Не строй по мне аккорды

Миша не помнил, как вышел из школы. Просто шел куда-то, не особо разбирая дорогу. Досиживать уроки? Да какие нахрен уроки? Ни желания, ни смысла, ни черта. Все внутри гудело, будто током било. Сначала злость. Она была, как вспышка — яркая, но короткая. Вскоре пришло другое: холодное и долгосрочное. Боль. Не то чтобы резкая, скорее как медленный удар по центру груди, который вытесняет весь воздух. Он мог изменить? Он... мог? — эти слова катились по кишкам, делали каждый шаг тяжелее. В голове каша, Илья, Андрей, вместе, шепот, руки на плечах, губы близко, возле уха, едва касаясь щеки. Каждое воспоминание, как доказательство. Миша буквально задыхался, в горле стоял ком, и думать стало невозможно. Хотелось плакать так, чтобы глаза сами разрывались, но слезы не шли. Он прикурил. Первая сигарета — как попытка вернуть дыхание. Вторая — чтобы заглушить шум мыслей. Третья — чтобы вообще хоть чем-то занять руки, потому что они дрожали, и было страшно, что если он встанет на место, дрожь перейдет в крик. Прошел мимо той самой кофейни, где они с Андреем однажды сидели и смотрели друг на друга так, словно в мире больше ничего не существовало. Витрина отражала его фигуру и, где-то за стеклом, их смех, который теперь казался из другой жизни. Как можно просто стереть то, что было? Как можно поверить в чье-то слово, не услышав другого? И логика — эта холодная, занудная тетка — пробилась через эмоции, медленно и назойливо. Почему он поверил Илье так легко? Этот вопрос стучал в голове громче, чем что-либо. Илья. Он никогда не внушал доверия. И все же одно его «он был со мной» и Миша сделал шаг в пропасть. Смущение мягко постукивало, мол «ты сам, Миш, даже не дал ему объяснить». Он вспомнил, как Андрей пытался что-то сказать, но шум внутри головы заглушил голос. Илья говорил больше, громче, жестче и этого было достаточно. Налицо был полный идиотизм, следом появился жгучий позор: Когда ты стал таким вспыльчивым? Когда ты перестал быть тем, кто слушает до конца? Он все смотрел на свое отражение, под глазами мешки, лицо бледное, будто мертвец, губы сухие, потресканные, от этого вида стало смешно. Самоирония была горькой: Ну все, Горшок — главный герой мылодрамы. Реализм на нуле. Он взял из кармана остатки телефона: экран в паутине, выключенный. Попытался включить — ноль реакции. Паника на минуту, потом раздражение: и что теперь? И в этот момент пришла какая-то тусклая, далекая мысль: если он действительно любит Андрея, то не должен верить первому встречному шепоту. Если все должно закончится — пусть человек, который разрушит их — сделает это в лицо. А не через слухи, не через чужие голоса, не через камни, брошенные в спину. Если ты меня бросаешь — скажи мне в глаза, — подумал Миша и удивился собственной твердости. В первый раз за последние часы в груди появилась цель: услышать от Андрея лично. Не доказать, не взорваться, а узнать. Потому что врать себе слишком просто и слишком глупо. Он сунул телефон в карман, обхватил сигарету пальцами, подумал про себя «блядь, какой ты теперь Миш драматичный», и тряхнул головой. Сигарета горела тускло, дым ехал в нос, будто напоминал ему: дыши, хотя бы дыши. Руки все еще дрожали, но шаги стали чуть решительнее. Он не знал, как это будет — крик, выяснение, тихий разговор, но знал одно: сидеть и ждать рассвета он больше не собирался. Им давно уже пора было поговорить — давно.

***

Миша стоял в коридоре, не снимая куртки, хотя было жарко. Он держался за дверную ручку, крепко, как за спасение, на всякий случай — если что, просто откроет и убежит. Смотрел на сонного Андрея, с красными глазами, с мягкой складкой между бровей. Хотелось обнять, просто шагнуть и обнять, чтобы он молчал, чтобы больше никто ничего не говорил. Но тут же в голове звучал голос Ильи, мерзкий, вкрадчивый, будто яд под кожу: «Он всегда возвращается ко мне» Миша сжал губы, не мог понять, что ему делать. Смотрит, и сам не знает, чего хочет. Он боится услышать. Боится, что Андрей скажет то самое «я тебя не люблю, Миш. Никогда не любил». Молчи, молчи, скажи, что ничего не было, скажи, что все это ошибка. И в то же время, скажи, скажи как есть, чтобы наконец понять, что дальше делать. — Что с телефоном? — Андрей говорит негромко, но сразу видно — нервничает. — Ты чего сбросил, не отвечаешь? Миша фыркает, не двигается. — У тебя учусь. Андрей закатывает глаза, опирается о косяк. — Я спал вообще-то. — С кем спал? — выходит резко, тупо, но уже не вернуть. Андрей будто споткнулся. Смотрит так, будто Миша его ударил. Тихо, без слов. — Серьезно? — спрашивает почти шепотом. — Миш… Миша не отвечает. Сердце колотится так, что гул в ушах. Молчание потянулось, густое. Воздух будто стал вязкий. Ну скажи же. Скажи, что нет. Что это все херня. Что я, как всегда, все неправильно понял. Скажи… — Я не знаю, откуда ты это взял, но не с кем я, кроме тебя, не спал, — наконец говорит Андрей. — Ты блядь кружочки мои смотрел? Я же тебе все рассказал, чего ты уже надумал? — Какие, нахрен, кружочки? — Миша нахмурился, не понимая, что происходит. Андрей отводит взгляд,  развернулся, ушел в комнату, вернулся с телефоном. Протянул. — Вот эти. Они правда только полчаса дошли, интернет был выключен. Миша включил первое сообщение. Из динамиков сразу потянуло ветром, тем самым, зимним, вязким, с редкими хлопьями снега. Андрей говорил тихо, сбивчиво, слышно было, как он идет по улице: шорох шагов, дыхание, фырканье. Он рассказывал, что Илья напился, что пришлось тащить его домой, что все это ему уже порядком надоело. И в голосе не было злости, был только усталый, почти пустой оттенок, как будто он сдался. Потом пошли кружочки. Андрей снимал улицу, метель валит стеной, редкие машины, фонари, под ногами слякоть и серый лед. Он держит телефон близко к лицу: ресницы в белом инее, нос красный, губы потрескались, а улыбается. Как дурак. Щурится в камеру, корчит рожи, морщится от снега и смеется чему-то своему. — Миш, повезло тебе, что такой красавчик, как я, тебе достался, — произнес он, поднимая брови и кидая игривый взгляд в камеру. Потом резко повернул телефон, чтобы показать дерево. Оно выглядело неясно, как какая-то странная загогулина, но Андрей сразу начал выдумывать, что это вообще проклятое древо, и не каждый может его увидеть. Он рассказал, что оно встречается путникам ночью, забирает их души и превращает в корни. Смех скользил по его словам, но в глазах все-таки было что-то задумчивое. Через несколько секунд картинка снова тронулась. Андрей как будто на секунду задумался, потом резко заговорил, уже с явной драмой в голосе: — А вдруг меня сейчас заметёт? Миш, я тебе завещаю все свое имущество. И знай, я тебя любил... — затем его лицо вдруг озарилось улыбкой, и он как бы приободрился. — У меня будет последняя просьба! Там в третьем ящике стола, в журнале «Вяжем крючком» спрятан твой обнаженный рисунок... Похорони меня с ним. Миша на мгновение застыл, поставив видео на паузу, и с удивлением посмотрел на Андрея, не понимая, что только что услышал. — Не понял.. Андрей лишь отвернулся, пытаясь скрыть улыбку, но глаза выдавали его. — Ну, я был в отчаянии, чё ты. И вообще, я выжил, рисунок перепрятан, — сказал он с таким видом, как будто вообще ничего странного не произошло. — Покажи, — настоял Миша. — Почему обнаженный ё-моё?! — Потому что искусство, ты давай смотри дальше, — подмигнул Андрей и снова ткнул его в телефон. Следующий кружочек был наполнен ярким раздражением. Андрей жестко прошелся по таксистам, прямо не стесняясь в выражениях. Он долго жаловался, что таксисты полные отморозки, что они обнаглели, что это все превращается в какой-то цирк.  Он почти что кричал в камеру, матерясь на ходу и вдруг: «О-о-о, стоит, прикинь, Миш!». В тот момент видео наполнилось суматохой, видимо Андрей рванул к таксисту, потому что камера с тряской захватила его спешку. Потом все снова утихло, и кружочки закончились. Миша стоял, не шевелясь, глядя на Андрея и понимал, какой же он придурок. Андрей блядь в метель ушел. В метель! А он повелся. Блядь, вот прям классический набор: вспыхнул, не выслушал, наорал, телефон в стену. Ну герой. Рыцарь, ё-моё. Хотелось то ли ржать, то ли выть. Он шагнул вперед и обнял Андрея. Прижал к себе, к стене, почти навалился, не чувствуя ни собственного веса, ни рук. Только тепло. Только запах волос, знакомый, домашний. — Дюш, прости меня, — выдохнул в ухо. — Я, блядь, идиот. Такой идиот. Андрей сжал его в ответ, крепко, будто хотел вдавить в себя. На мгновение отстранился, поцеловал Мишу в щеку, потом в губы. — Че ты извиняешься? — пробормотал он тихо. — Все нормально, Миш. Ты… ты был прав. Сделал паузу, как будто пытаясь найти правильные слова. — Илья... он правда, наверное, хочет вернуть меня. Я… я это понимал. Просто… не хотел. Не хотел этого признавать. Не хотел, чтобы он исчезал, он был для меня… — Андрей замолчал, как будто застрял на полуслове, потом резко выдохнул, как будто слов не хватало. — Дорогим. Понимаешь? Но ты… ты, Миш, ты дороже. Он снова замолчал, тяжело выдохнув, а потом прошептал: — Я люблю тебя. И не хочу, чтобы между нами кто-то был. Правда. Миша чуть отстранился, нахмурился, глаза сузились. — Он тебе что-то сделал? Андрей качнул головой, слишком быстро. — Нет, — улыбнулся, но глаза выдали растерянность. — Все нормально, Миш, правда. Все нормально.. Он снова обнял его, сильно, так что Миша почувствовал, как дрожат его плечи. И уже не стал ничего спрашивать. Просто держал.

***

После той ссоры Мише казалось, что все наладилось. Не сразу, не вдруг, но будто внутри стало чище, спокойнее. Они наконец-то поговорили. По-настоящему. Без криков, без недомолвок. Андрей стал таким как раньше, мягким, теплым, нежным, а Миша все чаще ловил себя на мысли, что вот, теперь, кажется, у них все как надо. Илью Андрей почти перестал замечать. Не то чтобы совсем, отвечал, если уж тот при всех подойдет, но односложно, по типу: «ага», «понял», «давай». Илья бесился. Его это жгло. А Миша… Миша видел и только внутренне хмыкал: поделом. На чужом несчастье счастье не построишь, сколько ни выливай сиропа. С Андреем они почти не расставались. Тот был рядом везде: в столовой, в туалете, за школой, когда шли покурить. Все вроде бы как всегда, только в последние дни это стало каким-то… плотнее, ближе. Андрей будто боялся отпускать. Сначала он просто просил подождать после репетиций. Мише не трудно, он садился на подоконник, ждал, слушал, как за стеной лупят по барабанам, как гитара визжит. Потом Андрей стал как бы невзначай зазывать к себе домой. Поводы у него были странные, смешные, мол то чай попить, то «мама про тебя спрашивала», то «я там песню придумал, послушай». Миша не анализировал, да и зачем. Он-то тоже не горел желанием уходить. Ему эти вечера казались чем-то особенным, еще немного быть рядом, держать за руку, украдкой поцеловать в прихожей, где пахнет уютом и пирогом Надежды Васильевны. Так бы и шло, если бы не генеральная репетиция. Миша и сам уже два дня отставал от своих, у них ведь тоже конкурс, тоже готовиться надо. Когда Шурик сказал, что без него не начнут, Миша понял, что сегодня ждать Андрея не получится. — Дюх, я не смогу сегодня, — сказал он, застегивая куртку. Андрей поднял глаза, чуть моргнул, будто не сразу понял, о чем речь. Потом кивнул, усмехнулся как-то натянуто: — Да ладно, Миш, все нормально. Репетируйте. Он улыбнулся, вроде бы по-доброму, но в уголках губ дрогнуло что-то больное. Миша сразу заметил, как тот стал снова теребить пальцы, скрести ногти о ладонь, как закусил губу, словно удерживал слова. — Ты точно нормально? — Все нормально, — сказал Андрей и отвернулся, будто уже спешил. — Беги. На репетиции у Миши все шло вкривь и вкось. Пальцы соскальзывали, струны дребезжали, мысли то и дело возвращались к тому, как Андрей стоял в раздевалке, сжав руки в кулаки. После он не выдержал, позвонил. Ответ пришел не сразу, пара гудков, потом тихо: — Да, Миш… я дома. Все хорошо, не волнуйся. Потом поговорим, ладно? Люблю. Слова вроде привычные, но голос… глухой, будто выжатый. И Миша снова почувствовал эту тревогу — ту самую, липкую, когда не поймешь, чего именно боишься. А утром Андрей не пришел. Сообщение короткое: «Заболел». Миша нахмурился, подумал: может правда простыл, поэтому и был такой вялый вчера. Все бы ничего, да только что-то внутри заныло, будто подвесили за нитку. После школы он все же собрался, пошел к нему. Снег шел липкий, тянул за собой, прилипал к рукавам. Миша шел, глядя под ноги, и уже представлял, как Андрей откроет дверь — лохматый, замотанный в одеяло, хриплым голосом скажет: «ну ты зачем пришел, я же сказал, что болею, заразишься же». Он даже улыбнулся. А потом его резко толкнули в плечо. Миша споткнулся, едва удержался на ногах, обернулся и встретил взгляд Ильи. — Ну че, сука, — хрипло выдохнул он, — доволен, да?