Слишком молод, чтобы умереть

      Впервые за много лет в Йокогаме воцарилось некое подобие мира. Агентство и Портовая мафия сохраняют перемирие даже после роспуска Гильдии и «Ищеек», пока никакой другой угрозы на горизонте не маячит.       Все хорошо. Но Дазай заболел.       У него было идеальное здоровье, сколько он себя помнит, если не считать недоедания и суицидальных наклонностей. Некоторые несерьёзные переломы были и остаются обычным явлением, но иммунитет его ещё ни разу не подводил…       За исключением одного раза.       Вскоре после того, как он вступил в мафию, Дазай был разочарованным, но впечатлительным подростком с пистолетом в руке и жаждой убийства. Он уже начал чувствовать себя одиноким в этом мире и пытался покончить с собой, но неудача преследовала его ещё очень долго. Боль была невыносимой, худшее, что он когда-либо испытывал…       Пока он не встретил Мори.       Он только что вернулся со своей первой одиночной миссии и тут же отравился, из-за чего почти неделю просидел в ванной Мори. Мори всё это время был рядом, приглаживая ему волосы, когда его рвало в унитаз, помогая ему умываться, когда у него не было сил стоять, и давая ему лекарство, когда желудок успокаивался настолько, что он мог что-то проглотить.       Это была, пожалуй, худшая неделя в его жизни. Тело болело, усталость пронизывала каждую мышцу, а головные боли от обезвоживания мучили его каждую секунду бодрствования.       Он несколько дней подряд то приходил в сознание, то терял его, не зная наверняка, из-за болезни или лекарств, но к тому времени, как он достаточно пришёл в себя, чтобы попросить у Мори обезболивающее, он уже был зависим.       Первая передозировка была случайностью. Вторая — нет.       Дазай, даже в столь юном возрасте, не был глупцом. Он знал, что Мори пытается воспитать из него идеальную, бесчувственную собачку, готовую убивать по команде. Мори нужен был партнёр. Дазай жаждал смерти, поэтому и позволил этому случиться. Он должен был ожидать, что Мори подсадит его на что-то.       К тому времени, как он понял, что ненавидит быть марионеткой Мори, было уже слишком поздно. Мори держал его на поводке, послушным обещанием награды в виде опиоидов. Обезболивающие заглушили его мысли и позволили ему блаженно плыть по жизни; в этот момент он был готов на всё, чтобы получить следующую дозу.       Сначала они появились в виде таблеток, но вскоре даже самые высокие концентрации стали недостаточны для достижения желаемого эффекта. Он начал воровать иглы у Мори, который, конечно же, знал, что происходит за его спиной, но никогда не препятствовал этому.       Он прятал синяки под бинтами. Ему не было стыдно, но он не хотел, чтобы Мори узнал и наказал его. С него уже хватит пыток, спасибо большое.       А когда Дазаю исполнилось пятнадцать, он натолкнулся на стену.       Кайф больше не приносил ему удовлетворения, но он уже однажды перебрал. Мысли буйствовали, не поддаваясь контролю, поэтому он всё чаще и чаще отправлялся на поиски отвлечения. Он стал жестоким и беспощадным, вместо того чтобы быть просто равнодушным и методичным.       Он никогда не чувствовал себя более опустошённым, несмотря на то, что делал всё, чтобы хоть что-то почувствовать. Он начал яростно стремиться к самоубийству, страдая от более мучительных способов, лишь чтобы напомнить себе, что он может чувствовать боль. Мори был им недоволен.       Встретив Чую, Дазай поначалу был в восторге. Он на мгновение задумался, не встретил ли он кого-то вроде него — робота, запрограммированного подчиняться приказам, действовать определённым образом, быть лишь носителем смерти и разрушения, — но быстро стало ясно, что гораздо лучший способ провести время — это доводить Чую до ярости.       Чую было легко понять, но, тем не менее, он дал Дазаю немало практики в оттачивании своего красноречия. Это было почти забавно, как головоломка. Поэтому Дазай отказался от попыток кайфануть, а бинты стали сдерживающим фактором всякий раз, когда ему хотелось сделать укол.       Но без обезболивающих, затуманивавших разум, Дазай слишком много думал . Его производительность труда возросла, что позволило ему стать самым молодым руководителем в истории, но он не считал это достижением, поскольку не мог получить желаемого: хоть что-то, хоть что -то, чтобы заполнить пустоту в груди.       Вместо этого он начал искать боль, проводя лезвиями по запястьям, просто чтобы почувствовать себя человеком, увидеть капли крови, проступающие сквозь кожу, как доказательство того, что он жив. Затем бинты стали для него способом скрыть неуверенность, как и многочисленные маски.       Он ушёл из мафии в восемнадцать лет, изуродованный шрамами и кошмарными воспоминаниями, все ещё немного зависимый от наркотиков, с мыслями о самоубийстве и чертовски одинокий.       Дазай часто проклинает свою хорошую память. Больше всего ему хотелось бы вытеснить из памяти те тёмные годы и забыть ощущение прикосновений пальцев к коже и уколов игл в венах.       И вот он лежит в постели с какой-то респираторной болезнью, и ему совершенно невыносимо. Болезнь сама по себе ужасна, не говоря уже о травме.       Он не ел несколько дней, что обычно не является проблемой, но сейчас он застрял между «мой желудок пожирает сам себя, мне нужно его кормить» и «если я сейчас даже посмотрю на еду, меня вырвет».       Он пытается заснуть, чтобы скоротать время, но его сны полны ужасных воспоминаний и ещё более ужасных сюжетов, вызванных лихорадкой, из-за которых он задыхается, когда просыпается.       Ему хотелось бы почитать, поработать или заняться чем-нибудь другим , чтобы занять себя, но он даже не может сесть, не испытывая сильной боли. Вместо этого он смотрит в потолок, безуспешно пытаясь оторваться от мыслей о том ужасном событии, которое ворвалось в его последний кошмар.       Ацуши приходит к нему, чтобы составить компанию, утверждая, что его тигриная регенерация защищает его от серьёзных заболеваний, но Дазай каждый раз притворяется спящим. У него слишком сильно горит горло, чтобы много говорить, и он не хочет, чтобы коллега скучал. И он не хочет никого подвергать своему дурному настроению.       Единственная причина, по которой он до сих пор не прекратил свои страдания, — это то, что у него нет сил схватить нож или завязать петлю. Он ждёт, когда его тело сдастся от голода или обезвоживания.       К сожалению, Йосано каждые несколько часов заходит к нему, чтобы дать жидкости и лекарства, так что вряд ли он умрёт в ближайшее время.       Сначала он пытается отказаться от лекарства.       «Ты не снабжаешь свою иммунную систему необходимыми питательными веществами для борьбы с болезнью», — объясняет Йосано терпеливо. «Ты. Примешь. Лекарства».       Воспоминания нахлынули на него, и Дазай поёжился, но Йосано непреклонен. «Хорошо. Но без обезболивающих».       «Они помогают сбить жар, знаешь ли».       «Я знаю».       «Для тебя будет гораздо лучше, если ты их примешь».       Дазай совершенно не хочет объясняться. «Просто… всё, что угодно, только не обезболивающие».       Йосано вздыхает. «Хорошо. Но ты примешь это, понятно? Или мне придётся поставить тебе капельницу». Она протягивает ему мультивитамины и антигистаминный препарат.       Дазая накрывает волна тошноты.       Она остаётся до тех пор, пока Дазай не докажет, что он проглотил таблетки, но после того, как она уходит, он непреднамеренно выплёвывает их обратно.       Ночью он не спал.              Через неделю он почти полностью выздоровел — физически. Единственный оставшийся симптом — насморк.       Но он не ел и не хочет. Он не верит, что его организм справится, и не из-за гриппа.       Во время боя с Фёдором Дазай чувствовал, что действительно добивается прогресса, как и обещал Фукудзаве. Однако после он скатился в глубокую депрессию.       Сколько раз ему говорили: «Исцеление нелинейно»? Одно упоминание этой фразы вызывает у него дрожь.       Он думает, что на этот раз ему, возможно, не удастся оправиться.       Фёдор дал Дазаю цель, и эта цель заставляла его жить. Теперь Фёдор мёртв, игрушка Дазая уничтожена, и ему некуда направить свои враждебные, маниакальные мысли, кроме как на себя.       Последнюю неделю он был практически изолирован от коллег, поэтому отсутствие их энергии, которая обычно помогает Дазаю обрести покой в такие мрачные моменты, заставляет Дазая чувствовать себя опустошённым.       Он игнорирует то, как Куникида недавно привёз ему свежие продукты, зная, что он не сможет пойти за покупками сам.       Он игнорирует частые визиты Ацуши только для того, чтобы Дазай не оставался один целую неделю.       Он игнорирует то, как Кенджи и Кёка скинулись, чтобы купить ему новую книгу, чтобы он мог убить время, пока восстанавливается.       Он игнорирует то, как Ранпо непрерывно присылает ему сообщения на протяжении нескольких дней, удостоверяясь, что с Дазаем все в порядке.       Он игнорирует то, как Танизаки и Наоми следили за его документацией, чтобы он не был перегружен по возвращении.       Он игнорирует то, как Йосано раскусила его упрямство и убедилась, что он принимает лекарства безопасно.       Он не обращает внимания на то, как Фукудзава заходит к нему. Его присутствие было постоянным и обнадёживающим, он всегда проверял, все ли в порядке, и следил за тем, чтобы быть рядом, если Дазаю понадобится помощь.       Он игнорирует, игнорирует, игнорирует.       Вскоре Йосано разрешает ему вернуться к работе, но предлагает солгать Фукудзаве, если Дазаю понадобится больше времени.       Дазай не чувствует себя виноватым, когда лжёт Йосано и говорит: «Со мной всё в порядке, но спасибо». Он лжёт и себе.       Йосано кивает, пакует свою медицинскую сумку и оставляет Дазая принимать душ впервые за неделю.       Он медленно раздевается, теряя равновесие и опираясь на столешницу в ванной. Тело его ослабло после нескольких дней голода, бессонницы и бесчисленных лихорадок.       Дазай испытывает полное отвращение к себе.       Его футболка и боксеры отяжелели и помялись от высохшего пота, а тошнотворное ощущение слишком сильно напоминает то, что он чувствовал, когда Мори помогал ему мыться.       Внезапно Дазая охватывает тошнота при виде собственного обнажённого тела.       Он отворачивается от зеркала, прислоняется к стойке и как можно быстрее разматывает бинты с рук. Края пожелтели от пота, и они ужасно трутся о кожу. Он царапает их, пытаясь быстрее снять, царапает кожу под ними, когда они наконец отваливаются, и вычищает ногтями грязь из пор…       У него перехватывает дыхание, и между пальцами оказывается зажато лезвие бритвы.       Необычно, что он не может унять дрожь в руках, но он слаб, измотан и едва может ясно мыслить. Но, несмотря на дрожь, линии, которые он вырезает на запястьях, идеальны.       Он не останавливается до тех пор, пока тряска не становится настолько сильной, что он роняет лезвие на плитку.       Возможно, это из-за недельного голодания и потери крови, но его разум прекрасно затуманивается, когда он забирается под душ. Он поворачивает кран до упора, обжигая, и садится на пол под бьющую струёй.       Вода течёт под ним, сначала красная, потом розовая, потом прозрачная, такая горячая, что его кожа становится краснее крови в его венах.       Он сидит так ещё по меньшей мере тридцать минут, стараясь не смотреть на себя, пытаясь сдержать рвоту, пытаясь не думать о руках Мори в его волосах и на его теле.       В оцепенении он отмывает тело, смывает шампунь с волос, наконец встаёт и выключает воду. Он вытирается полотенцем, возможно, даже более грубо, чем следовало бы, но он потерял всякую чувствительность кожи больше двадцати минут назад. При этом свежие порезы распарываются.       Дазай, хоть и знает, что не стоит этого делать, всё равно накладывает повязки. Ему нужно дать ранам проветриться, чтобы они зажили к утру, но от одного взгляда на свои голые предплечья его тошнит.       В какой-то момент ночи его охватывает усталость, и он погружается в кошмарный сон.              Утром Дазай слишком устал, чтобы обращать внимание на пятна крови на простынях. Он едва может сменить бинты на новые, менее кровавые, но, разматывая те, в которых он спал, он обнаруживает, что они тянут за собой корки, покрывавшие раны прошлой ночи.       Ну, у него пальто с длинными рукавами. Может, никто и не заметит, что он ходит на работу в окровавленных бинтах.       Никто не произносит ни слова, когда он входит в кабинет, но Дазай остро чувствует, что на него смотрят. Он опускает голову, приветливо поздоровавшись, и надевает маску безразличия, надеясь, что они поверят что с ним все нормально.       Теперь ему уже пора было все знать.       «Дазай-сан, не хотите ли пообедать с нами?» — осторожно спрашивает Ацуши, указывая на себя, Кёку и Кенджи. «Я угощаю!»       Дазай пытается ободряюще улыбнуться, но по выражению лица Ацуши он видит, что ему это не очень-то удаётся. «Не стоит, Ацуши-кун, спасибо! Пожалуй, проведу обеденный перерыв, прогуливаясь пирсу».       Ацуши нервно смеётся, поглядывая на Куникиду, который вздыхает. «Ты уверен? Мы будем рады, если ты к нам присоединишься!»       «Правда, всё в порядке. А вы идите и хорошо пообедайте».       Они выходят, и через несколько минут Дазай тоже собирается уходить. Он не знает, куда идти, но больше не может сидеть в этом душном офисе.       Он уже на полпути к двери, когда слышит, как Ранпо говорит: «Куникида. Иди с ним».       «Что?» — восклицает Куникида. «Зачем?»       «Просто иди».       Дазай слишком устал, чтобы пытаться убежать от Куникиды, поэтому он замедляет шаг, чтобы позволить ему догнать его.       «Ранпо мне не доверяет», — объясняет Дазай вместо приветствия.       «Я тоже тебе не доверяю», — категорично говорит Куникида. «Я не верю, что ты потом вернёшься к работе».       Ну, он не ошибается. Просто у него неправильные причины.       «Эй, — с непривычной искренностью выпаливает Куникида. — Ты же знаешь, что мы заботимся о тебе, да?»       Дазай моргает, удивлённый этим внезапным заявлением. «Конечно», — льстиво солгал он. «Почему ты говоришь это?»       Куникида не отвечает какое-то время. «Ты сегодня просто какой-то странный, вот и всё. Мы все думали, что ты в последнее время выглядишь счастливее. Но сегодня ты снова шутишь про самоубийство. И я начинаю думать, что это не просто шутки » .       Дазай не хочет признавать правду, поэтому отвечает расплывчато: «Не волнуйся обо мне, Куникида-кун. Я скоро приду в норму».       Хорошо, что ему всегда было легко лгать.       «Просто…» Куникида невнятно подбирает слова. В любой другой день Дазай мог бы подразнить его за это. «Мы здесь для тебя, знаешь ли. Если ты всё ещё болен, можешь взять ещё немного времени. Будет плохо, если остальные в офисе тоже заболеют».       Дазай кривит губы в улыбке, чтобы успокоить Куникиду. «Со мной всё хорошо, обещаю».       После этого Куникида закрывает тему, и Дазай благодарен. Такая поддержка всегда душит Дазая.       Он сам со всем разберётся.              Всякий раз, когда мысли поглощают его и простое существование становится невыносимым, Дазай отправляется на прогулку.       Он бродит без цели. Он делает это довольно регулярно; движение тела как будто успокаивает его мысли, и после нескольких часов бессмысленных блужданий он настолько выматывается, что проваливается в сон без сновидений. Но это не единственная причина.       У него есть маршрут, который ведёт вдоль реки, через несколько мостов и тёмные переулки. Когда он чувствует, что его охватывает желание умереть, он следует по знакомой тропе и напоминает себе, что мог бы, если бы захотел. Это было бы так легко. Тому, кто его не знает, это может даже показаться несчастным случаем.       Но ирония в том, что когда он стоит на берегу реки, заглядывает за край моста или смотрит на лестницу ведущую на крышу небоскрёба, желание умереть в эти моменты покидает его. У него есть дела, которые нужно закончить, прежде чем он уйдёт. У него есть люди, с которыми он не может расстаться, не попрощавшись. Поэтому он старается никогда не брать с собой на прогулку мобильный телефон, и этого маленького препятствия достаточно, чтобы оторвать его от края.       Однако сегодня все по-другому.       Впервые после ухода из мафии Дазай не может выносить своего существования в собственном теле. В подростковом возрасте это чувство было гораздо более частым. Мори называл это половым созреванием, но Дазай знал, что это нечто гораздо более ужасное.       Его клинки не помогали избавиться от этого чувства. Многочасовые прогулки по улицам Йокогамы тоже.       Честно говоря, он не может понять, то ли его мысли затихли, то ли они кричат так громко, что он давно уже привык к этому. В любом случае, он не может их распознать или осознать.       Абсолютная, сокрушительная меланхолия заполняет каждую клеточку его тела. Она сочится из пор, сдавливает органы и лишает его любых ощущений. Всё, от одежды на теле до заката на горизонте, серое. Боль в груди сильнее, чем когда-либо, и он думает, что он, должно быть, паразит, пытающийся сбежать от своего враждебного хозяина, потому что ни один человек не может так жить.       Он не помнит, как здесь оказался, но в одно мгновение он осознает себя у подножия лестницы главного здания Портовой мафии. Его рука цепляется за ступеньку, металл холодит пальцы. Но этого недостаточно, чтобы вывести его из оцепенения.       Прежде чем он успевает одуматься, он начинает подниматься. Ночной воздух должен был бы его охладить, но он этого не чувствует. Ветер дует так сильно, что грозит сбить его с ног, но он этого не замечает.       На этот раз никакой гарантии нет. Он не может вспомнить ни имён, ни лиц тех, с кем ему следует попрощаться, да его это и не особо волнует. Какую работу ему вообще осталось закончить теперь, когда Фёдор мёртв? Он не может вспомнить.       Когда он достигает вершины, небо над ним чистое и тёмное. С этой высоты он находится выше городских огней и видит далёкую даль залива.       Почему из всех возможных мест он пришёл именно к зданию мафии? Неужели его ноги действовали на автопилоте, неся его в мир недавних кошмаров? Или воспоминания подсознательно подтолкнули его к желанию прийти сюда?       «Это не имеет значения», — решает он.       Он сидит на краю крыши, не обращая на это внимания, свесив ноги в бездонную пустоту под собой. Было бы так легко… упасть.       Он хочет упасть.       Он должен упасть.       Где-то в самых глубинах сознания он вспоминает, словно мерцание фитиля свечи, обещание больше не пытаться покончить с собой. Его быстро задувает серая туча меланхолии. Ни тепла, ни света не может быть в нём, ибо он не человек.       Он задаётся вопросом, существует ли Ад. Ведь именно туда попадают все демоны, по крайней мере, в некоторых религиях. Он надеется, что этого не произойдёт, ведь его жизнь и так достаточно мучительна. Он не хочет терпеть бесконечные страдания и в загробной жизни.       С этой высоты его шансы выжить равны нулю. Этот метод надёжный: никаких передозировок, которые могут быть неудачными, никакой возможности быть спасённым на полпути, никакой затяжной боли, которая заставит его остановиться. Его смерть будет быстрой, чистой и относительно безболезненной. Он не боится.       Он мог бы просто наклониться вперёд, позволив ветру передать своё движение, и все было бы хорошо.       Он закрывает глаза и…       «И что ты черт побери делаешь?»       Если бы у него была хоть капля чувствительности, он бы, наверное, так испугался, что потерял равновесие и всё равно упал. Вместо этого он вздыхает. «А что, собственно, я делаю?»       «Похоже, — протянул Чуя, кладя руку на плечо Дазая, — ты снова пытаешься покончить с собой. Я думал, мы уже об этом говорили».       Разве? — хочет спросить Дазай. Вместо этого он медленно отвечает: «Ну, это моё дело, а не твоё. Будь добр, отвали, чтобы я мог обрести мир и покой». Даже он слышит, что в его голосе нет никаких эмоций.       Чуя фыркает. «Ага, щас. Я бы воспользовался своей способностью, чтобы остановить тебя, если бы мог, но ты — надоедливый мудак с надоедливой способностью. Так что я просто надеру твою задницу, чтобы ты этого не делал».       «Я пытаюсь», — невнятно говорит Дазай, — «оказать тебе услугу».       Рука на его плече неприятно напрягается. «Дазай. Эй, посмотри на меня».       С огромным усилием Дазай поворачивает голову. Он знает, что волосы Чуи должны быть ярко-рыжими, а глаза — синими, как океан, но оба цвета сливаются с чёрно-серым фоном, покрывающим Йокогаму.       За плечом Чуи Дазай замечает Акутагаву. Если бы он не знал его лучше, он бы сказал, что лицо Акутагавы выражает беспокойство.       Но Дазай знает лучше. Он знает, что о нём не стоит беспокоиться, потому что он вообще не человек. Он также знает, что, даже если бы он был человеком, Акутагава — последний , кому стоит беспокоиться о Дазае после всего, что он сделал.       «Чёрт», — ругается Чуя, и Дазай снова переводит взгляд на рыжеволосую. «Похоже ты действительно на грани, да, Скумбрия? Тебе давно перестало подходить это прозвище, но вот опять».       Дазай глубоко выдыхает. «Пожалуйста, оставьте меня в покое».       «Нет, не сегодня», — решительно говорит Чуя. «Я останусь здесь, в конце концов, как-нибудь уговорю тебя встать на ноги — потому что я, чёрт возьми, не смогу стащить тебя по этой лестнице, — а потом отнесу тебя обратно в твою квартиру». Затем Чуя садится рядом с Дазаем.       «Ты не сможешь меня остановить, — бормочет Дазай, — если я упаду прямо сейчас». Он не совсем понимает, кого пытается убедить.       Чуя хмыкнул: «Нет, но ты этого не сделаешь. Во всяком случае, пока я здесь».       «Ты этого не знаешь».       «Я уверен. Ты же не хочешь меня этим обременять. Ты мне это говорил, когда нам было по шестнадцать, помнишь?»       Дазай сейчас мало что помнит, но он знает, что Чуя прав. У него даже нет сил расстраиваться или злиться по этому поводу.       «Тебе не обязательно оставаться», — говорит Чуя, обращаясь к Акутагаве.       Акутагава колеблется. «Но-»       «Серьёзно. Наверное, не стоит», — Чуя бросает взгляд на Дазая, который заворожённо смотрит на тротуар с высоты пятидесяти этажей. «С ним всё будет хорошо, обещаю».       Проходит мгновение, никто не двигается и не говорит ничего, затем Дазай видит, как Акутагава спрыгивает со здания и ловит себя Расёмоном.       Он остаётся наедине с Чуей. Несколько минут проходят в тишине.       «Насколько все плохо?»       »…Ужасно».       Чуя делает глубокий вдох, словно беря себя в руки. «Знаешь, иногда ты меня чертовски пугаешь».       Дазай не может в это поверить. «Я думал, ты меня ненавидишь».       «То, что я постоянно это говорю, не значит, что я это имею в виду , — Чуя делает паузу, кусая губу. — Может быть, иногда».       «У меня сейчас нет сил ругаться с тобой».       «Я знаю. Чёрт, я знаю».       «Ты ругаешься как сапожник».       «Что, черт возьми, с этим делать?»       Дазай фыркает, что, конечно, не смех, но можно принять за смех. Чуя щёлкает по виску, и Дазай поднимает взгляд.       «Акутагава тоже волновался».       «Он не должен был этого делать. Не из-за меня».       «Стой», — голос Чуи был резок, но Дазай слушает. Он всегда умел подчиняться. «Не чувствуй себя виноватым».       «Честно говоря, я ничего особенного не чувствую».       Чуя хмыкнул, но больше ничего не сказал. Дазай наблюдал, как тот смотрел куда угодно, только не на Дазая, и видел, как его пробрала дрожь. Чуя хмурился от холода.       «Зачем ты вообще здесь?» — выпаливает Дазай.       «Э?» — Чуя звучит обиженно. «Я же сказал…»       «Нет», — перебивает Дазай. «Я имел в виду… почему?»       «О», — Чуя глубоко вздыхает, выражение его лица меняется, но он по-прежнему не смотрит на Дазая. «Неужели так странно думать, что я не хочу твоей смерти?»       «Ты меня ненавидишь. Или должен меня ненавидеть», — поправляет Дазай. «Не понимаю, зачем ты пытаешься меня остановить».       Они долго молчат, прежде чем Чуя отвечает: «Иногда ты ведёшь себя как настоящий мудак — чаще всего, честно говоря, — но я тебя не ненавижу. И я определённо не хочу твоей смерти».       «Почему бы и нет ?» — раздражённо настаивает Дазай. Он хочет знать правду: Чуя его презирает, ему лучше умереть, все просто притворяются, только дайте ему повод …       «Ты немного чокнутый», — говорит Чуя, прерывая ход мыслей Дазая, — «но, думаю, все мы такие. Нам бы пришлось быть такими, чтобы работать на этой работе, жить такой жизнью. Чтобы выжить, понимаешь?» Чуя смеётся, и этот звук кажется лёгким для ушей Дазая. «К тому же, что Акутагава постоянно говорит оборотню? «Ты не можешь умереть, пока я тебя не убью»? Думаю, это применимо и к этому случаю».       Чуя кладёт лоб на плечо Дазая. Он тёплый. Он всегда тёплый. «Ты мой партнёр, ты знаешь это? Даже спустя столько времени никто и близко не стоял ко мне. Никто, кроме тебя».       Дазай не знает, как на это ответить, поэтому молчит.       «Я чертовски переживал все эти годы, что не слышал о тебе. Я пытался забыть. Я пытался тебя ненавидеть. Не вышло, очевидно, потому что вот я здесь спустя четыре года. Блять, какой же я жалкий».       «Ты пьян, Чиби?»       «Мне бы, наверное, было бы проще, если да».       «Вы сегодня были на задании?»       «Нет. Я заканчивал отчет, когда мне позвонил Акутагава. Сказал, что видел тебя на крыше и что ты не двигаешься. Я решил, что лучше проверить, и вот я здесь».       Дазай сглатывает. «Я не думал, что пробыл здесь так долго».       «Я знаю, каким ты становишься в такие моменты». И он действительно знает. Каким бы шатким ни было их партнёрство, Дазай всегда следит за тем, чтобы с Чуей всё было в порядке после Порчи, а Чуя всегда рядом с Дазаем, когда тот впадает в такое состояние. Это единственное негласное правило, к которому они пришли за все эти годы.       Ветер свистит в ушах Дадзая, и он вдруг чувствует холод сквозь пальто. Возможно, он уже давно здесь. Уже довольно поздно.       Он медленно поднимает руку и тянет за прядь рыжих волос, падающую с плеча. Чуя смотрит на него снизу вверх, голубые глаза измучены, но полны надежды. Дазай всегда считал, что Чую очень легко понять; он — полная противоположность Дазая: экспрессивный и открытый.       Собрав последние силы, Дазай выдавил из себя лёгкую, ободряющую улыбку. «Спасибо, Слизняк. Я… не в порядке, но пока справляюсь».       Чуя выдыхает: «Пошли домой».