Night Time

Из-за случившегося на каникулах, Эллисон приехала в школу одной из последних, пропустив сразу несколько дней обучения. Она плохо помнила, как именно проходила церемония прощания в похоронном доме, но вспышками иногда восставали отдельные эпизоды: неуклюжие сожаления чужих людей, потерянные лица родителей, маленькая урна с прахом напротив её любимой бабушкиной фотографии. Всё это казалось нелепым и ненастоящим, как сон.  Как будто тебе переломали ноги, но ты всё равно почему-то можешь ходить. Когда всё закончилось, мистеру и миссис Фэрроу снова понадобилось сорваться в экспедицию, чтобы продолжить работу, а Эллисон не оставалось ничего, кроме как вернуться в Невермор. Пришлось соврать, что это пойдёт ей на пользу, только чтобы не лететь не весть куда вместе с ними.  Не в первой было справляться со всем самой. Когда твои родители парочка помешанных учёных, постепенно привыкаешь, что великие цели всегда будут на более важном месте месте. Окружать её любовью и заботой было делом бабушки Альбы, с которым та успешно справлялась все эти годы.  Механически разбирая свои чемоданы в комнате, Эллисон раскладывала вещи по привычным местам, плавающим вниманием пробегаясь по списку дел в голове. Ей нужно было что-то контролировать, чтобы не впадать в оцепенение. Понятные и простые действия немного справлялись с задачей отвлечь на время, отгоняя мысли и давая короткие передышки.  Часть комнаты тонула в обилии засохших цветов и траурной серости. На полу были хаотично оставлены опустошённые горшки из под растений и разбросаны высохшие листья. Коробка с немногочисленными вещами из бабушкиного кабинета стояла в углу не разобранной. К ней было слишком страшно притрагиваться.  Альба Ирвинг посвятила работе в академии большую часть своей жизни: боготворящая природу и таящиеся в ней чудеса, она с особенным чутким подходом приобщала ко всему этому учеников и создавала вокруг себя особенную атмосферу. С её лёгкой руки сюда однажды перевелась и её единственная и любимая внучка. После того, как открыла в себе передавшиеся ей по наследству способности. Каждый уголок школы, бывшей для Эллисон почти-что-домом, теперь наполняли воспоминания, связанные с её бабушкой. В деревянном коридоре она всё ещё могла уловить эхо её уверенных шагов, а в кабинете химии до сих пор пахло её стойкими древесными духами. Можно было даже вполне себе живо представить звонкий щёлк, с которым бабушкины руки открывают старенькие фамильные часы. Буднично сверяясь со временем, задумчиво склоняя голову и не желая упускать зря ни минуты.  Словно ничего плохого не случалось на самом деле и она всё ещё была где-то здесь. И в любой момент сможет зайти прямо в комнату, лучезарно улыбнуться и спросить у Эллисон, как прошёл её день. Обнимет и предложит посидеть вместе. Расскажет о новых растениях, которые ей удалось вывести в оранжерее. Попросит помочь распутать пряжу, из которой пыталась связать очередной шарфо-снуд для внучки. (Ей всё никак не давались ровные петли, требующие особой усидчивости, но она с забавным упорством продолжала. Наверное, чтобы быть как все другие обыкновенные бабушки).  Но для Эллисон она была всё равно что супер-героем. Что бы она не делала. Тяжёлое осознание того, что теперь её больше нет и никогда не будет по-настоящему, не могло уложиться в голове и сердце одномоментно. Разум сопротивлялся и утрата переживалась рваными приступами, неуклюже и непредсказуемо. Мотало от отрицания до принятия. И наоборот.  От прокручивания воспоминаний, давящая тоска в груди ожидаемо зацвела пышным цветом снова. И отвоёвывая для себя всё больше пространства, в конце концов придавила Эллисон своей тяжестью. Тело стало совсем тяжелым, и держаться спину больше не получалось. Она обессилено села прямо на пол и облокотилась на край кровати, ища опоры.  Хотелось свернуться калачиком и плакать, плакать, и плакать. Пока слёзы не смоют эту гадкую часть реальности и не вернут её в ту, где всё происходит по-другому. Где квантовый двойник не убитой горем Эллисон бежит в её кабинет после уроков, чтобы рассказать какую интересную штуку она узнала на уроках по астрономии. Чтобы показать ей ту самую сценку, которую она репетировала для театра. Чтобы зарыться в её тёплые руки и порыдать из-за дурацкого бессердечного мальчишки, опять не обращающего на неё внимания. Рука сама собой потянулась к карману юбки и нащупала там заветный маячок, связанный с памятью невидимой ниткой. Осторожно, как самую хрупкую драгоценность, Эллисон подняла к лицу те самые бабушкины часы с затейливыми узорами гравировок, после чего в сжатой ладони опустила их на колени и зажмурила глаза.  Серебро приятно холодило руку, а мерное успокаивающее тиканье стало чем-то вроде заземляющего элемента. Звук был таким ровным и осязаемым, что за него почти можно было уцепиться. Тик. Так. Тик. Так. Хоровод в голове ненадолго замедлился. Эллисон сильнее сжала пальцы, надеясь впитать холод и твёрдость металла.  Непролитые слёзы больно сдавили горло, поднимаясь откуда-то издалека, но так и не успели найти выхода наружу. Незваный гость постучал в дверь, а через пару секунд раздался щелчок в замке.

***

Айзек твёрдым шагом двигался по тёмным коридором академии, стараясь успокоить закипающее внутри раздражение. Ему было необходимо поговорить с Франсуазой немедленно.  На прошлой неделе он уже трижды прикрывал её, пользуясь своим авторитетом самого блестящего студента, но даже его иммунитет к преподавательским санкциям был не безграничен.  После занятий профессор Стоунхёрст непрозрачно намекнул любимому ученику, что если так будет продолжаться и дальше, он будет вынужден пригласить родителей Найтов на разговор в академию. Для уточнения деталей и поиска дальнейших методов воздействия на мятежный пыл их дочери. Профессор, конечно, не знал, что у методы у старшего Найта совсем не гуманные.  Последнее, чего Айзеку бы хотелось в начале этого учебного года — видеть невыносимую физиономию их отца в стенах Невермора. Готов был держать пари, что и Франсуаза этого не хотела тоже. Причины её безрассудного поведения от того были особенно ему интересны.  Эти досаждающие ограничения выводили его из себя, и Айзек не мог дождаться момента долгожданной полной свободы. Он не просто так самозабвенно старался, добиваясь самых высоких результатов и с головой уходя в работу. Не только из одержимости знаниями и собственными амбициями. Желание поскорее отцепиться от тягостного родительского влияния и обеспечить им с сестрой лучшую жизнь толкало вперёд получше любого двигателя.  Отчасти он ощущал вину за то, что бесконечно пропадал в лаборатории и уделял Франсуазе так мало времени сейчас. Но у неё, в отличии от брата, всегда было достаточно друзей и приятелей, готовых не дать ей соскучиться. Открытая и добросердечная, она одинаково легко могла найти подход ко всем: и к изгоям, и к нормисам.  (Слишком сильная тяга к последним не мало раздражало его, но он был готов потакать своей сестре в чём угодно.)   Вне каникул Айзек предпочитал полностью игнорировать факт того, что их родной дом находился в одном штате с академией. Лет с десяти он перестал считать мать и отца особенно близкими людьми и осознал, что они просто вынуждено живут под одной крышей, делая жизнь друга друга невыносимой. Из всей их сумасшедшей семейки, Франсуаза была единственным человеком, имеющим для него значение. Скорее всего она снова гуляла со своими старыми школьными друзьями нормисами. Ходила в кино, ела мороженое. Она ведь всегда хотела жить жизнью обычного подростка. А не изгоя, сидящего взаперти в интернате для очень странных детей, в ожидании своего приговора. Который раскроется для неё только вместе с её особенными способностями.  Больше самой Франсуазы Айзек был уверен: её дар проявится совсем скоро. Может быть хоть тогда она почувствует себя целиком в своей тарелке и перестанет так тянуться к унылой нормисовской жизни. Наверное, у неё будет его телекинез, а может быть отцовские прорицательские способности…  Свежий вечерний воздух подействовал отрезвляюще и к общежитию дома Офелии Найт подходил уже в относительно хорошем расположении духа. Не дождавшись ответа на стук, он нетерпеливо толкнул дверь в комнату, готовый к разговору с сестрой. Но её, к его большому разочарованию, нигде не оказалось. Опять испытывает судьбу на прочность.  Тёмные внимательные глаза, быстро изучившие комнату, упёрлись в одинокую фигуру, скорбно съёжившуюся на полу. Она немного напоминала сестру, но при более близком рассмотрении оказалась всего лишь бледной тенью девчонки, с которой та делила комнату.  — Я думал, Франсуаза будет у себя, — кашлянув, чтобы привлечь к себе побольше внимание, проговорил Айзек. — Не знаешь, где она?  Эллисон медленно моргнула и подняла на него растерянный взгляд. Пересечься с соседкой днём у неё никак не получалось. Они даже не успели обменяться последними новостями по переписке, из-за того как сильно ей было не до этого. Не найдя что ответить, Фэрроу наконец покачала головой и уставилась перед собой.  Сил удивляться и возмущаться внезапному появлению Найта в крыле девочек у неё не было. К тому же, она вот-вот готова была заплакать. А холодный и сдержанный брат Франсуазы был последним человеком, перед которым она могла бы это себе позволить. Поэтому хотелось только чтобы он поскорее ушёл и оставил её. С тех пор, как Айзек изобрёл своё механическое сердце взамен слабого сломанного, он несколько изменился. И теперь нравился ей куда меньше, чем когда они учились в обычной школе. Вместе с предавшим его органом, Найт будто бы хотел исключить из своей жизни и все другие человеческие уязвимости. Или по крайней мере стал очень хорошо делать вид, что у него их просто нет. Он предпочитал строго контролировать собственные эмоции и едва ли выносил чужие, но это проявление слабости в Фэрроу было таким простым и понятным, что почти не вызывало в нём раздражения.  — Я слышал о миссис Ирвинг, это большая потеря для школы.  Дань уважения к человеку, подарившему ему так много прекрасных уроков, подстегнула произнести эти банальные, но довольно искренние слова соболезнования. Эллисон ожидаемо ничего не ответила, лишь поджатые губы едва заметно дрогнули. Она снова отвернулась и уставилась на свои руки, будто в них был скрыт какой-то ответ.  Фэрроу думала о словах директора, встречающего её у ворот и провожающего до комнаты. Он тоже говорил о потере, о памяти и остальном. Теперь ей придётся учиться заново со всем этим жить. Найт хмурил брови и смотрел на кровать сестры, цепляясь за детали окружающего её пространства и гадая где именно она может развлекаться. Внутри опять закипало раздражение. Ему нужно было найти её как можно скорее и проконтролировать возвращение, чтобы оно было достаточно тихим и благополучным. Не попрощавшись, он открыл дверь комнаты и быстро шагнул в темноту коридора. Тишина внутри снова стала густой и тяжелой. Эллисон вдохнула со скрипом, чувствуя как ком в горле мешает свободному попаданию воздуха. И только оставшись наедине с собой, она наконец позволила себе разжать пальцы и отчаянно разрыдаться. И в этой освободившейся пустоте ей стало вдруг легче дышать.