроило, если бы я не был всё время таким оцепеневшим и несчастным».       «Вы пробовали что-нибудь, чтобы уменьшить чувство пустоты? Что-нибудь, что Вам помогало?»       Наркотики, секс, смерть. Кажется, ничего не помогает, но он ей об этом не говорит. «В последнее время я пытаюсь понять физические ощущения, связанные с эмоциями, чтобы лучше понимать, что они собой представляют, но не знаю, работает ли это. Я почти всё время чувствую себя ужасно, а не просто опустошённым».       Она смотрит на него со смесью удивления и гордости. «Думаю, это отличное начало. Потребуется время, но по мере того, как Вы начнёте испытывать в жизни всё больше нового и уникального, Вам станет легче отождествлять себя с этими эмоциями и испытывать их в той степени, в которой Вы желаете».       Его начинает раздражать её бесстрастность, поэтому он пытается немного задеть её за живое. «Заставит ли это меня больше не хотеть покончить с собой?»       Такахаши не клюнула на эту наживку. «С течением времени это может произойти. Если Вы считаете, что чувство пустоты — главная причина желания покончить с собой, то, логично, избавление от этого чувства пустоты уменьшит и суицидальные позывы».       О, отлично. Значит, ему остаётся только ждать и смотреть, не исчезнет ли когда-нибудь суицидальная тяга волшебным образом. «Не понимаю, как это мне сейчас поможет».       Она хмурится, и Дазай подавляет растущее чувство победы от того, что он поставил ее в тупик.       Почему он так отчаянно хочет, чтобы его опровергли? Неужели он просто хочет, чтобы кто-то разрешил ему умереть?       «Хотя Ваши суицидальные наклонности действительно критически важны для решения краткосрочной проблемы, я думаю, было бы полезно подумать о том, чего вы хотели бы получить от терапии», — стоически говорит она. «Вместо того, чтобы…»       «Послушайте, — резко перебивает он, сдерживая вздох. — Я знаю, что вам нужно вести себя профессионально, но вы можете… не знаю… перестать? У меня не самый лучший опыт общения с врачами. Будьте со мной откровенны».       Она поднимает брови, но соглашается. «Хорошо, если Вы уверена. Но тут не стоит торопиться. Вам нужно начать с реалистичных ожиданий. Внезапно избавиться от суицидальных мыслей после двенадцати или более лет постоянного обдумывания вряд ли получится».       Дазай садится чуть прямее. Резко, но справедливо. Может, он её недооценил. «Конечно».       «Если Вы хотите знать правду, — говорит она, дожидаясь его кивка, — то, по-моему, глупо верить, что Вы не человек. Человечество настолько разнообразно, что я уверена, Ваш опыт не самый странный. Возможно, Вам трудно это принять, но Вы способны мыслить и чувствовать». Она смотрит ему в глаза, и он чувствует силу её слов. «Одного этого достаточно, чтобы делать Вас человеком».       Тогда почему я злюсь? Почему я всё время чувствую себя таким опустошённым? Эти вопросы для последующих сеансов, полагает он.       «Ваша способность — это отражение вашей личности, а не наоборот. Она не делает Вас бесчеловечным просто из-за своего существования или названия».       У него перехватывает горло. «Отлично, значит, я не человек по своей воле. Замечательно».       «Я не это имела в виду». По крайней мере, теперь она может говорить с ним прямо, а не ходить вокруг да около. «Я говорю, что Вы слишком сильно давите на себя, чтобы вести себя так, чтобы вписаться в рамки, в которые, как Вам кажется, нужно вписываться. Хотя Вам это не нужно. Вы не ограничены своими способностями, и подобные мысли только помешают прогрессу».       Дазай вздыхает, но он может принять это объяснение, пусть даже и обобщённое. «Ладно. И как мне тогда перестать так себя чувствовать?»       Такахаши улыбается и берётся за дело. «К сожалению, краткого ответа нет. Но есть несколько вариантов, которые можно попробовать».       Остаток сеанса Дазай почти не разговаривает. Такахаши перечисляет множество идей, упоминая несколько разных видов терапии, которые они могут попробовать, если Дазай готов к ним. Всё это кажется слишком стерильным, но если работает, значит работает. Это только первый шаг.       Когда их время истекло, Дазай собирается уйти, немного более оптимистично настроенный относительно своего потенциального прогресса, чем когда он вошел.       «Спасибо, Такахаши-сэнсэй», — вежливо говорит он. «Было приятно познакомиться».       Она улыбается, но тут же её глаза загораются. «Дазай-сан, ещё кое-что, прежде чем Вы уйдёте, если позволите».       

***

      После назначения он стоит у двери агентства с клочком бумаги в руке. Это важный документ, поэтому он сдерживает желание скомкать его в кулаке или порвать со злости. Тем не менее, он хмурится, читая слова, которые не может выговорить, и снова думает, что это плохая идея.       С большей уверенностью, чем он чувствовал, он кладёт его в карман и входит в кабинет. «Йосано-сэнсэй здесь?»       «Нет, она на обеде», — с сожалением отвечает Танизаки. «Она тебе для чего-то нужна?»       Дазай вздыхает, опускаясь в кресло за столом. «Да, но это может подождать».       «Это из-за рецепта, который ты пытаешься спрятать?» — предполагает Ранпо.       Внезапно бумага в кармане кажется гораздо тяжелее. Удивляться нечему, ведь Ранпо, кажется, всё и всегда знает, но он думал, что величайший детектив в мире допустит хотя бы малейшую конфиденциальность в отношении секретов своих коллег. Видимо, Дазай ошибался.       «Как всегда, мастерская дедукция, Ранпо-сан!» Врать бессмысленно. Сейчас он старается быть честным, а честность подразумевает уязвимость, даже если он привычно скрывает свою тревогу за маской.       «Если ты переживаешь, не переживай», — говорит ему Ранпо, видя его насквозь. «Я принимаю лекарства от СДВГ, и они очень помогают, знаешь ли».       Дазай поднял взгляд. Он не знал.       «О, я пью таблетки от тревожности», — добавляет Танизаки. «Сначала они не помогали, но я перешёл на другие, и теперь мне лучше».       Его грудь словно стягивает узел неуверенности. Он благодарен коллегам за попытки успокоить его, но его беспокоит другое. «У меня не очень с лекарствами». И это ещё мягко сказано. «Были мм.. неприятные моменты».       Ему ненавистна мысль о том, что он будет зависеть от них, учитывая его прошлое, но больше всего он боится того, что он может сделать, если снова станет слишком плохо.       Ацуши заглядывает в дверь лазарета. «Извините, не мог не подслушать! Я часто забываю принимать лекарства, поэтому Йосано-сэнсэй сказала, что сможет мне напоминать». Он смущённо смеётся, поднимая пузырёк с таблетками. «И это помогает мне не забывать есть, что, наверное, хорошо».       «Ты опять пропускаешь приемы пищи, да?» — упрекает Танизаки таким тоном, будто он уже несколько раз обсуждал этот вопрос с Ацуши.       «Нет!» — жалуется Ацуши. «Я просто не всегда чувствую голод к обеду! Но я принимаю их во время еды, так что уже несколько недель не пропускаю приёмы пищи».       Дазай тихонько улыбается про себя. Приятно, что все в Агентстве заботятся друг о друге. Вот бы и он смог позволить себе такую ​​же заботу. Он не привык полагаться на других.       «Спасибо вам троим», — его голос тих, но Танизаки дарит ему яркую, ободряющую улыбку.       Когда Йосано возвращается с перерыва, Дазай отводит ее в сторону, в лазарет.       «Что случилось?» — спрашивает она, когда он закрывает дверь. «У тебя же встреча была сегодня утром, да? Как всё прошло?»       Он никому не рассказал о своем назначении, кроме Йосано, которая, как врач, должна знать об этом, и, к счастью, она понимает концепцию врачебной тайны.       В отличие от Ранпо. Но Ранпо не врач, так что Дазай не может слишком расстраиваться. Возможно, в будущем он расскажет остальным, но сейчас нет смысла раскрывать все его личные данные.       «Всё прошло… хорошо», — неуверенно говорит он. «По-моему. Она милая».       «Хорошо! Она вообще говорила с тобой о плане лечения?»       «Она сказала, что мы можем рассмотреть несколько разных вариантов, но я думаю, что в долгосрочной перспективе она мне подойдет».       «Приятно слышать, Дазай».       Он кротко улыбается Йосано. «Еще мне дали это». Он протягивает ей листок бумаги с рецептом, и Йосано смотрит на него.       «Хорошо, я могу заказать их для тебя».       Дазай моргает. «Подожди, неужели это так просто?» Он почти надеялся, что Йосано откажется давать ему таблетки.       Йосано пожимает плечами. «Почему бы и нет? Мне понадобится, наверное, день , но раз уж вам прописали эти лекарства, можете принимать».       Он судорожно сглатывает. «Мне обязательно их принимать?»       «Конечно, нет». Её голос звучит настолько твёрдо, что Дазай искренне ей верит. «Но они могут помочь тебе почувствовать себя лучше. Не узнаешь, пока не попробуешь».       Сердце замирает в груди. Он хочет почувствовать себя лучше, но наркотики пугают его. Они затуманивают разум, лишая его ясности ума, его единственной силы.       Дазай вздыхает, понимая, что Йосано права. «Тогда… как думаешь, мне можно оставить их у тебя?»       Она поднимает бровь, и становится ясно, что она ждет объяснений.       Он делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. Ему нужно быть уязвимым, иначе ему не станет лучше. «Я не очень доверяю себе в вопросах лекарств».       «У тебя были побочки или плохая реакция? Потому что…»       «У меня уже была передозировка». Её глаза на мгновение расширяются, но Дазай замечает это. «Опиоидами».       Она хмурится. «Ты должен был мне это сказать. Когда это было?»       Дазай хмурится. Он не помнит точно; у него не очень хорошие воспоминания о том годе, потому что большую его часть он был под кайфом. «Мне было четырнадцать или пятнадцать».       На лице Йосано промелькнуло выражение жалости, но она быстро взяла себя в руки. «Что ж, эти не вызывают такой зависимости, как опиоиды».       Мне что, ей всё объяснить? Он правда не хочет, но если хочет поправиться, то должен. «Йосано-сэнсэй, — устало говорит он, глядя в потолок, — я пытался покончить с собой. Если вы дадите мне эти таблетки, боюсь, я сделаю это снова».       Она открывает рот и закрывает его, не издавая ни звука. Ей требуется минута, чтобы снова заговорить. «У тебя все еще есть эти мысли, да?»       Он может только кивнуть.       «Чёрт, Дазай. Я не…» — она обрывает себя с гневным выражением лица, но когда она снова заговаривает, Дазай понимает, что она злится на себя. «Я… Да, хорошо. Я закажу их для тебя. И могу держать их у себя. То же самое я делаю для Ацуши, так что проблем не будет».       «Идею я позаимствовал у него, — признаётся Дазай. — Честно говоря, это единственная причина, по которой я вообще могу себе позволить просить об этом».       Йосано нежно кладёт руку ему на плечо. «Я рада, что ты спросил. Я… наверное, должна была понять, что ты не в порядке, ещё давно, но я рада, что ты сказал мне это сейчас».       «Я не хотел, чтобы кто-нибудь узнал». Его голос тихий, слабее, чем ему хотелось бы. «Но я стараюсь. Надеюсь, всё получится».       «Так и будет», — уверенно говорит Йосано, самоуверенно улыбаясь Дазаю. «Даже если это не сработает сразу или не сработает вообще, мы найдём что-то действенное. Ты мне доверяешь, и я не позволю тебе сдаться».       Дазай рад. Попытки разобраться во всём самостоятельно только ухудшили его состояние, так что, возможно, он сделал правильный выбор.       Я здесь, и я жив. Этого достаточно, не правда ли?       Только время покажет.