Слишком молод, чтобы умереть

      Наступает октябрь, а вместе с ним и осень в Йокогаме. Погода становится прохладнее, к большой радости Дадзая, но октябрь — очень важный месяц ещё по одной причине.       Это месяц рождения Оды. И Анго тоже, но он пока не решил, как к этому относиться.       Он не забыл, несмотря на годы. Двадцать шестое октября — самый мучительный день для Дазая. Мучительнее только его собственный день рождения. Обычно Дазай напивается или проводит весь день в постели, чтобы быстрее пережить это, но в этом году он хочет всё изменить.       Месяц начинается с того, что Дазай чувствует себя особенно виноватым. Это чувство, к его большому раздражению, постепенно становится обыденным. Это ужасное чувство, и он жалеет, что познал его. Жизнь была проще, когда у него было мало сожалений, но теперь их, похоже, полно.       Девятнадцатого октября, ровно за неделю до дня рождения Оды, Дазай встречает Акутагаву.       Вернее, он отправляется на поиски Акутагавы, но притворяется, что это совпадение. Его бывший протеже возвращается в квартиру из продуктового магазина с двумя бумажными пакетами в каждой руке, когда Дазай замечает его, заворачивающего за угол.       «Акутагава-кун! Рад тебя здесь видеть».       Глаза Акутагавы слегка расширяются, прежде чем он отводит взгляд. «Дазай —сан. Чем я обязан такому удовольствию?» Его голос ровный, бесстрастный.       Дазай выдавливает улыбку. «Я просто вышел прогуляться, но раз уж я тебя встретил, то хотел спросить кое о чём. Не возражаешь, если я немного пройдусь с тобой?»       Повисает пауза, и Акутагава, кажется, пытается найти способ вежливо отказать Дазаю. Однако в конце концов он вздыхает: «Пожалуй можете. Но я иду домой».       «Это не займёт много времени, обещаю!»       Они заворачивают за угол. Свежий осенний воздух наполняет лёгкие Дазая мужеством, необходимым ему для этого разговора. Каждый вдох становится почти болезненным.       Он знает, что тянет время. Они уже прошли половину пути, прежде чем он смог заставить себя снова заговорить. «В общем, я не хотел тебя ни о чём спрашивать. Но я хотел с тобой поговорить».       Акутагава ощетинивается, но сохраняет самообладание. Одного взгляда на то, как Акутагава ведёт себя рядом с Дазаем, явно испытывая дискомфорт, достаточно, чтобы Дазай преодолел свои сомнения.       «Я…» — он делает глубокий вдох, собираясь с духом. Он делает это из эгоистических побуждений, это не должно быть так сложно. «Я хотел извиниться. За то, как я тогда с тобой обходился».       Акутагава спотыкается о собственные ноги. «П-простите?»       Дазай не поворачивается, не смотрит ему в глаза. Он не может. «Это не оправдание, но… для меня не было ценности в тех, кто не был силён или полезен. У тебя был — и остаётся — такой огромный потенциал. Хотелось бы сказать, что я думал, что помогаю тебе, но на самом деле я помогал только себе. Я никогда не думал о том, как на других отражаются мои планы и это было неправильно. Так что прости меня. Пожалуйста».       Акутагава остановился, и Дазай чувствует его взгляд на затылке. Но он всё ещё не оборачивается.       «Знаю, сейчас это тебе, наверное, не поможет, но… я над этим работаю», — говорит Дазай, пытаясь защититься, хотя и понимает, что не заслуживает этого. Трус. «Принимать и признавать чувства других… и свои собственные. Мне следовало бы научиться этому давным давно, но тогда я был в тёмном месте». Ему хочется смеяться. «Был», как будто теперь ему лучше.       Не так давно он воспользовался уважением Акутагавы к себе, чтобы заставить его сражаться на стороне Ацуши.       «Я не жду, что ты меня простишь», — продолжает он, видя, что Акутагава молчит, — «но я должен был тебе это сказать. Ты должен был знать. И я должен был сказать тебе это давным-давно».       Ему противно облегчение, которое он испытывает, закончив говорить. Он не заслуживает этого облегчения. Он не становится хорошим человеком волшебным образом оттого, что извинился.       Он делает шаг вперёд; его уязвимые места выставлены напоказ, ему не терпится уйти как можно скорее, но рывок за рукав куртки заставляет его остановиться.       Акутагава смотрит в землю, одна сумка стоит позади него на тротуаре. Но он крепко держит Дазая за рукав, и тот не падает.       «Я…» — Акутагава заикается, вдыхая воздух. «Ты всегда казался таким уверенным. Ты ни разу не дрогнул, какой бы ужасной ни была ситуация. Разве так странно, что я уважал тебя, что хотел, чтобы ты меня признал?» Его голос постепенно стихает, переходя в шёпот.       У Дазая перехватывает горло. «Я признавал, честно. Просто не знал, как это показать».       Кулак, сжимающий рукав, сжимается. Расёмон наносит удар, останавливаясь всего в нескольких сантиметрах от шеи Дазая, но тот решительно не дрогнул. Впрочем, это не могло причинить ему вреда.       Затем Акутагава, кажется, берёт себя в руки, и Расёмон исчезает. Он откидывает рукав Дазая, впервые встречаясь с ним взглядом. «Теперь я силён благодаря тебе. Поэтому я не могу заставить себя презирать тебя, хотя, возможно, и должен».       Дазай горько усмехается. «Ты был бы силён и без моего влияния. Мне не следовало подвергать тебя этому».       «Так устроен наш мир», — объективно говорит Акутагава. «Слабые не выдерживают испытаний, которые им выпали». Он делает медленный вдох. «Но… всё же. Спасибо за извинения».       Немного придя в себя, Акутагава поднимает брошенный пакет и идёт дальше по тротуару, оставляя Дазая позади. Дазай ждёт, пока Акутагава не скроется из виду, наблюдая за ним всю дорогу, словно желая убедиться, что тот благополучно добрался до места назначения.       Как будто Акутагава не может позаботиться о себе сам.       Дазай затаил дыхание. Одно есть, осталось ещё два.

***

      На следующий вечер он занимает своё обычное место в баре «Люпин». Прошло много лет с тех пор, как он последний раз сидел на этом стуле, но сегодня ему нужно быть здесь.       «О, Дазай-кун, — приветствует его бармен. — Давно не виделись».       «Да уж», — спокойно отвечает Дазай. «Я сегодня ограничусь одним бокалом.».       «Конечно». Вскоре перед ним ставят стакан виски, и он, ожидая, вращает в нём сферу из льда.       Проходит немного времени, и дверь снова открывается, и Дазаю не нужно поднимать глаз, чтобы понять, кто это.       «Я удивлён, что вижу тебя здесь», — безэмоционально говорит Анго, садясь слева от Дазая. «Ты никогда не появляешься здесь одновременно со мной. Если бы я не знал тебя лучше, я бы подумал, что ты меня избегаешь».       «Я тебя избегаю», — парирует Дазай. «Я не хотел сюда приходить с тех пор, как умер Одасаку». Слова обжигают горло, когда вырываются наружу, поэтому он проглатывает их, с другой стороны, с виски.       Анго напевает что-то себе под нос и смотрит в напиток, который бармен ставит перед ним. «Я прихожу сюда каждый год на наши дни рождения».       Так что он действительно сожалеет. «Я так и думал».       «Итак, в этом году ты решил перестать меня избегать?»       Дазай глубоко вздыхает. «На этот раз я совершаю обход».       Анго приподнимает бровь. «Что, ты и правда собираешься это сделать? Я думал, после всех твоих неудач ты уже откажешься от попыток покончить с собой».       «Что это значит?» — спрашивает Дазай с фальшивым смехом. «К твоему сведению, я вполне способен сделать это в любой момент». Он делает ещё один глоток. «Но нет. Я решил смириться со всем этим, и вот я здесь».       Взгляд Анго прожигает дыру в виске Дазая. «Ты выглядишь лучше. Правда».       «Спасибо», — в его голосе слышится сарказм. «Честно говоря, тебя это не волнует».       Анго вздыхает. «Слушай, Дазай…»       «Я пришёл не для того, чтобы выслушивать твои жалкие извинения», — перебивает Дазай. Он старается не сорваться. «Нам обоим стоило поступить по-другому. Я знаю, что ты сделал для меня и для Агентства. Мы можем использовать друг друга, но это не значит, что я тебя прощаю».       У Анго по крайней мере хватает приличия выглядеть смущённым.       «Тем не менее, — говорит Дазай, прежде чем допить остатки напитка, — я… стараюсь стать лучше. Просить о помощи и обращаться к друзьям. Так что, полагаю, мы ещё увидимся».       Это, наконец, заставляет Анго улыбнуться. Пусть и слегка, но всё же. «Я рад за тебя, Дазай. Правда».       Дазай отворачивается, бросая несколько тысяч иен на барную стойку за оба напитка. «С днём рождения».       Два есть, осталось ещё одно.       Двадцать шестого октября Дазай покупает бутылку хорошего сакэ, прежде чем отправиться на кладбище. Это уже традиция.       Садясь перед могилой Оды, он аккуратно разливает сакэ по двум принесённым с собой чашам — одну для себя, другую для Оды. Дазай выпивает свой напиток одним глотком, но в этом году он более сладкий на вкус.       В груди разливается приятное тепло по мере того, как алкоголь проваливается в желудок. Воздух конца октября бодрит, но не невыносимо холоден, даже когда ветерок проносится между надгробиями.       «Давно не виделись, правда?» Когда я был здесь в последний раз? Он даже не помнит.       Над ним щебечут скворцы. Он несколько минут наслаждается их пением, мирно сидя рядом со своим старым другом.       Он, честно говоря, не верит, что Ода его слышит; он никогда не верил в призраков, духов или что-то подобное. Но притворяться приятно. Говорить в слух помогает ему лучше организовать мысли, и нет ничего странного в том, чтобы делать это на кладбище. Никто бы его не осудил.       Наконец он находит в себе силы заговорить. «Мне сейчас двадцать три, Одасаку. Столько же было тебе, когда ты умер», — он горько смеётся. «Знаешь, я раньше считал тебя таким зрелым, таким знающим мир. Ты знал, чем хочешь заниматься в жизни. Я равнялся на тебя из-за этого».       «Но теперь, когда мне двадцать три… я всё ещё чувствую себя таким потерянным. Хотел бы я быть таким, как ты. Хотел бы я иметь хоть какое-то представление о том, чего я хочу от жизни, как ты». Он подтягивает колени к подбородку, обхватывает их руками, пытаясь казаться меньше. «Лучше бы ты не умирал».       Смогу ли я когда-нибудь выполнить порученное мне задание? Или всё это тщетно?       Он не хочет проявить неуважение к Оде, озвучив эти мысли.       «Ты же знаешь, что в детстве я был склонен к самоубийству, да?» Ты же не хочешь этого слышать, правда? «Я же тебе говорил. Но я не говорил, что после того, как я присоединился к мафии, мне какое-то время было не так уж плохо. У меня была цель, какой бы тёмной она ни была, но я остался жить ради неё. Чуя помогал. Ты помогал. Я не очень хотел жить, но и не пытался так часто покончить с собой. Но потом, когда ты умер, всё вернулось».       Руки ломит от фантомных болей, но он сопротивляется желанию их почесать. Ода всегда его за это ругал.       «Я был настолько полон отчаяния, что почти обрадовался, разве это не ужасно? Я был счастлив, что смог почувствовать что-то, кроме пустоты. Как будто я всё-таки человек».       Поистине, это были самые мрачные дни для Дадзая в год после смерти Оды. Иногда, когда он часами лежит без сна глубокой ночью, он заставляет себя вспомнить эти моменты, просто чтобы почувствовать что-то, просто чтобы доказать, что он способен чувствовать. Утром он всегда сожалеет об этом.       «Но потом я почувствовал отвращение к себе, поэтому я заставил пустоту вернуться и активно попытался снова покончить с собой. Ранпо взял с меня обещание никогда больше не пытаться, иначе он расскажет президенту. Это меня не особо остановило, но теперь они все думают, что я просто шучу». Он улыбается. «Пусть так. Тогда они не будут переживать».       Ранпо, конечно, знает, и, вероятно, Ацуши тоже. Дазай уверен, что остальные не подозревают ничего более серьёзного, и он намерен продолжать в том же духе. По крайней мере, Ранпо знает, что не стоит болтать.       Дазай откидывается назад, опираясь на руки, сосредотачиваясь на грубой грязи под кончиками пальцев, чтобы отвлечься от боли.       «Но знаешь…» Он замолкает, думая о своей новой цели. «Я работаю над этим в последнее время. Теперь могу спать. И ем иногда. Мы с Чуей даже запланировали поездку во Францию, и знаешь что?»       Ода не отвечает, потому что не может. Но Дазай почти слышит, как он рядом, улыбаясь, пьёт бурбон. «Что? Расскажи мне».       «Я действительно с нетерпением жду этого. Представляешь, я строю долгосрочные планы?» — смеётся Дазай, на этот раз громче. «Это безумие, но это правда. Я… мне не лучше, пока нет. Но, думаю, станет. Разве ты мной не гордишься?»       Закрыв глаза, он видит лицо Оды, нежно улыбающееся и полное нежности. «Я горжусь тобой. Я верю в тебя, Дазай».       «Спасибо, Одасаку. Я правда стараюсь. Это сложно, и у меня пока не очень получается. Знаю-знаю, это странно слышать, что у меня что-то не получается. Уму не постижимо! Но у меня есть люди, которые мне помогают. Они поддерживают меня, даже когда я думаю, что больше не могу. Так же, как ты». До сих пор.       «Что ж, спасибо. Надеюсь, ты мной гордишься. Надеюсь, мои усилия хоть чего-то стоят».       Через несколько минут он встаёт, отряхиваясь, и по традиции, выплёскивает вторую чашу саке на землю перед надгробием. Он ждёт, наблюдая, как оно уходит в землю.       Затем, впервые с того момента как он начал сюда приходить каждый год, он выливает остатки из бутылки. Сегодня ему не нужно напиваться.       «Как трогательно», — раздаётся голос позади него, и он вздрагивает. Он старается не подавать вида, но сердце замирает в груди.       Дазай не оборачивается, но он знает, кто там стоит.       «Как всегда неприятно Вас видеть», — выдавливает Дазай, натягивая на лицо фальшивую улыбку. «Мори-сан. Разве не грубо устраивать засаду на кладбище?»       «Прошу прощения, что прерываю встречу с другом», — слащаво говорит Мори. «Я хотел поговорить и подозревал, что найду тебя здесь».       Дазай оборачивается, чтобы больше не быть спиной к Мори. «Неужели?» Он отрешается от разговора, полагаясь на расплывчатые ответы, чтобы отделаться от Мори как можно скорее, как он всегда это делал.       Но когда Мори подходит ближе, Дазай впервые осознаёт: он выше, чем Мори. Когда это случилось?       Одно лишь присутствие рядом с главой мафии заставляет его чувствовать себя маленьким, беззащитным ребёнком. Его мозг начинает возвращаться к старым привычкам, повторяя старую мантру: молчи, слушай, подчиняйся. Когда он подчиняется, он не страдает. Всё просто.       Мори может дать мне то, что я хочу, поэтому молчи, слушай и подчиняйся.       По какой-то причине его мысли замолкают, глаза стекленеют, и он замолкает.       «Чего я хочу?» Почему он не помнит?       «Я хочу умереть. Мори обещал мне, что сделает это безболезненно».       Дазай моргает, хмурится. Что-то в этой мысли не так. Сколько ему лет? Где он?       Почему у него сжимается грудь, когда он думает о том, что хочет умереть? Конечно, он хочет. Он всегда этого хотел.       Мори что-то говорит, но Дазай его не слышит. Он не слушает. Сердце у него замирает, он на мгновение впадает в панику. Мори что-то говорит… Он точно пропустил важные указания…       Нет. Ему двадцать три года, и он больше не работает на Мори.       «Почему я так реагирую?»       «Он может дать мне всё, что я хочу. Если не буду слушаться, он меня накажет.»       Он отгоняет эти мысли, приходя в себя через неопределённое время. Он ненавидит эту привычку. «Неужели я всегда буду нервничать рядом с ним? Что нужно, чтобы он оставил меня в покое?»       Он снова фокусирует взгляд и понимает, что смотрит в глаза, как его учили. Улыбка Мори вызывает отвращение. «Так что можешь себе представить…»       «Почему я беспокоюсь?»       «Знаете что?» — перебивает Дазай. «Вообще-то, мне плевать. Я не обязан Вас слушать, так что, пожалуй, пойду». Он засовывает руки в карманы, чтобы скрыть, как они невольно сжимаются, но Мори, вероятно, видит, как напряжены его плечи.       Он пытается обойти, но Мори останавливает его, положив руку на плечо. «Не думаю, что ты хочешь этого, Дазай-кун».       Но, о, он хочет. Мори ничего ему не сделает, но, что ещё важнее, Мори никогда не сможет ничего ему сделать. Ни сейчас, ни когда-либо еще.       «Уверен, Вы до сих пор никуда не выходите без скальпеля в кармане», — холодно и угрожающе говорит Дазай. Он злится теперь, когда осознаёт привычную реакцию своего тела на Мори, сердцебиение учащается. Но не от страха.       «Вы меня боитесь, всегда боялись».       «Признаюсь, я сначала относился к тебе с опаской, но вряд ли это можно назвать страхом». Глаза Мори опасно блестят. «Я мог бы тебя убить прямо сейчас. Это было бы легко, учитывая, насколько ты ужасен в ближнем бою. Агентство посчитает это просто удачной попыткой».       «О, Вы не собираетесь меня убивать», — Дазай морщит нос. Смешно даже подумать, что Мори захочет его убить. «Вы даже не попытаетесь напасть на меня, ведь Вам явно что-то нужно. Но я не буду даже слушать».       Кажется, он задел за живое, потому что впервые с начала их ссоры улыбка сползает с лица Мори. «Ты потерял хватку, Осаму. Твой ум уже не так остр».       Дазай стискивает челюсти, когда его называют по имени, но его больше не волнует, знает ли Мори, что он его задел. Хватит этих игр разума. «Не смей так меня звать».       Но Дазай понимает, что Мори прав. Он сомневался в себе, чувствовал себя несовершенным, порой даже растерянным. Его острота притупилась за годы, проведённые вдали от Портовой мафии, но он не может заставить себя вспомнить. Он начинает верить, что так, в каком-то смысле, лучше.       Мори звучит обиженно. «Я тебя практически вырастил …»       «Вы манипулировали мной, — поправляет Дазай, — потому что только это Вы и умеете Но я Вас не боюсь, так что эти уловки на мне больше не сработают».       «Ах, ты всё-таки признаёшь, что боялся меня», — усмехается Мори. Сердце Дадзая замирает. Он не хотел, чтобы Мори воспринял это так. «Хотя бы выслушай, прежде чем делать такие дерзкие заявления. В конце концов, это вряд ли было манипуляцией, если ты этого хотел».       Дазай слегка закатывает глаза. Да, в какой-то степени он позволял собой пользоваться; быть нужным было одним из немногих способов не чувствовать себя пустым в те дни. В конце концов, это был его билет в мафию, и он жаждал чего-то, что могло бы заполнить пустоту, больше, чем боялся контроля.       Однако теперь он контролирует ситуацию и сделает всё, чтобы так и оставалось.       Президент говорит, что не страшно, если я не идеален, ему приходится напомнить себе об этом. Присутствие Мори всегда сбивает с толку; ему нужно сохранять сосредоточенность. Ошибаться — это нормально.       «Ты когда-нибудь задумывался», — продолжает Мори, прежде чем Дазай успевает собраться с мыслями, — «что, возможно, я хотел , чтобы ты сбежал?»       Дазай усмехается. «Конечно. Именно поэтому Вы потратили столько времени, чтобы воспитать из меня идеального преемника» .       «Тогда скажи мне», — говорит Мори, снова обретая уверенность в себе. — «С какой стати мне вообще поручать Оде-куну дело Мимика?»       Дазай мрачно смеётся. Если бы Мори знал, сколько раз он уже обдумал тот день, рассматривая его со всех сторон.       Мори знал, что Ода погибнет, если вмешается, и манипулировал обстоятельствами, чтобы обеспечить это. Это был единственный способ обеспечить гибель и Жида. Конечно, он взвесил бы выгоду потери Оды и выгоду от убийства Жида.       Думал ли Мори когда-нибудь, что потеря Оды будет означать потерю Дазая? Он должен был знать, что такая возможность существует. Возможно, Мори никогда всерьёз не думал, что Дазай предаст его. Может быть, это просто просчёт — такое случалось. Дазай уже сталкивался с подобным. Или, может быть, он решил, что Дазай — приемлемая жертва ради получения разрешения на ведение бизнеса, выбирая между текущим благом организации и будущим.       Но… Дазай не мог не задаться вопросом: а что, если бы он знал , что Дазай предаст?       Знал ли он, что Дазай уйдёт и присоединится к Агентству, врагу Мори? Планировал ли он, чтобы Дазай занял там руководящую должность, и тогда Мори мог бы, с помощью своей пешки, стать полноправным хозяином обеих сторон? Или, может быть, Мори видел в Дазае угрозу своей власти и хотел, чтобы тот ушёл…       Для Дазая смотреть на Мори было всё равно что смотреть в зеркало, и он это ненавидел . Он ненавидит, что до сих пор чувствует влияние Мори на себя, в своих поступках и поведении. Даже его улыбка иногда напоминает ему о Мори.       Это просто отвратительно.       Двадцать три года — это знаменательная дата: Дазай свободен от Мори дольше, чем когда-либо был под его опекой. В этот момент он принимает решение больше не позволять этому человеку занимать его время. Он — самостоятельная личность, не обременённая оковами ожиданий, которые Мори, по какой-то причине, всё ещё считает возможным навязать Дазаю.       «Считайте это моей официальной эмансипацией», — заявляет он, игнорируя вопрос Мори. Это было сделано лишь для того, чтобы вывести его из себя. «Я больше не хочу иметь с вами ничего общего».       Мори ухмыляется, его тёмные глаза блестят. «Думаешь, сможешь избегать меня вечно?»       У Дадзая дёргается глаз. Он теряет самообладание. «Конечно смогу. Уверен, если я объясню Агентству, они отменят перемирие, и Вы не сможете остановить их всех, когда они вместе».       «Осаму—»       Он краснеет от ярости. «Не смей, блядь, так меня называть», — рявкает он. «Не веди себя так, будто я был для тебя просто чёртовым инструментом. Я тебя ненавижу. Ты для меня ничто , и в следующий раз, когда мы встретимся, обещаю: я тебя прикончу».       Начав, он уже не может остановиться. Он возвышается над Мори, несмотря на разницу в росте всего в несколько сантиметров. Слова льются с его губ, словно кровь, наполненные всем ядом и тьмой, которые он накопил с тех пор, как вступил в мафию.       «Ты пожалеешь, что перешёл мне дорогу. Я сдеру с тебя кожу живьём, чтобы ты понял хотя бы малую часть боли, которую испытывал любой, кто когда-либо сталкивался с тобой. Ты будешь молить о пощаде, но не получишь её; меня не просто так прозвали Демоном-вундеркиндом, помнишь? Я знаю, как заставить визжать кого угодно, даже тебя.       Знаешь как говорят? Главная неудача моих врагов это то, что они мои враги. И ты пожалеешь об этом, как и все остальные».       Он чувствует, как его рот расплывается в широкой, безумной улыбке, но он не может её остановить, даже когда Мори отражает его выражение лица.       «Возможно, я ошибался, — говорит Мори. — Возможно, ты не утратил своей остроты. Я почти горжусь тобой».       Дазай вздрагивает. «Пошёл ты», — выплёвывает он Мори в лицо. Он отходит от Мори, задевая плечом, разбивая пустую бутылку из-под сакэ о надгробие. Она остаётся у него в руке, как оружие, на всякий случай.       Мори выглядит самодовольным.       Неужели он говорил с Дазаем только для того, чтобы его проверить? Возможно, высказав своё мнение, он лишь сыграл на руку Мори.       Ничего из сказанного Мори не могло быть правдой.       …Верно?       Несмотря ни на что, ругань в адрес Мори была своего рода терапией. Пусть он и проиграл битву в их разговоре, но в конечном итоге он готов выиграть войну. Дазай почти счастлив, ощущая нечто иное, чем страх, сожаление и пустоту перед лицом босса Портовой мафии.       И всё же он хмурится про себя. Он всегда ненавидел, как Мори заставляет его себя чувствовать, даже спустя столько лет. Желудок скручивает от тошноты. Воздух пронизывает, и его знобит. Может, ему всё-таки стоит напиться?       Он смотрит на разбитую бутылку сакэ в своей руке. Вот тебе и попытка сохранить позитивный настрой в день рождения Оды.       

***

      По мере того, как Дазай учится распознавать свои эмоции и их причины, у него начинаются хорошие дни. Раньше все его дни были просто днями, если только они не были особенно плохими. С помощью коллег он добивается прогресса и думает, что всё может пойти в гору.       Но теперь, когда у него наступили хорошие дни, плохие дни кажутся ещё хуже.       В субботу он просыпается рано, грудь, как всегда, пуста, но разум не желает с этим смириться. Он не может отключиться, не может оторваться от мыслей, и они поглощают его.       «Неужели это лучшее, что может быть? Неужели мне переживать всю оставшуюся жизнь эти ужасные дни? Разве так должно выглядеть исцеление?»       Он почти убедил себя, что исцеление того не стоит, если так будет продолжаться вечно. Он предпочтёт быть опустошённым и склонным к самоубийству, чем постоянно грустить и думать о самоубийстве. Взлёты и падения жизни расстраивают его, и он задаётся вопросом, не лучше ли, чтобы всегда было одинаково плохо?       И тут ему в голову приходит ужасная мысль.       «Я сам себе врежу?»       По правде говоря, он был так долго пуст, что не знает, что делать, если он не пуст. Он не знает, как быть кем-то, кроме пустоты. Он столько лет держался за это, что теперь, когда он начинает восстанавливать фундамент, он чувствует, что вот-вот рухнет и разобьётся. Он кусает губу: пустота привычна, а привычное это уютно, даже если ему это не нравится.       Может быть, он не хочет выздоравливать.       Прежде чем он успеет поддаться этому опасному настрою, прежде чем его разум затуманится, как обычно, он набирает номер Чуи.       Гудки идут, но Чуя не отвечает. Он звонит ещё раз.       Ты сказал обратиться за помощью, если это повторится, и вот я здесь. Ты собираешься на этот раз бросить меня на произвол судьбы? Как жестоко, Чиби.       Может быть, он заслужил это за всё, что сделал. Может быть, если бы он был желанным ребенком, он бы не был таким. Может быть, родись он в Киото, на Хоккайдо или в совершенно другой стране, а не в Японии, он был бы счастливее.       Может быть-       Чуя отвечает на последнем гудке, голос слабый от долгого молчания, словно он только что проснулся. «Алло?»       Дазая охватывает сожаление. Он резко вздыхает и уже собирается повесить трубку, когда Чуя снова заговаривает:       «Дазай? Ты там? Если это розыгрыш, клянусь…»       «Я здесь». Его голос, к счастью, ровный, но в нём нет эмоций. «Я не хотел тебя будить».       «Я в Сингапуре на задании».       «Тогда не волнуйся, мне не следовало тебя беспокоить…»       «Нет», — голос Чуи твёрд, не оставляя места для возражений. «Расскажи мне, что происходит».       «Это глупо…»       «Ты не стесняешься спрашивать меня о всякой ерунде, так что я знаю, что ты мне врёшь. Неужели опять всё плохо?»       Дазай глубоко вздыхает. «Да. Мне… плохо. Ты же просил меня позвонить, так что… вот я здесь».       «Чёрт. Да, и я рад, что ты меня послушал. Но я не приехать, по крайней мере, до завтра».       «Всё в порядке, — успокаивает его Дазай. — Со мной всё будет в порядке».       «Всё не в порядке», — подчёркивает Чуя. «Ты просишь о помощи, так что я что-нибудь придумаю. Просто… дай мне… минут тридцать».       Дазай гадает, что Чуя мог бы сделать за тридцать минут, чтобы хоть как-то помочь, но сдаётся, хотя чувствует, как усталость тянет его вниз. «Хорошо».       «Не делай глупостей. Пообещай мне».       «Ммм. Обещаю».       Чуя вешает трубку. Ладно, если Дазаю всё равно придётся ждать тридцать минут, он решает сходить в магазинчик на углу и купить пачку сигарет. Никотин, возможно, единственное, что удержит его сегодня, как и раньше.       Он не курил семь лет, и после первой затяжки вспомнил, почему. Это просто отвратительно на вкус.       Но сигареты помогают ему отключить мозг, по крайней мере на время, и он, сам того не замечая, выкуривает половину пачки. В какой-то момент он перестаёт ощущать их вкус.       Он стряхивает пепел в окно, наблюдая, как ветер уносит его вдаль.       Через неопределённое время в его дверь постучали.       «Дазай-сан?» — раздаётся снаружи голос Ацуши. Дазай тушит сигарету, неохотно встаёт и впускает его внутрь.       Ацуши кашляет, входя. «Я не знал, что ты куришь».       Ах, тигриное обоняние. «Извини», — монотонно говорит Дазай, не в силах собраться с силами для своего обычного поведения. «Обычно не курю». Он не объясняет, почему сегодня.       «О!» — Ацуши вздрогнул, словно только что вспомнил, зачем пришёл сюда. «Мне звонил Акутагава и сказал, что ему звонил Накахара-сан и просил меня приехать и убедиться, что с тобой всё в порядке».       Дазай моргает, а затем усмехается. «Кажется, я всё понял».       Ацуши, возможно, и наивен, но Дазай считает, что он, возможно, единственный в Агентстве, кто близко подошёл к пониманию суицидальных наклонностей Дазая. В конце концов, они познакомились, когда Дазай пытался утопиться.       Неважно, что это была уловка, чтобы заставить Ацуши представиться детективам. Дазай пока предпочитает игнорировать эту часть.       Но Ацуши не чужд боли, ненависти к себе, взрослению в нелюбви и необходимости бороться за выживание в этом жестоком, тёмном мире.       «Тебе нужна помощь?» — искренне спрашивает Ацуши. «Акутагава мне толком ничего не объяснил».       Бедный, милый Ацуши. Дазаю, конечно, нужна помощь, но не такая, какую может ему оказать Ацуши. «Не особо. Просто немного нервничаю, вот и всё». Он поднимает недокуренную пачку сигарет, чтобы придать вес лжи. «Я позвонил вешалке для шляп, чтобы скоротать время, но он был занят».       Ацуши быстро кивает, но в его глазах мелькает что-то тёмное. Может быть, он не так доверчив, как подумал Дазай. «Тогда не против, если я составлю тебе компанию? Кёка-тян сегодня занята, так что я собирался провести день один, но так будет лучше, не правда ли?» Голос его дрожит, но тон лёгкий.       Дазай растягивает губы в умиротворяющей улыбке. «Конечно! Я совсем не против». Он возвращается к своему креслу у окна, а Ацуши садится на диван. «Так Акутагава тебе звонил, да?» — поддразнивает Дазай. «Вы часто общаетесь?»       Он искренне смеётся, когда лицо Ацуши искажается в хмуром тоне. «Вряд ли! Кажется, он меня избегает. На прошлой неделе…»       Дазай позволяет своему сознанию свободно парить, слушая, как Ацуши оживлённо рассказывает о том, как прошла их миссия несколько недель назад. Он достаточно вникает в происходящее, чтобы понимать, что говорит Ацуши, но в остальном его разум наконец-то снова спокоен.       Они проводят день, обмениваясь историями о знаменитом Двойном чёрном и его втором поколении. Серьёзность Ацуши ободряет, и Дазай чувствует, как его настроение постепенно улучшается, пока он снова не чувствует себя безопасно наедине с собой. Ему, конечно, лучше, но всё ещё нехорошо. Он проклинает свой мозг за то, что тот отказывается работать так же, как раньше.       После ухода Ацуши Дазай выбрасывает оставшиеся сигареты в мусорку. Он пишет Чуе сообщение о том, что помощь прибыла, чтобы доказать, что он всё ещё жив; он не удивляется, когда не получает ответа.       Он плюхается на кровать с глубоким вздохом, сожалея о времени потраченном на самобичевание. « Должно быть, сошёл я с ума».       

***

      Но мрачные мысли не оставляют его. Несколько недель спустя Дазай не может заснуть. Он перепробовал всё, что мог, все уловки, которые Чуя использовал, чтобы ему помочь, но ничего не помогает. Ему холодно, но одеяло и медведь не помогают, когда холод пробирает до костей.       Он не может отключить свой мозг. Мысли несутся со скоростью света, твердя ему, что он неисправен и бесполезен. Чувство вины снова накатывает на него — чувство, которое он теперь довольно хорошо распознаёт, поскольку оно никак не оставляет его в покое.       Он думает, что у него много причин чувствовать себя виноватым. Конечно, он извинился перед Акутагавой, но это не избавило его от ненависти к себе и сомнений. Визит к Оде тоже не помог; Дазай надеялся, что разговор со старым другом поможет ему привести мысли и эмоции в порядок, но ушёл лишь ещё более сбитым с толку.       А потом Мори…       Дазай стонет, переворачиваясь на другой бок. Если единственное чувство, которое он чувствует, — это вина, что это о нём говорит? Ужасный ли он человек? Должно быть, он ужасный после всего, что он совершил. Чувство вины после произошедшего не отменяет его поступков и не искупает их. На его руках кровь, отнятые и разрушенные жизни, а он только и может, что жалеть себя.       Разве он не говорил Ацуши, что жалость к себе в конце концов превратит жизнь в ад? Почему он вдруг не может последовать собственному совету?       Он должен злиться, расстраиваться или грустить, но как бы он ни старался, не может вызвать эти чувства. Почему он не может испытывать эмоции? Почему он такой? Неужели он бракованный?       «Я все ещё хочу умереть».       Но он обещал. Он не дал жизни достаточно шанса. Прошло всего несколько месяцев, а у него уже столько хорошего опыта — но когда он пытается перечислить всё это в голове, он запинается. Единственное, что он может вспомнить, — это сожаление и гнев.       Его мозг работает так быстро, что он даже не чувствует усталости. Он думает, что сегодня ночью не заснёт, поэтому даже не пытается. Он вылезает из кровати, хватает ботинки и куртку, не зная, куда идёт, но зная, что ему нужно выбраться из квартиры.       Он проходит мимо слишком многих знакомых зданий, слишком многих мостов, слишком многих потенциальных возможностей. От каждой из них он заставляет себя отстраниться. Пройти мимо них, не бросив взгляд, кажется сложнее, чем обычно.       Спустя сорок пять минут сквозь прохладную ноябрьскую ночь, он оказывается перед баром Люпин.       Он слегка удивлён, как тем, что пришёл сюда неосознанно, так и тем, что бар всё ещё открыт в это время. Его тело, должно быть, принимает эти решения за него, чувствуя, что ему нужно, и пытаясь это дать.       А сегодня вечером ему нужно погрузиться в блаженный яд спиртного.       Это один из немногих пороков, которому он доверяет, чтобы пережить такие ночи.       Он может пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз был здесь после смерти Оды. Это место всегда пробуждает неприятные воспоминания, те самые, которые не дают ему спать. Он сглатывает подступающую к горлу боль и, глубоко вздохнув, открывает дверь, входя в пустой бар.       Услышав звон колокольчика над дверью, бармен отрывается от протирки бокала и поднимает взгляд. «Ты сегодня один, Дазай —кун?»       Дазай гадает, знает ли бармен что-нибудь о случившемся. Задумывался ли он когда-нибудь, почему они перестали появляться все вместе? Кто-нибудь ему рассказал, или он всё ещё задаётся вопросом?       Он улыбается, но улыбка больше похожа на гримасу; он совершенно не настроен разговаривать. «Что угодно крепкое».       «Понял».       Бармен кивает, и вскоре перед ним оказывается стакан виски. Дазай осушает его в два глотка. «Ещё».       Ему снова наполняют стакан, и он выпивает и его. «Ещё».       «Дазай-кун, тебе правда стоит сбавить обороты…»       «Спасибо, но я пытаюсь напиться», — перебивает он. Несмотря на то, что он сегодня ничего не ел, ему нужно больше, чем два небольших бокала, чтобы опьянеть.       Алкоголь согревает его изнутри. Он начинает вспоминать, почему раньше любил выпивку, и забывает, почему вообще бросил её.       После пятого бокала бармен просит его подождать хотя бы пятнадцать минут, прежде чем заказать ещё один. Дазай вздыхает и кладёт голову на барную стойку. Он знает, как обращаться с алкоголем, и, что ещё важнее, умеет вести себя так, будто он гораздо трезвее, чем есть на самом деле.       Он ждёт пятнадцать минут, затем выпивает шестой и седьмой напитки.       Упс, последний, похоже, был слишком резким и быстрым, потому что комната начинает слегка наклоняться. «Ещё один», — икает он.       «Дазай —кун, ты уже почти две бутылки выпил. Я знаю, что у тебя высокая толерантность, но тебе точно хватит».       «П`шел ты». О нет, он действительно пьян. Он теряет способность фильтровать. Ему нужно уйти…       Он стоит, но комната кружится, и он теряет равновесие, падая на колени на липкий пол. «Бля-».       Бармен смотрит на него с жалостью и тянется за телефоном. К тому времени, как Дазай наконец встаёт, он уже ведёт разговор.       «Я был бы признателен, Накахара-кун…»       «Не-е-ет», — пробормотал Дазай. «Не звони те Чиби. Я в порядке». Я и так уже достаточно его беспокоил в последнее время.       «Да. Спасибо». Бармен вешает трубку и поворачивается к Дазаю. «Он приедет через десять минут. Просил, чтобы ты подождал».       Он ставит стакан с чем-то прозрачным на стойку. Дазай надеется, что это снова алкоголь, поэтому делает большой глоток, а затем разочарованно хмурится, когда оказывается, что это вода.       «Если ты не дашь мне ещё, я уйду», — еле выговаривает Дазай, но как только эти слова слетают с губ, его охватывает тошнота. Он быстро идёт в туалет, сохраняя координацию движений достаточно долго, чтобы засунуть голову в унитаз, прежде чем его вырвет оставшимся в желудке алкоголем. Жжение неприятное, но оно приземляет его.       К моменту прибытия Чуи он все ещё там.       «Чёрт возьми, Дазай».       Дазай снова склоняется к унитазу. «Вот это способ сказать привет».       Чуя вздыхает, но неохотно поднимает Дазая, принимая на себя основную тяжесть. «Ну, давай. Я не думал, что ты всё ещё пьёшь».       Дазай мычит: «Обычно нет. Сегодня был…» Он замолкает, но знает, что Чуя поймёт. Он всегда его понимает, каким-то образом.       Дазай его не заслуживает.       Чуя прощается с барменом, благодарит его. Он выводит Дазая на улицу; ночь холодная, но Чуя тёплый. Его прикосновение начинает оттаивать остатки льда в груди Дазая, которые не смог растопить алкоголь.       Почему Дазаю все время холодно? Почему лето не может задержаться ещё немного?       Когда тишина начинает становиться неловкой, Чуя спрашивает: «Хочешь поговорить об этом?» Его тон звучит неловко, и Дазай смеётся.       «О, не заставляй себя-».       «Эй, я стараюсь!»       «Да, ты прав», — смягчается Дазай, внезапно помрачнев. «Спасибо за это».       Чуя запинается и поворачивается к Дазаю. «Ты только что поблагодарил меня? Ты никогда не был сентиментальным, когда выпьешь». Он замолкает, обдумывая свои слова. «Честно говоря, кажется, я никогда раньше тебя не видел пьяным».       «Не помню, когда это было в последний раз». Вероятно, в те два года, что он провёл в одиночестве после побега. В те времена он много пил. Напиваться или употреблять было для него единственным способом убить время, когда трезвость была почти смертным приговором.       «Ну, сегодня тебе почему-то захотелось выпить, и ты расскажешь, почему. Я думал, мы договорились, что ты попросишь о помощи, прежде чем тебе снова станет плохо. Знаю, что в прошлый раз я не смог быть рядом, но…»       «Мне не плохо, — настаивает Дазай. — Просто… грустно».       «Грустно?»       Дазай фыркает. «Я работаю над этим, понятно? Работаю над… чувствами. Тяжело. И грустно. Наверное».       Чуя прикусывает губу, переваривая сказанное Дазаем. «Ты ничего не чувствуешь эмоций?»       Дазай пытается отстраниться, чтобы смерить Чую взглядом, но Чуя крепко держит его за руку. «Нет. Никогда не чувствовал. ’Сано-сэнсэй говорит, что у меня депрессия». Диагноз его чувствам не помог, но, возможно, он сможет объяснить их Чуе. Если его мозг в этом состоянии будет достаточно хорошо работать, чтобы связать слова воедино.       «Конечно, я это знал. Но я не знал, что это означает, что у тебя… нет эмоций».       «Да, — защищается Дазай. — У меня есть эмоции. Они просто… как будто Чуя всё время чувствует себя на седьмь или восемь из-за Арахаб’ки, а я… на один».       «О», — Чуя звучит неловко. «Я… никогда не понимал».       «Чиби всегда такой открытый, — продолжает Дазай. — Честный. Он не может ничего от меня скрывать. Не как я. Я полон секретов».       «Дазай …»       «У меня нет сердца, поэтому я не могу быть счастлив. Должно быть, в этом причина…» Он смеётся, но в его голосе слышится грусть. «Как думаешь, другие всё равно любили бы меня, если бы узнали?»       Чуя не отвечает, но его рука на талии Дазая крепче обнимает его.       «И они меня вообще любят? Никто бы по мне не скучал. Меня не возможно любить».       «Эй-»       «Хотел бы я быть больше похожим на Чиби. Я бы хотел умереть. Смерть так прекрасна. Только так я могу быть красивым».       «Заткнись!» — рявкает Чуя, останавливаясь посреди улицы. Его голос звучит хрипло. «Я буду скучать по тебе, придурок. Все эти ублюдки из Агентства тоже будут скучать, я уверен. Так что не говори так».       «Прости», — бормочет Дазай. «Не хочу, чтобы Слизень грустил, как я».       «Идиот, я не грущу», — отвечает Чуя, шмыгая носом. «Я злюсь. Просто… не отстраняйся от меня, ладно? Я должен за тобой присматривать, ублюдок. Так что лучше будь рядом, ладно? Иначе кто преследовать меня всю оставшуюся жизнь?»       Он пытается сделать последнюю часть фразы дразнящей, как будто его ужасно тяготит присутствие Дазая, но даже в пьяном виде Дазай слышит глубокий страх, пронизывающий его тон.       Чуя действительно очень переживает за него. Эта мысль лишь усугубляет его состояние, ведь он обременял Чую тем, что нуждался в помощи столько месяцев и принимал это как должное.       Дазай выдыхает, чувствуя, как усталость оседает в его костях. «Хорошо».       Ему хочется спорить. Чуя, может, погрустит несколько дней, но быстро придёт в себя. Он слишком умён, чтобы застрять в кругу Дазая; он гораздо лучше. Дазай исчезнет, не оставив после себя ничего, даже дыры. Он никогда не станет призраком, так как у него нет привязанности к жизни.       Они молчат до конца медленного, спотыкающегося пути обратно в общежитие Дазая. Несмотря на сильное опьянение, Дазай сохранил способность оценивать обстановку, и даже он чувствует, насколько сильное напряжение между ним и Чуей.       «Не захлебнись своей рвотой и не умри во сне, паршивый Дазай», — предупреждает Чуя, помогая Дазаю добраться до кровати.       «Не беспокойся обо мне».       Чуя вздыхает, но как только голова Дазая касается подушки, его сознание начинает рассеиваться. Он едва слышит ответ Чуи и засыпает.       «Дурак. Конечно же я буду».