Дочь властелина империи

            В комнате стояла гробовая тишина.             Десять взрослых, молча и затаив дыхание, наблюдали, как шестилетняя девочка рассматривает новорождённого ребёнка. Завороженно и забывая дышать от нахлынувшего восторга.             Никто этого не озвучивал, но все понимали, что произошло и происходит нечто из разряда божественного и непостижимого, недоступного для простого человеческого понимания. А центр всего этого — Нурбахар и светловолосый безымянный ребёнок.             Поэтому никто не насторожился, когда Сулейман позвал свою шестилетнюю дочь посмотреть на родившегося две минуты назад младенца.             И никто не удивился, услышав, как Сулейман, осторожно и почти шёпотом, спросил у Нурбахар:             — Знаешь, как его зовут?             Этот вопрос вырвал Анастасию из мыслей, от которых она выглядела так, словно вот-вот задохнётся от восторга.             Бог... Тот самый, что устроил мировой потоп, спас Даниила от львов, и воскрешал мёртвых...             Это он прислал её сюда. А потом, на православную Троицу, показал ей три сна о том, что у турецкого султана родится светловолосый сын.             И вот он... Светловолосый...             Вопрос Сулеймана, «как его зовут?», не давал ответа на то, мальчик это или девочка. В турецком языке, к чему княжна никак не могла привыкнуть, слова «его» и «её», никак друг от друга не отличались. Поэтому, дословно, Сулейман спросил:             — Ты знаешь этому имя?             Но Анастасия настолько доверяла богу, что даже не попыталась уточнить, какого «это» пола.             Для неё было очевидно, что родился мальчик.             Но имени для него у княжны не было.             Ей казалось, что его, как и всех предыдущих мальчиков, назовут типичным династийным именем.             Но этот светловолосый мальчик, который родился десять-пятнадцать минут назад, уже казался Анастасии красивым. Слишком красивым, чтобы стать Мурадом или Абдул-Хамидом.             Он не был похож на Абдул-кого бы то ни было.             Он был похож на ангела. Поэтому Анастасия хотела назвать его Михаилом, как архангела. Но не слышала, чтобы у этого имени был мусульманский аналог.             Значит, не Михаил, а Иисус.             Он похож — прям как на картинах. Мария и белокурый голубоглазый младенец Иисус.             Славяне не назвали своих детей именем Иисус. Но в некоторых частях мира это было обыденностью. У испанцев, например, имя Иисус звучало как Хесус. А у мусульман:             — Иса.             Сказав имя вслух, Анастасия подумала, что это, наверное, как-то не по-православному.             Может быть, имя Иисус вообще никому нельзя давать, даже в мусульманском варианте и мусульманским детям?             Но было поздно — все присутствующие услышали: Иса.             Он заворочался и Сулейман вернул его Хюррем.             А потом, с надеждой, осторожностью и с долей опаски, спросил у Анастасии, не знает ли она чего-то нового, что касается состояния здоровья ребёнка.             Но княжна по-прежнему ничего не знала.             Она ушла к себе в покои.             А оставшиеся взрослые, отойдя от первоначального ужаса и шока, подхватили её восторг.             Ведь чудо случилось не только для православной Анастасии.             В мусульманской картине мира всё выглядело так же волшебно.             Слова о том, что Баязид родится на дороге, можно было списать на совпадение.             Но рождение светловолосого мальчика было явным доказательством, что с Нурбахар разговаривал сам Аллах.             И сообщил он ей о рождении ребёнка, которого она назвала Исой.             Поэтому его рождение чем-то походило на мусульманский вариант Второго пришествия.             Сперва ему, завёрнутому в блестящие пелёнки, официально дали имя Иса.             А потом, вместе с наряженной в синее платье Анастасией, продемонстрировали какому-то деду, который, насколько княжна поняла, выполнял для мусульман те же функции, что и митрополит для православной церкви.             Он, среди прочего, пробормотал над детьми что-то по-арабски. А потом вложил в руку Анастасии и сунул в пелёнки Исе несколько золотых монет.             К чему это, княжна не поняла, но выглядело это забавно.             Если бы дед привёл с собой пару друзей с ладаном и смирной, было бы ещё забавнее.             В течение суток вокруг Исы собрались все обитавшие в столице врачи, целители, бабки и знахари.             Валиде от него практически не отходила.             Хатидже после его рождения поселилась во дворце у брата.             А Сулейман оставался у Хюррем ночевать.             Практически не высовывалась только Махидевран.             Но у всех остальных Иса вызывал помесь восторга, страха, обожания и трепета.             Словно он был первым «правильным» и во всём идеальным ребёнком. Именно таким, на которого все надеялись, которого ждали и хотели.             Словно все предыдущие дети были с дефектами.             Хюррем расхаживала с ним по покоям, и со стороны казалось, будто он её главное в жизни достижение. Как будто четверо предыдущих её детей были девочками. А пятый, молитвами всей империи, родился мальчиком. Наследником. И стал для неё с мужем маленьким сокровищем.             Сулейман тоже выглядел так, словно у него не семь, а всего двое детей — Иса и Нурбахар.             А Анастасия, так как все видели в этом нечто божественное, могла приходить к Исе в любое время дня и ночи.             И она приходила. По нескольку раз на день.             Заставляя взрослых замирать и с восхищённо-испуганным трепетом смотреть за каждым её движением.             Княжна приходила к Исе, просто чтобы на него посмотреть.             Но ещё больше, чем сам Иса, Анастасию интересовал его пупок.             Она отлично помнила рассказы о том, что у Алексея он кровоточил и долго не заживал. И это, как позже выяснилось, было самым первым признаком гемофилии.             Но у Исы ничего подобного не наблюдалось.             Только делать выводы было слишком рано, потому что Исе было всего пять дней.             В этот самый пятый день, под вечер, к Анастасии в покои пришла Хатидже.             Она начала издалека, заговорив об Исе, а потом о беременной Хюррем.             Но на деле её интересовал всего один конкретный вопрос:             — У меня когда-нибудь будет ребёнок?             Анастасия не имела ни малейшего понятия. Поэтому ответила, что не знает. И по-детски обнадёживающе добавила:             — Я обязательно тебе скажу, если узнаю.             Хатидже улыбнулась сквозь гримасу боли, прижала Анастасию к себе и уткнулась в её макушку.             Иса не выглядел больным, но все ждали какой-то катастрофы.             Вокруг него и его покоев круглосуточно роились врачи.             Взрослые наблюдали за каждым его телодвижением и прислушивались к каждому изданному им звуку.             Всех волновало, как он дышит, спит и ест.             И все сходились во мнении, что он, по крайней мере пока, самый тихий, спокойный и беспроблемный ребёнок на свете.             Он ни разу не кричал, только жалобно хныкал. С каждым днем становился всё щекастее и красивее. И, в целом, был именно таким, каким Анастасия представляла себе младенца Иисуса. Тихим, не умеющим кричать, похожим на ангела. С огромными, от рождения умными, печальными глазами.             Анастасии казалось, что с ним может что-то произойти на восьмой день после рождения. У новорождённого Иисуса в этот день было обрезание. Поэтому истекающий кровью восьмидневный Иса выглядел бы крайне символично.             Но с ним ничего не произошло. Ни на восьмой день, ни на девятый, ни десятый.             А вот на одиннадцатый кое-что произошло, но не с Исой.             Княжна в тот день снова зашла в покои Хюррем. Уже привычно села рядом с ней на диван и посмотрела на Ису.             Он ещё не спал, но уже собирался, поэтому Хюррем шёпотом запела ему:             — Люли-люли, Исусыку, люли, малэсэнькый...             Язык был славянским. Точно не русским, но похожим.             Поэтому Анастасия застыла.             Она почти два года не слышала ничего даже приблизительно родного. И вдруг — что-то славянское, ещё и об Иисусе.             Ещё больнее Анастасии могла сделать только «Ночь тиха над Палестиной», спетая на чистом русском.             Но и от того, что пела Хюррем, было невыносимо больно. Больнее, чем от воспоминаний об ипатьевском подвале. Потому что в том подвале Анастасия была со своей семьёй и в своей стране.             А здесь, в семье турецкого султана, всё было чужим. Но не для Нурбахар, а только для Анастасии. Поэтому она должна была делать вид, будто славянская песня об Иисусе не имеет для неё никакого значения. И не давать покатиться душащим её слезам.