Слишком молод, чтобы умереть

      Поговорив с Фукудзавой на пляже, Дазай внезапно чувствует прилив мотивации. В конце концов, у него новая миссия.       Суицидальные мысли разумеется не исчезли в мнгоновение ока. Он всё ещё хочет умереть и уверен, что это никогда не изменится. И всё же где-то в глубине души ему любопытно, какой была бы жизнь без этого.       Но чтобы понять, чего он хочет от жизни, сначала нужно узнать, что делает его счастливым.       И чтобы узнать, что делает его счастливым, ему нужно узнать, что для него значит счастье.       Это легко заметить в других; Дазай овладел искусством распознавать невербальные знаки, выдающие гнев, страх или истинные намерения человека. Эмоции проявляются по разному: через глаза, позу и руки.       Но не через слова. Редко через них. Дазай не верит ни чьим словам, даже своим.       Особенно своим.       Но хотя он и может уловить малейшее чужое движение, он никогда не был особенно силён в распознавании собственных эмоций. В детстве он не сумел научиться этому, и теперь его преследует ощущение, что он и вовсе не способен чувствовать. Даже если бы он хотел исправить эту часть себя, он не знает, с чего начать.       Всё, что он умел — копировать поведение других. Правда окружающие редко выражали эмоции открыто или хорошо их скрывали. Похоже, у каждого в мафии были скрытые мотивы, и все они носили маски, когда того требовала миссия.       Чуя, казалось, был единственным исключением до того, как Дазай присоединился к Агентству. Он не скрывает своих чувств, и это единственное, чему Осаму не может подражать. Он может притворяться сколько угодно, но никогда не будет таким же искренним, как Чуя.       Остальные в Агентстве чем-то похожи на Чую. Они тоже открыто выражают свои мысли и эмоции, но Дазай слишком сосредоточен на сохранении маски остранённости, чтобы перенять их поведение.       Однажды Дазай воспользовался спокойным днём, чтобы спросить своих коллег:       «Если бы вами управляла одна эмоция, как вы думаете, какая бы это была эмоция?»       Танизаки смеётся. «Как в "Головоломке"?»       Дазай тупо моргает. «Как в чём?»       Танизаки оглядывается на остальных, но все выглядят такими же растерянными.             «Серьёзно? Неважно».       «Одна эмоция?» Ацуши на мгновение задумался, но быстро ответил. «Страх», — прямо сказал он, широко раскрыв глаза и затаив дыхание. Танизаки кивнул в знак согласия.       «Вина», — тихо говорит Кёка. Дазай слегка вздрагивает от её прямоты. Возможно, ему не стоило спрашивать.       Куникида хмыкнул. «Наверное, гнев». Дазай этого и ожидал.       «Вы, ребята, мрачные», — усмехается Ранпо, уплетая пачку чипсов. «У меня это точно радость».       «Кто-то всё-таки смотрел фильм, — бормочет Танидзаки. — Просто хотел оставить меня в неведении, наверное».       «О, у меня тоже!» — радостно добавляет Кенджи. Ну разумеется это так.       Йосано открывает рот, но Ранпо её перебивает: «Садизм — это не эмоция».       «Ха?! Вообще-то, я хотела сказать "отвращение"».       «Вы же врач, — уточняет Ацуши. — Разве отвращение это не первое, что перестаёшь чувствовать?»       Выражение лица Йосано было подчёркнуто бесстрастным. «Я видела некоторое дерьмо».       Ацуши вздрагивает и предпочитает молчать.       «Я бы была любовью», — говорит Наоми, входя в офис и обнимая брата за шею.       «Наоми, пожалуйста».       Дазай сохраняет эту информацию для дальнейшей обработки. «Спасибо всем за участие в моём исследовании».       Йосано скептически хмурится. «Что это значит?»       «Ничего!» — лжёт Дазай, улыбаясь для убедительности. «Мне просто было любопытно, вот и всё».       Она искоса смотрит на него, но больше ничего не говорит.       «Я заметил, что ты ничего не сказал, Дазай», — сказал тогда Куникида. «Какая эмоция тобой управляла бы?»       Дазай не обращает внимания на то, как Ранпо сужает глаза, бросая неодобрительный взгляд на Куникиду. Куникида даже не замечает этого и возвращается к работе, прежде чем Дазай успевает ответить.       Ему следовало ожидать, что его вопрос будет обращён против него, но он не может придумать убедительной лжи. Он знает истинный ответ, но не произносит его вслух.       Юмор, однако, лёгок в исполнении. Он шутит, чтобы скрыть свои истинные намерения, и из-за этого враги часто его игнорируют. Но он не помнит, когда начал использовать его, чтобы скрыться.       Поэтому вместо ответа он шутит: «Желание умереть — это эмоция?»       Несколько человек тяжело вздыхают. Дазай, как всегда, отшучивается. «Я не уверен, честно говоря. Поэтому я и задал вопрос».       Судя по тому, как он стиснул челюсти, Ранпо, должно быть, прикусил язык. Дазай и не ждал от него ответа. Он уверен, что ответ будет слишком критичным, слишком аналитическим. Нет уж, спасибо.       «Ты был бы раздражением», — без колебаний отвечает Куникида.       «Это не эмоция!» — защищается Ацуши. «Но да, я тоже не знаю, кем бы ты был, Дазай-сан».       Дазай благодарно улыбается, но остальные в комнате молчат. На самом деле, Дазай не хочет никаких обсуждений своего персонажа; ему нужно самому решить, кем он хочет быть.       

***

      После этого дня он начинает активно следить за настроением коллег, но не даёт им знать, что наблюдает за ними. Он не хочет их неизбежного осуждения.       Он считает, что ему повезло, что он всегда умел читать чужие эмоции. Возможно, в прошлом это умение было полезным для манипуляций и разработки стратегий, но теперь он может применять его более позитивно.       Страх — это то, как взгляд Ацуши расплывается, дыхание становится учащённым, шаги — неуверенными и шаткими. Страх — это то, как Танидзаки запинается, дёргает рукава и, кажется, постоянно мониторит, что происходит вокруг, на всякий случай.       Дазай не чужд страху, хотя обычно он сам находится по ту сторону. Он знает, как одного взмаха ножа, едва заметного изменения интонации голоса, наклона головы или бёдер достаточно, чтобы вселить страх в врагов.       Однако если он попытается вспомнить моменты, когда он испытывал страх, его разум окажется пустым.       Учащённое сердцебиение, диссоциативные тенденции, отсутствие уверенности в движениях…       Если задуматься, возможно, он способен испытывать страх. Он узнаёт эти симптомы в себе гораздо чаще, чем раньше. Всякий раз, когда он испытывает боль или смотрит в лицо смерти, его тело реагирует так, будто он боится.       Он хмурится от этой неприятной мысли.       Но это не единственные моменты; несмотря на то, что Дазай был превосходным актёром, он знал, что многое из того, что Мори с ним делал, вызывало у него страх. Он подходил к нему с иглами, направлял пистолет ему в лицо, даже иногда повышал голос… Дазай никогда не задумывался, что сам мог испытывать страх в таких ситуациях, но его тело реагировало именно так. Он всегда думал, что, возможно, напряжение, которое он чувствовал, было вызвано общей ненавистью к боли, но чем больше он об этом размышлял, тем больше ему казалось, что он, возможно, подавлял страх.       Он просит Ацуши подтвердить: «Чего ты боишься?»       Ацуши хмурится, обдумывая вопрос. «Ну, много чего. Сражение с неизвестным врагом, темнота, нехватка денег, наблюдение за тем, как мои друзья страдают, лечение у Йосано-сэнсэй…» Он перечисляет, загибая пальцы.       Дазай хмыкает и наклоняет голову. «Почему тебя всё это пугает?»       Ацуши моргает. «Ну, типа, а что, если, понимаешь? Что, если способность Йосано-сэнсэй не сработает на этот раз? Что, если у меня закончатся деньги, и я снова не смогу позволить себе еду? Что, если враг окажется сильнее меня, а я не готов?» Он пожимает плечами. «Я не хочу попадать ни в одну из таких ситуаций, поэтому боюсь того, что, как мне кажется, может их вызвать».       Затем он смеётся, что сильно сбивает Дадзая с толку. «Мне не стоит так думать, да? Зачем беспокоиться? Нет смысла переживать из-за возможных вариантов, поэтому я стараюсь принимать всё как есть. Но это не значит, что я не боюсь, когда они случаются».       Дазай думает, что понимает. Неопределённость порождает тревогу, а тревога перерастает в страх. Полезно знать, думает он.       «Спасибо, Ацуши-кун!»       Таким образом, основываясь на том, что говорит ему оборотень, он предполагает, что страх не так уж далёк от отвращения.       «Это как-то…» — Йосано, кажется, ошеломлена, когда Дазай просит её описать что такое отвращение. «Чувак, это сложно. Я всегда это просто знала, кажется. Но если бы пришлось, я бы сказала, что это когда ты отшатываешься или вздрагиваешь, но не потому, что боишься. Ты уже знаешь, что это — что бы это ни было — тебе не понравилось, и было бы прекрасно, если бы ты никогда этого больше не видел. Иногда ты дрожишь, кричишь или давишься, как будто твоё тело хочет освободиться, но не может».       «Можете ли вы привести мне пример?»       «Наверное смерть? Гниение. Кровь, рвота, всё, что должно быть внутри тела, но вышло наружу. И многое другое, зависит от конкретного человека. Например, насекомые, животные, грязь, микробы… вы поняли. Это обусловлено эволюцией. Чтобы люди не притрагивались к тому что потенциально может быть ядовито».       Смерть, кровь и болезни никогда не смущали Дазая. Более того, был период в его жизни, когда он активно искал всё это, просто чтобы что-то почувствовать, но не нашёл, значит, он в чём-то неполноценен. Он хмурится, представляя себе последствия; почему же он не испытывает отвращения к таким ужасным актам насилия?       Но затем он думает о других вещах, которые вызывают тошноту и озноб по всему телу: определённая здоровая пища, которую Куникида пытается заставить его есть, скользкий тон голоса Мори, когда он разговаривает с Дазаем свысока, холодные руки на его голой коже…       Его бросает в дрожь от одной мысли об этом, и он понимает, что, возможно, у него всё-таки есть функционирующая эмоция отвращения. Пусть она и работает не совсем правильно, но он может списать это на потерю чувствительности, из-за которой он не реагирует на кровопролитие.       Ещё одна вещь, к которой он не предрасположен, — это печаль.       Он знает, что у него депрессия. Он пребывает в ней с тех пор, как себя помнит. Его бросила семья, он рос одиноким и никому не нужным, настолько неудовлетворённым жизнью, что часто не мог вынести мысли о том, чтобы проснуться завтра утром — он знает, что такое грусть. Но он чувствовал её так долго, что не уверен, что может её распознать теперь.       Если бы кто-то спросил неделю назад, Дазай сказал бы, что ни о чём в жизни не жалеет. Он делал каждый выбор с ясным умом и ясной целью. Но один короткий разговор с Кёкой всё изменил.       «Каково тебе чувствовать печаль, Кёка-тян?» — спрашивает он её однажды, когда они остаются в офисе одни. «Я имею в виду, физически».       Она не смотрит на него, и единственным признаком того, что она вообще его слышала, было то, что она остановилась посреди записи отчёта. Спустя несколько долгих мгновений она заговорила так тихо, что Дазаю пришлось напрячься, чтобы расслышать её. «Стеснение в груди и горле, как будто кто-то сжимает сердце или душит. Иногда болит голова, когда хочется плакать, но не получается».       О. Дазай прекрасно знаком с этими симптомами. «А чувство вины?» — он не решается спросить, но ему нужно знать.       Если он собирается это сделать, он сделает это правильно. Не отступая на полпути, не пропуская этапы. Ему нужно справиться со своим дискомфортом.       Кёка смотрит ему в глаза, но её взгляд настолько пуст, что Дазай не может понять, задел ли он её за живое. «Почти то же самое. Но вместо того, чтобы грустить о мире, я грущу о себе. И злюсь на себя, потому что огорчила других».       Дазай кивает и протягивает ей конфету, которую украл из тайника Ранпо. «Спасибо. Я ценю это». Он надеется, что этот жест искупит его навязчивость. Кёка улыбается, и он думает, что прощён.       Если кто-то и поймёт, что он пытается сделать, так это Кёка.       

***

      После этого Дазай идёт гулять. Ему нужно переварить услышанное, осмыслить его и принять, как бы некомфортно это ему ни было.       «Вот так я становлюсь лучше», — напоминает он себе снова и снова. Или, по крайней мере, это начало.       Он идёт к реке, где впервые встретил Ацуши, но что-то заставляет его остановиться. Что-то в глубине его сознания дёргается, словно старая, едва знакомая песня. Странно.       Но когда он прислушивается к этому чувству, позволяя ему течь по всему телу, он осознает его.       У него нет названия, которое он знал бы, но оно всегда присутствовало в самых ранних воспоминаниях Дазая. Оно растёт, разрывая ему грудь и душит, как и в детстве. Теперь он помнит, как запихивал его, словно дикого зверя, в клетку, пока не приручил.       Теперь оно снова на свободе и хочет причинить ему боль за то, что он так долго держал его взаперти. Он чувствует это в груди: как тяжелеет сердце, как сжимается желудок, как болят лёгкие…       Как будто кто-то сжимает. Это ведь то, что имела в виду Кёка, да?       Он горько смеётся. Если он позволит им, они разрастутся, пока ему не станет трудно дышать, и проберутся в горло и за глаза.       Я сейчас заплачу? Он даже не знает, умеет ли плакать, но всё именно так, как описала Кёка.       Если он позволит эмоциям выплеснуться наружу, он думает, что утонет. Ему нужно их отключить, и, к сожалению, он в этом преуспевает.       Словно захлопнулась дверь, физические симптомы исчезают, и голова снова проясняется. Он на мгновение заземляется, чтобы успокоить сердце, размышляя. Лишь отголоски чувства просачиваются наружу, но теперь с ним гораздо легче справиться.       Значит, он способен грустить, несмотря ни на что. Что это значит для меня? Почему я грущу?       Ну, ему хочет рассмеяться. Почему бы мне не грустить?       Он знает, что совершал ужасные вещи. Убийства, пытки, манипуляции, расчленение… но ни одно из этих воспоминаний не возвращает ему тяжесть в груди. Он думает, что должен сожалеть о них, но они вызывают лишь пустоту, а не грусть. Разве демонам позволено грустить?       Но что-то в этом месте подсознательно вызывало эти чувства, даже если он намеренно позволил им овладеть собой.       Может, потому, что я пытался покончить с собой здесь? Нет, не может быть. По пути сюда он прошёл мимо четырёх зданий, двух бочек из-под масла и семи мостов, где он ходил по краю. Ни один из них не вызывал такого напряжения.       Ладно, не самоубийство. Тогда, может, это как-то связано с Ацуши-куном? Это тоже неверно, но почему-то ближе. Словно боль в сердце кольнула, давая понять, что он на верном пути, мозг пытается послать ему сигнал.       Что насчёт Ацуши-куна? Он замечательный, милый и трудолюбивый. Конечно, Дазай иногда любит подшучивать над ним и выманивать у него деньги за еду, но, вспоминая эти моменты, он уже не чувствует той же жалости. К тому же, он и других подкалывает.       Может, это не совсем Ацуши-кун, а кто-то вроде него? Куникида? Он тоже был со мной в тот день …       Сердце Дазая уходит в пятки, когда он осознает, куда он себя вёл все это время.       Это Акутагава.       Дверь открывается, и ком в горле возвращается с новой силой. Теперь он понимает, что это чувство вины.       В пятнадцать лет Дазай был в лучшем случае апатичным, а в худшем — откровенно жестоким. И хотя на Чую приходилась основная тяжесть его словесных нападок, Дазай так и не смог одолеть его в серьёзном рукопашном бою. Но тут появился Акутагава, злой и измученный, но всё ещё полный восхищения Дазаем.       Он слишком поздно осознает, что никогда не заслуживал такого уважения.       Зачем он это сделал? Он был опустошён и искал хоть что-то, что могло бы пробудить в нём чувства. А если он не был опустошён, то сдерживал ярость, направленную на приказы Мори, раздражение Чуи и неуважение подчинённых, и ей некуда было деться…       Пока не появился Акутагава. Дазай выдыхает, но как бы глубоко он ни дышал, напряжение в его груди не ослабевает.       Теперь, спустя четыре года после ухода из Портовой мафии, он обретает достаточно сдержанности, чтобы больше никогда не делать ничего подобного. Он представляет, как тренирует беднягу Ацуши, или Кёку, или Кенджи — им обоим по четырнадцать, как и Акутагаве…       Его подкатывает тошнота, и он тут же останавливает этот поток мыслей. Он слишком близко подходит к мысли о том, насколько он похож на Мори; эта мысль всегда неприятна, но теперь он может связать это чувство с чувством отвращения.       Он всегда был плохим человеком, так почему же он чувствует себя так только сейчас? Возможно, он всегда чувствовал отголоски этих эмоций, но никогда не позволял себе давать им названия. Так они становятся реальными. К тому же, он не то чтобы кардинально изменился с тех пор, он просто ведёт себя так, будто изменился.       Но… разве не так?       Если бы он был в Портовой мафии, он бы без колебаний отправил на те же тренировки Ацуши, Кёку или Кенджи. Он бы оправдывал себя, говоря, что это делается для того, чтобы сделать их сильнее, чтобы показать им правду, скрывающуюся за тьмой мира. Так почему же сейчас он находит это непостижимым?       Ответ приходит быстро. Всё возвращается к Оде — как это всегда и бывает — и не только потому, что он поклялся быть на светлой стороне. Дазай постоянно даёт ложные обещания, и даже это конкретное обещание не заставило его внезапно изменить свои убеждения.       Но с потерей Оды Дазай осознает, что внутри него изменилось что-то ещё, что-то важное, что медленно и неосознанно формировало его на протяжении многих лет.       Никогда прежде Дазай не испытывал столь сильных ощущений от потери близкого человека, но смерть Оды показала ему на собственном опыте, каково это — потерять дорогого ему человека. По правде говоря, в Портовой мафии не было никого, кто был бы так близок Дазаю, кто мог бы вызвать такую реакцию, кроме Оды, его лучшего друга.       Но теперь у Дазая есть те, кто ему дорог. Он может притворяться, что это не так, но потеря любого из них будет для него сокрушительной. Кто угодно в Агентстве, Чуя… Он осознаёт ценность человеческой жизни и начинает безжалостно жалеть обо всех тех, кого отнял раньше.       По его спине пробегает дрожь. Он унесёт это знание с собой в могилу, чтобы Мори не узнал и не использовал его, чтобы мучить или шантажировать.       Он вздыхает, ему не нравится, чем закончилась эта цепочка мыслей. Наверное, стоит извиниться перед Акутагавой. Это развеет все его неприятные чувства, верно? Он на это надеется. Это действительно ужасно. Но теперь, когда он прорвал плотину, его захлёстывают сожаления.       Мне должен был спасти Одасаку.       Мне должен помириться с Анго.       Я должен сказать Чуе…       Я должен сказать Мори…       Я должен, должен, должен.       Он цокает языком. Чёрт. Пути назад нет, но он уже жалеет, что затеял этот эксперимент с эмоциями. Он трёт глаза, словно это отвлечёт надвигающуюся головную боль, но знает, что это бесполезно.       Теперь это его жизнь.       Его единственное утешение — мысль о том, что теперь он знает как правильно и больше не совершит этих ошибок. Это не должно было занять у него столько времени, но нужно же было с чего-то начать.       В тот день он не выходит на работу и не спит ночью.       

***

      На следующее утро, зайдя в офис, он ведёт себя как обычно. Кёка смотрит на него с беспокойством, но его улыбка, кажется, успокаивает её, пусть и фальшивая.       «Дазай!» — кричит Куникида, придя к нему. «Где ты был вчера? Ты не можешь просто так бросить…»       «Успокойся, Куникида-кун!» — игриво кричит он. «У меня была миссия».       Куникида растерянно моргает. «А? Нет, никаких приказов не было!»       Улыбка Дадзая становится натянутой. «Это была личная миссия! Я получил разрешение от президента». Это ложь, но он знает, что Куникида не станет беспокоить Фукудзаву подтверждением.       «О, тогда, я думаю, всё в порядке». Хех, успех.       «Слушай, Куникида-кун», — протягивает Дазай, садясь на край его стола и комкая какие-то бумаги. Он почти смеётся, когда у Куникиды от раздражения дёргается бровь. «Когда ты злишься, какие физические ощущения ты испытываешь?»       Куникида вздыхает. «Опять? Зачем тебе это знать?»       «Мне просто любопытно! Побалуй меня».       Он скрещивает руки на груди, размышляя. «Наверное, напряжение во лбу и висках, мышцы сокращаются. Грудь тоже начинает болеть. Кажется, пульс учащается, а живот сжимается».       «Очень познавательно», — пробормотал Дазай. «А что тебя злит?»       «Т-»       «Кроме меня, конечно».       Ещё один вздох. «Когда всё идёт не так, как мне бы хотелось. Мировая несправедливость. Личные обиды. Как и у всех, наверное».       Хотя я не совсем как всё. Но Дазай всё равно улыбается. «Спасибо!»       «Ты собираешься сегодня работать?»       Он соскальзывает со стола Куникиды, и бумаги падают на пол. «Возможно!»       Как он должен различать эти эмоции, если все они вызывают одни и те же симптомы? Стеснение и боль в разных местах, нарушения сердечного ритма… Возможно, каждому стоит делать упражнения на растяжку, чтобы научиться саморегуляции.       Несправедливость, личные обиды… для Дазая — это нечто знакомое. Но обычно главной причиной этих чувств становился Мори.       Быстро оценив себя и свои физические ощущения, Дазай приходит к выводу, что злиться на Мори гораздо проще и комфортнее, чем чувствовать вину или грусть. Он решает не тратить дальнейших усилий на выяснение причин.       Скорее чтобы успокоить Куникиду, чем по какой-либо другой причине, Дазай садится за стол и открывает ноутбук. Однако вместо того, чтобы открыть нужную ему работу, он открывает Google.       Курсор в строке поиска насмешливо моргает, пока он пытается правильно сформулировать запрос. В конце концов, он вводит «как быть счастливым».       Результаты разочаровывают, но не удивляют.       Улыбайтесь! Он в совершенстве овладел искусством фальшивых улыбок, но ни разу они не сделали его счастливым.       Хорошо питайтесь и хорошо спите. Он работает над этим, но это определённо легче сказать, чем сделать.       Справляться со стрессом. В этой сфере деятельности? Вряд ли.       Развивайте стойкость. Он даже смеётся над этим. Он самый стойкий, но у него ничего не получилось. Он не пессимистичен, он реалист.       Сходите к психотерапевту. Помимо того, что он действительно не хочет этого делать, это, пожалуй, единственный совет, который он теоретически может вынести из списка.       Другие предложения, по крайней мере, чуть более ощутимы. Занимайтесь спортом, практикуйте благодарность каждый день, общайтесь с друзьями, ведите дневник, съездите в отпуск, потрогайте траву. Он сдерживает желание закатить глаза. Сентиментальность его тошнит.       Он уже собирается закрыть вкладку, когда его внимание привлекает ссылка в самом низу страницы.       «Как уменьшить стресс и жить более счастливой жизнью».       Он нажимает на неё, и хотя большая часть советов похожа на то, что он уже читал, есть один небольшой момент, который находит у него отклик.       Там написано: избавьтесь от давления, которое вы на себя возлагаете, решая проблемы по одной за раз. Начните с самых лёгких, например, с того, чтобы заправить кровать или вынести мусор. Если вы избавитесь от достаточного количества мелких проблем, у вас будет больше энергии для решения более серьёзных проблем!       Он усмехается, перекладывая совет на домашние дела, которые откладывал годами. Нужно слишком много энергии для мытья посуды или стирки, чтобы хоть что-то делать после.       Но…       Возможно, это не обязательно касается домашних дел и физических нагрузок. Возможно, это означает избавиться от накопившихся сожалений и «я должен», которые занимают его мысли по ночам, например, извиниться перед Акутагавой, поговорить с Анго и быть более честным с коллегами.       Он хмурится про себя. Конечно, он искал совета, но не надеялся найти ничего полезного. Он хотел оправдать свои трудности, усвоив, что это невозможно, что нужно просто сдаться.       К сожалению, Кенджи замечает его хмурый взгляд и решает прокомментировать: «Вы в порядке, Дазай-сан?»       Серьёзность Кенджи мгновенно смягчает настроение Дазая. «Я в порядке, Кенджи-кун!» И тут его осенила идея. «Скажи, когда ты счастлив, что ты чувствуешь в теле?»       Из другого конца комнаты Ранпо фыркает: «Это неприлично».       «Заткнись, я не это имел в виду!»       Ранпо смеётся, но Кенджи выглядит сбитым с толку.       «Не обращай на него внимания», — строго говорит Дазай.       «Ну…» — Кенджи замолкает, размышляя. — «Когда я счастлив, мне хочется улыбаться! Или смеяться, или танцевать, или ещё что-нибудь. Как будто у меня в груди пузырь, которому нужно как-то вырваться. Это как тревога, но это приятно! Знаете, когда очень голоден, ешь, а потом чувствуешь себя полностью сытым, но не переедающим? Вот так!»       Дазай чувствует, как уголки его губ дергаются вверх. Он не знает этого чувства, но, кажется, понимает, что говорит Кенджи. «Спасибо, Кенджи-кун».       «Что вы чувствуете, когда счастливы, Дазай-сан?»       Он моргает, не торопясь ответить. «Я не… Я всё ещё пытаюсь понять».       Поразмыслив, Дазай вспоминает моменты, когда он уже испытывал все эти негативные эмоции. Его жизнь, безусловно, была достаточно мрачной, чтобы предоставить ему множество возможностей. Конечно, он был доволен, когда миссии проходили успешно и его стратегии срабатывали. И чувствовал себя комфортно, как в те тихие ночи в баре «Люпин» с Одой и Анго.       Но как бы он ни старался, он не может вспомнить ни одного момента, когда был счастлив. Ближе всего к этому, по его мнению, он был несколько месяцев назад, когда Чуя помогал ему уснуть. Или, может быть, когда Чуя подарил ему одеяло. Или когда Дазай донимал Чую на заданиях в Портовой мафии.       Он принципиально игнорирует очевидный общий знаменатель.       Кенджи хмурится, его глаза полны беспокойства. «Ты что-то редко улыбаешься в последнее время».       «Что ты имеешь в виду?» — Дазай искренне недоумевает. «Я всё время улыбаюсь».       «Не настоящие улыбки», — говорит ему Кенджи. «Ты притворяешься, чтобы нам стало лучше, и это нормально. Но я хочу, чтобы ты снова улыбался по-настоящему».       Он это замечает? Возможно, Дазай недооценил Кенджи. «Когда ты в последний раз видел, как я улыбался по-настоящему?»       Кенджи смотрит на свои руки, не мигая, какое-то время. «Может быть, когда мы были на пляже? Но до этого, кажется, это было, когда арестовали того Фёдора».       У Дазая перехватывает дыхание. Это было больше полугода назад. «Я постараюсь улыбаться чаще, если это сделает тебя счастливым».       «Дело не в том, что я хочу, чтобы ты улыбался», — Кенджи качает головой. «Я хочу, чтобы ты был настолько счастлив, чтобы тебе хотелось улыбаться».       «Я тоже этого хочу», — тихо говорит Дазай. Он по привычке грустно улыбается Кенджи. «Я дам тебе знать, когда разберусь в этом».       «Хорошо».       Он встаёт и ерошит волосы Кенджи, проходя мимо.       За последние несколько недель Дазай многое узнал о человеческих эмоциях, но он не чувствует себя ближе к их пониманию. Если он достаточно долго сосредоточится на физических ощущениях, то в конце концов сможет найти им название и назвать их «эмоцией», но всё равно чувствует себя роботом, имитирующим человеческие переживания.       «Не переусердствуйте», — советовала одна из статей в Google. — «Относитесь к себе нежно, как к новорожденному».       Если бы Дазай не скрывал и не игнорировал так долго свои тёмные эмоции, возможно, он бы уже научился с ними справляться. Возможно, он не чувствовал бы себя машиной, монстром в человеческой коже.       Стоит ли ему радоваться тому, что он может испытывать сожаление, страх и отвращение, если ему докажут, что он не бездушен? Он не хочет жить с тем, что совершил. Он вообще не хочет жить.       Но тут в его голове раздаётся голос Фукудзавы: «Ошибаться — это нормально». Дазай понимал это как «Тебя не накажут за ошибку», но теперь он смотрит на это иначе: «Никто не идеален, так что тот факт, что ты тоже не идеален, должен утешать. Это значит, что ты человек, а не робот, созданный, чтобы быть непогрешимым».       Возможно, со временем это станет реальностью.