Night Time

Рассеянный вечерний свет проникал сквозь стёкла оранжереи, наполняя пространство красивыми предзакатными бликами. В воздухе смешивались запахи мокрой земли, горьких трав и распустившихся диковинных растений, добрую часть которых не встретишь больше ни в каком месте. Природа дышала ровно и глубоко.  Рядом с партой у входа профессор Орлофф строго разговаривал с невысоким первокурсником, прячущим руки в карманы. Мальчишка выглядел слишком невозмутимым для человека, получающего наказание. Часть его галстука выбивалась за края форменной жилетки, а волосы растрепались так, будто он весь день только бегал и суетился.  — Эллисон, — при обращении к ней голос преподавателя заметно смягчился, — этот юноша будет работать в оранжерее на этой неделе. Не жалей его, пожалуйста, нагружай как следует. Труд для общего блага должен пойти ему на пользу.  Их с мальчишкой взгляды встретились на секунду, и Фэрроу приветственно кивнула, приподняв уголки губ.  Профессор проговорил что-то ещё, но уже тише, обращаясь только к юному нарушителю. Вздохнул. Собрал оставшиеся на столике бумаги, попрощался со всеми и устало направился к двери, опираясь на свою трость.  Орлофф был одним из самых пожилых преподавателей академии и студенты часто спорили между собой, сколько же ему на самом деле. Точно никто не знал, очевидно было только одно: его гениальный, нетронутый никакими возрастными изменениями разум был куда здоровее его тела, слишком хорошо тронутого этими самыми изменениями. Время, по обыкновению, никого не щадило, и даже у очень хороших людей не было перед ним преимущества.  Последнюю неделю к тому, как пожилой мужчина держится, добавилось что-то тревожное новое, будто именно сейчас его организм работал на самом своём пределе.  И хоть он и не жаловался вслух, Эллисон чувствовала странные перемены и не упускала возможности прийти на помощь и подставить своё плечо. Оставаясь после уроков и помогая во всяческих мелочах. Хотелось верить, что надежда на чудесное восстановление всё ещё есть и что всё снова станет по-прежнему, когда он немного отдохнёт и оправится.  Время, проведённое в классе ботаники с профессором, действовало на Эллисон совершенно особенным исцеляющим образом. Его добросердечная сила и чуткость очень напоминали бабушку. То, как они вместе проводили каждые каникулы. То, как обсуждали всё на свете за хлопотами в саду. Сейчас ей этого не хватало как воздуха. Мальчик с интересом наблюдал за тем, как ловко Эллисон порхает с лейкой между рядами растений, и как те осторожно на неё откликаются, поворачивая свои стебли и бутоны навстречу, будто под солнышко.  — Я Томас! Голдштейн.  Эллисон ненадолго прервалась и обернулась, поглядев на живое ребяческое лицо, густо покрытое веснушками.  — Рада знакомству. Я Эллисон, но ты уже слышал, — она потёрла о передник ладонь, испачканную землёй, прежде чем легонько пожать протянутую ей руку. — За что тебя наказали?  — Я натравил пчёл на Гаррисона, — без тени раскаяния произнёс Томас, но с опозданием всё же опомнился и добавил лёгкое оправдательное: — он задирал меня и других новеньких.  Чувствуя, что не должна показывать своего одобрения, Эллисон многозначительно приподняла брови.  — Должно быть, тогда ты достаточно смелый для того, чтобы ухаживать за плотоядными растениями?  Довольно подметив его округлившиеся глаза, Фэрроу оставила лейку на столике и прошагала в другой конец оранжереи, к аккуратно расставленным горшкам крупных мухоловок. Они выглядели сытыми и сонными, что должно было незначительно, но успокоить Томаса.  — Гляди. Вон там, в углу, стоят специальные удобрения. Нужно размешать их с пустым грунтом и, снимая верхний пласт, добавлять в горшки. Только делать это нужно очень осторожно. Побеги и листья лучше лишний раз не беспокоить.  — Вау, — выдохнул мальчишка, с удивление разглядывая их большие и зелёные зубастые головы. Голос его при этом был совсем тихим. От страха разбудить странных созданий, которых он видел впервые. — А они… могут откусить пальцы? Чем они вообще питаются?  — Эти пока ещё маленькие, — спокойно заключила Эллисон, вспоминая о каких жутких переростках читала однажды в древней бабушкиной энциклопедии. Разводить таких в учебной оранжерее, конечно же, никому не разрешали. — Но лучше не проверять. Обычно их кормят мясом. Ветчиной, в основном.  Как завороженный, Томас повторял все действия за приставленной к нему наставницей. Носил мешки с землёй и удобрениями, бережно рыхлил почву, обновлял слои. Большие защитные перчатки ощущались не самыми удобными, но если делать всё медленно, взвешивая каждое своё движение, то выходило даже неплохо. Он был жутко горд собой, о чём конечно же поспешил сказать вслух. Как и о том, что вечером обязательно удивит необычной историей своих соседей по комнате.  К уличному свету добавились тёплые лампы под потолком. Время летело незаметно. Ни одна мухоловка не была потревожена больше допустимой меры, и пальцы у всех к концу занятия счастливым образом оставались целыми. Говорить о том, что опасности всё-таки не было, Эллисон конечно же не стала.  В процессе работы Томас негромко комментировал происходящее, задавал вопросы и много чего рассказывал о себе. Его невозмутимость и открытость очень располагали: Эллисон почувствовала, как светится своей прежней настоящей, а не маскирующей улыбкой.  Из его рассказов она узнала, что семья Томаса тоже живёт в Джерико неподалёку. И что у него есть целых два старших брата и малютка-младшая сестра. И что он любит книжки про пиратов, а когда вырастет обязательно хочет стать шерифом города. Чтобы все узнали, «что изгои из Невермора вообще-то очень клёвые».  А между тем время отрабатываемого наказания заканчивалось, и Фэрроу уже нужно было отпускать его.  Пока Голдштейн собирал в кучку инструменты, Эллисон проверяла горшки и сдвигала их вместе так, чтобы всем в равной степени хватало света от фито-лампы.  — Круто поработали! Надеюсь, ты и в следующий раз будешь здесь, — он ловко вытер перепачканные вопреки перчаткам руки прямо о штанины и выпрямился. — Заходи как-нибудь к нам в жужжащий клуб! Там здорово, я тебя со всеми познакомлю.  Наконец Томас довольно помахал ей на прощание и исчез за пределами оранжереи.  Эллисон вздохнула и ещё разок окинула всё внимательным взглядом. Под стеклянным куполом, чуть запотевшим от влажности, неспешно текла жизнь. Растения мирно грелись под розовыми лампами и, казалось, едва заметно шевелились: подставляя то один, то другой бок под свечение. Ей захотелось задержаться в этой тишине ещё ненадолго, прикоснуться к спокойной природной силе и, соприкоснувшись с ней, почувствовать себя частью чего-то устойчивого и настоящего.  Снаружи на академию медленно опускалась ночь, делая темноту за стеклом практически неразличимой.  Многие из здешних растений были выращены её бабушкой, а самые старые были обязаны способностям первых друидов, пришедших в Невермор вместе с основателем Натаниэлем Фолкнером. Кажется, тогда представителей природоуправляющих способностей было куда больше. Здорово им всем вместе должно быть было.  Эллисон прислонилась к деревцу магнолии, которое они пересадили сюда прошлой весной, и устало прикрыла глаза, надеясь расслабиться. Но чем больше она старалась думать о хорошем, тем явственнее ощущала, что пытается себя обмануть.  К привычной уже тоске утраты вдруг прибавилась горечь невыносимой обиды. Что-то, похожее на злость, встрепенувшееся и клюнувшее её прямо в сердце. Почему бабушка оставила её в самый неподходящий момент. Тогда, когда ей так сильно нужна наставница. Как ей развить свой дар, если некому даже направить её в этой жуткой темноте? Какой смысл в том, чтобы быть садовницей и заниматься своими прежними делами. Может быть родители были правы, когда предлагали расслабиться и вернуться в обычную школу?  Ей стало так странно и неуютно, что захотелось исчезнуть и раствориться в воздухе. Всё что угодно, только бы не быть здесь и не чувствовать это смертельное одиночество.  Дерево резко шелохнулось, словно просыпаясь от долгого сна, прерванного неприятным шумом её мыслей. Мягкий хруст прорезал тишину, и тонкие корни, пробив почву, медленно поползли наружу. Они шевелились, как змеи, и растягивались во все стороны, двигаясь медленно, но опасно точно.  Оранжерея вдруг перестала выглядеть райским садом и превратилась в стеклянную клетку, в которой её заперли. Мороз пробежал по коже, заставляя Эллисон застыть на месте. Зловещие лапы дерева задвигались быстрее, будто подпитываясь страхом, и устремляясь к его источнику. Существо, очевидно желающее прижать её к себе и поглотить в своих жутких объятиях, тронуло её лодыжку и мягко потянуло.  Горло сжалось тисками ужаса, не давая возможности издать звук, но внутри Эллисон всё кричало. Она дёрнулась, скривившись как от боли, и схватилась за корни в отчаянной попытке освободить ногу.  Ствол ожившего дерева завибрировал, как и земля под ним. Движения веток превратились скорее в болезненные конвульсии, прекратившиеся довольно быстро. И в следующую секунду на землю обрушился дождь из лепестков: розовые и свежие, они падали и мгновенно темнели, скручиваясь и превращаясь в безжизненную серую труху. Ветки и корни медленно высохли вслед за ними. Энергия разрушения стала почти осязаемой.  Эллисон тяжело задышала и с непониманием посмотрела на собственные ладони, осознавая произошедшее. Кровь стучала в ушах, а тело дрожало так, будто его вот-вот покинут последние силы.  Ноги подкашивались, превращаясь в безвольные конечности тряпичной куклы, и только отчаянным волевым усилием ей удалось удержаться на них.  Осторожно шагнув мимо останков магнолии, Фэрроу попятилась к скамье у стены, держась на расстоянии от всех других растений, как если бы она была распространителем опасной чумы.  Ничего подобного с ней никогда не было. Всё обычно расцветало от её прикосновений, а не скукоживалось в страшный безжизненный пепел. Ощущения были престранные.  Из полутьмы у стеллажей на входе к ней тихо вышел мужчина. Обострившееся от адреналина внимание сработало поздно, и она не заметила его раньше. Как долго он стоял там и как много видел? Чувство, будто её только что поймали на месте страшного преступления, пригвоздило Эллисон к земле и заставило опустить взгляд.  — Вижу, вы задержались, мисс Фэрроу. Позвольте, я повожу вас, — спокойным и подчёркнуто-мягким голосом произнёс Август, приближаясь.  Он старался держаться невозмутимо, но глаза его горели тем самым загадочным блеском, какой бывает только у настоящего учёного. Ставшего свидетелем неизвестного явления, пробудившего в нём живой исследовательский интерес. Если бы Эллисон так не волновалась, она бы это непременно заметила.  — Очень сочувствую вашей утрате, — Август снова нарушил тишину и многозначительно нахмурил брови, чуть склоняя голову. — Слышал, ваша бабушка была очень способным фитокинетиком. Должно быть, вам бывает трудно справляться со своим собственным даром без её поддержки? Он растянул губы в подобии грустной улыбки, так, будто слишком хорошо её понимает.  — А ведь я мог бы вам помочь.