Black Moths / Чёрные Мотыльки

Элли просыпается от тусклого света, пробивающегося сквозь жалюзи. Комната в общежитии выглядит так, будто её хозяйка в ней не живёт, а пережидает: стопка потрёпанных книг на подоконнике, пара кружек с засохшими разводами кофе, гитара, прислонённая к стене, свисающее с кровати покрывало, которое она даже убрать не потрудилась и просто спихнула в ноги. На тумбочке лежат тетрадки с аккордами и набросками песен, рядом — наушники, клубком спутанные в чёрном проводе. Пылинки летают в воздухе так своевольно, словно им это пространство принадлежит больше, чем самой Элли. Она смотрит в потолок, не двигаясь. В голове снова и снова проигрывается сцена вчерашнего вечера: поцелуй — горячий, требовательный, как падение с обрыва. Потом тишина, их разговор под ветром и сигаретным дымом. И то объятие, в котором впервые за долгое время не нужно было ничего объяснять. С одной стороны, всё стало яснее: она не может без Рэйвен. С другой — теперь всё закрутилось ещё сложнее. Кто они теперь друг другу? Друзья, любовницы, враги, которые не выдержали и сорвались? Где границы и есть ли они вообще? Элли давит в груди страх, что это снова окажется мимолётным, что Рэйвен уйдёт, что всё повторится. Но вдруг в ней что-то щёлкает. Она садится на кровати, сжимает ладони в кулаки. Хватит. Она уже раз потеряла её однажды — и знает, к чему это привело. Второго раза не будет. Она подлетает в кровати так, будто опаздывает на самолет. Наспех умывается, быстро натягивает джинсы, серое худи, собирает короткие волосы в небрежный хвост. На этот раз в её движениях нет растерянности — только решимость. Что обычно делают люди, когда испытывают к кому-то чувства? Показывают это. Словами и действиями. Не сдаваясь, не прячась. Раннее утро Сиэтла мрачное и холодное. Элли сильнее кутается в свою тонкую ветровку, накинутую на плечи и шагает в направлении кафешки в двух кварталах от кампуса. Та открывается с 7, чтобы сонные студенты успели купить свою долгожданную и оживляющую порцию крепкого кофе перед парами, сесть в углу и дописать конспект, подготовиться к парам. Элли дёргает за ручку двери и заходит внутрь, где всё дышит осенью. На витрине гирлянда из сухих жёлтых листьев, пахнет корицей, карамелью и свежим хлебом. Мягкая медленная мелодия льётся из колонок, смешиваясь с негромким гулом разговоров и позвякиванием посуды. Люди прячутся от прохлады за большими окнами, сидят в тёплом свете ламп, кутаются в куртки и тихо над чем-то смеются. Элли подходит к витрине и поднимает глаза вверх, морщится, когда взгляд падает на вывеску «cheese coffee — фирменный напиток». Её желудок сжимается в отвращении: какая мерзость. Но именно из-за этого дурацкого сырного кофе Рэйвен так любит это место. План прост — она купит этот дурацкий сырный кофе, который сама терпеть не может, прихватит солёный круассан и зайдёт к Рэйвен в комнату. Скажет: «Доброе утро, пойдём вместе на пары». Нормальные вещи, как делают люди, которые друг другу не чужие. Те, кто выбирает друг друга. И в момент, когда Элли уже открывает рот, чтобы сделать заказ, её взгляд падает в самый дальний уголок кафе, и сердце пропускает удар. Рэйвен. Совсем не та, которую Элли привыкла видеть. Очки с тонкой оправой, волосы собраны в растрёпанный низкий пучок, прядь выбилась и щекочет щёку. Перед ней ноутбук, пальцы быстро стучат по клавишам, на столике уже пустая кружка. На ней не привычная кожаная куртка, а чёрный просторный свитер, который почти оголяет одно плечо, его длинные рукава явно мешают ей печатать, и она то и дело забавно дёргает руками. Она выглядит сосредоточенной, серьёзной, жуёт нижнюю губу, напряжённо выдыхает через нос, перечитывая написанное снова и снова — не рок-звезда, а типичная студентка, готовящаяся к экзамену. Такой Рэйвен можно увидеть нечасто, даже Элли такие моменты по пальцем одной руки может сосчитать, и от того этот вид кажется ещё более ценным — она такая своя, слишком своя, до боли. Но чёрт возьми. Весь план рушится. Придётся импровизировать. Элли упрямо поворачивается к стойке и заказывает именно то, что задумывала: сырный кофе (только запах от кружки уже вызывает у неё сомнение в здравом рассудке) и солёный круассан. Стараясь не расплескать напиток, она делает глубокий вдох и подходит. — Не удивлена, что вижу здесь человека с самым отвратительным в мире вкусом, но удивлена, что в такую рань, да ещё и за учебой, — тихо говорит Элли, ставя кофе и круассан на стол. Рэйвен вздрагивает, вскидывает голову и пару секунд смотрит на неё так, будто не верит, что видит здесь. В глазах удивление, почти растерянность — и только потом появляется кривая улыбка. Элли смотрит в ответ чуть дольше, чем нужно, и всё же медленно садится рядом. Неловкость мгновенно повисает между ними: плечо к плечу слишком близко, дыхание слишком слышно. Элли чувствует аромат её кожи и волос — пряный, тёплый, сбивающий с мысли. — Что ты тут делаешь? — тихо спрашивает Рэйвен, но в глазах её горит радостная улыбка. — Вообще-то я должна была принести это к твоей двери и нагло напроситься на совместно проведённое утро. Но ты постоянно ломаешь мои планы, — драмматично вздыхает Элли, стягивая с плеч ветровку. Рэйвен кратко смотрит в ноутбук, а затем всем корпусом разворачивается к Элли. В её взгляде нет привычной ухмылки, колкости — только мягкость и тёплая усталость. Она слегка улыбается. — Задали проект — что-то вроде короткой прозы, — она делает паузу, и Элли замечает, как уголки её губ чуть заметно подрагивают. — Знаешь, я тоже иногда учусь, — продолжает Рэйвен чуть тише. — Особенно когда есть правильное вдохновение. Элли моргает, глядя на неё так, будто впервые видит. Слова простые, но сказаны с тем оттенком, от которого внутри всё кувырком. И впервые за долгое время это не издёвка, не игра на нервах — а будто признание, осторожное, почти заботливое. Завуалированное «Ты вдохновила меня». — Удивительно, — шепчет Элли. — Ты сегодня прямо образцовая студентка. — А ты — прямо героиня, — Рэйвен кивает на кофе. — Ты же такой терпеть не можешь. Элли косится на большую кружку на столе, стараясь не выдать гримасу отварщения от аромата напитка, которым окутан весь воздух вокург них. — Это называется самопожертвование, Блэки, — выдыхает она с кривой улыбкой. И вот тогда Рэйвен по-настоящему улыбается — широко, с какой-то тихой радостью. Между ними мелькает то самое ощущение, которого вчера так не хватало: мягкость, лёгкость, без напряжения, без взрывов. Тепло, будто сквозь стекло осеннего окна пробивается утреннее солнце, и никакие вопросы пока не требуют ответа. Рэйвен смело тянется к кружке и делает несколько глотков, блаженно прикрывая глаза. На её губах остаётся молочная пенка, и Элли нестерпимо хочется смахнуть её большим пальцем, но она делает над собой усилие, чтобы не дёрнуться в сторону подруги. Пока еще она не может касаться её так свободно. Пока. — Покажешь мне, что писала? — Тебе правда интересно? Или ты плюсики в карму заработать пытаешься? — хитро щурится Рэйвен, сжимая кружку обеими руками. — Вообще-то мне всегда нравилось, как ты пишешь, — Элли качает головой, как бы убеждая и саму себя и Рэйвен, что всё это — не попытка переключить внимание с её губ, пусть даже на них остался вкус этой гадости, которую она с таким наслаждением пьёт. Рэйвен, чуть поколебавшись, поворачивает ноутбук в сторону Элли. Долгие секунды она что-то ищет глазами на экране, прокручивает текст вверх-вниз, будто выбирая, что можно показать. Элли следит за её движениями, за тем, как волосы выскальзывают из пучка и ложатся на щёку, за тем, как она прикусывает губу. — Ладно, — наконец выдыхает Рэйвен. — Только не смейся. Это черновик. Элли сгибается ближе. И впервые за всё время замечает, что почерк Рэйвен — не дерзкий и рубленый, как она сама, а мягкий, почти акварельный. В тексте нет громких слов, нет колкостей — там тонкие, тихие образы. Осенние листья, тишина после дождя, свет из окон, который ведёт домой. Элли читает пару абзацев и вдруг чувствует, как что-то сжимает горло. Это — не просто проект для учёбы. Это сама Рэйвен, такая, какой она не показывает себя никому. — Чёрт, — едва слышно шепчет Элли, немного наклонив голову, будто смакует на языке написанный текст. — Это… так красиво. Рэйвен криво усмехается, но на щеках появляется лёгкий румянец. — Ты реально так думаешь? — Ты же знаешь, я не умею врать, — Элли поворачивает голову к ней. Их лица близко, слишком близко, и ей приходится отвести взгляд, чтобы не утонуть в этом мягком внимании. — Это… как будто я читаю то, что у меня самой в голове, но я бы никогда так не смогла написать. На секунду повисает тишина. Между ними остаётся только слабая музыка из динамиков и запах свежей выпечки. Рэйвен медленно захлопывает ноутбук. — Вот поэтому я и пишу, — говорит она негромко. — Иногда проще показать себя так, чем говорить. Элли кивает, хотя ей на самом деле хочется сказать: «Ты уже всё сказала. И я это слышу». Но она не решается. Она вместо этого берёт сырный кофе, делает крошечный глоток и едва не морщится. Рэйвен смеётся тихо, почти беззвучно, но в этом смехе — удивление и что-то тёплое. Она наклоняется ближе, и Элли чувствует, как голое плечо касается её. — Ты реально готова мучить себя ради меня? — шепчет она с усмешкой. Элли пожимает плечами: — Я думала, это и есть ухаживания. Рэйвен молчит, но её улыбка становится мягкой, почти домашней. Она берёт круассан, ломает кусочек и протягивает Элли. И та почему-то принимает этот жест так, будто это не еда, а некий знак того, что они прошли ещё один маленький мостик друг к другу. Время течёт медленно, почти вязко: Элли то и дело ловит себя на том, что перестаёт слушать, что именно говорит Рэйвен, и просто смотрит. На то, как та жестикулирует, как морщит нос, когда придумывает слово, как смахивает волосы с лица. И самое странное — Рэйвен тоже не прячет своего взгляда. Иногда она сама зависает, будто изучает Элли так же пристально, и тогда в груди у Уильямс всё переворачивается. Они болтают о чём-то простом: о том, как Райли умудрилась проспать лекцию по истории музыки, о том, что Эбби всерьёз думает попробовать кроссфит, о том, что в городе открылся новый магазин винилов. Но между этими темами всегда остаются маленькие паузы, в которых нет неловкости. Только дыхание, только присутствие. Элли впервые за долгое время ощущает, что им не нужно ничего доказывать друг другу. Они просто есть. У Элли в телефоне уже давно мигает напоминание о тренировке. Каждые десять минут экран вспыхивает, но она даже не поворачивает его к себе. Просто отключает звук и кладёт обратно рядом с чашкой. Да плевать. Сегодня я остаюсь здесь. Она сидит так близко к Рэйвен, что колени почти задевают друг друга под маленьким круглым столиком. В шуме кафе мир будто замедляется: мягкие голоса посетителей и приглушённая музыка только подчёркивают их собственное молчание. Рэйвен держит в руках кружку — не торопится пить, просто греет ладони о тёплую керамику. Она словно думает о чём-то очень далёком, а потом вдруг поворачивается к Элли и говорит: — Так странно, да? Странно снова быть рядом… вот так. Её голос звучит тише обычного, почти как признание. Элли чувствует, как сердце делает резкий скачок, и на секунду ей хочется отвернуться, спрятаться, но она не даёт себе этого сделать. Наоборот, смотрит прямо на неё, а потом и вовсе тянется вперёд, ещё ближе, закидывая руку на её плечи. Она не думает — или думает слишком много, всё сразу. Просто пальцы сами находят оголённый участок кожи там, где свитер сполз вниз. Она почти ждёт, что Рэйвен отдёрнется, разорвёт этот хрупкий контакт каким-нибудь резким словом или шуткой. Но этого не происходит. Наоборот — Рэйвен двигается навстречу, едва заметно. И Элли не выдерживает — резко, почти жадно обнимает её. Это движение неловкое, резкое, будто она боялась и слишком долго сдерживалась. Но когда руки смыкаются на её спине, всё становится невероятно правильным. Она вдыхает её запах — табак, смешанный с ванилью и кардамоном. Такой же противоречивый, как и сама Рэйвен: резкость и тепло, привычная грубость и что-то уязвимо-сладкое внутри. Элли закрывает глаза, прижимается крепче, и в голове стучит только одно: «Не отпускай. Только не отпускай.» Но тут же снова поднимается навязчивая мысль — резкая, как холодный ветер: «А что дальше? Что это значит? Кто мы теперь?» Элли застывает в собственных сомнениях. Часть её хочет навсегда застрять в этом мгновении, плыть по течению, не задавая вопросов, не требуя определений. Просто быть рядом. Потому что рядом с ней всё кажется таким простым. Но другая часть, та, что сжимает внутри грудь, шепчет: «Ты должна понять. Ты должна спросить. Ты не переживёшь, если снова потеряешь её.» И в эту ломку мыслей вдруг вкрадывается шёпот Рэйвен — тёплый, почти нежный, такой, какого Элли не слышала от неё годами: — Ты стала такой смелой, Воробушек. Мне нравится, — без иронии, без сарказма или насмешки. Искреннее признание, чистое и хрупкое. У Элли внутри всё обрывается. Голос застревает где-то в горле. Она сжимает её сильнее, словно боится, что это — сон, который рассыплется, стоит ей моргнуть. «Вот же оно. Всё, что я искала. Всё, что я потеряла. Господи, а вдруг я снова всё испорчу?» Она хочет спросить прямо сейчас, вслух: «Ты моя? Я твоя? Мы вместе?» — но язык не слушается. Внутри бьётся паника: слишком рано, слишком хрупко, одно неверное слово — и всё рухнет. Элли заставляет себя медленно отстраниться. Ладони задерживаются на плечах Рэйвен, будто она проверяет: та всё ещё здесь, всё ещё рядом. И, когда их взгляды встречаются, мир снова становится невыносимо маленьким, сведённым к этим глазам, к ритму её дыхания, к этой тишине между ними. Она боится разрушить её, но в то же время жаждет большего. Ей мало. Уже слишком мало просто объятий. И именно поэтому её голос срывается тихим, неровным: — Ты дашь мне шанс? Рэйвен замирает на секунду, будто слова пробираются сквозь неё. А потом её губы растягиваются в мягкой, почти детской улыбке, и она тихо смеётся — без колкостей, без маски. — Я вроде никуда не убегаю. Эти слова сбивают Элли дыхание. Она даже улыбается в ответ — редкой, почти болезненной улыбкой, в которой и облегчение, и страх. Потому что она понимает: отныне дороги назад действительно нет. Они выходят из кафе, и мир вокруг будто меняется — шум голосов и запах кофе остаются позади, а снаружи их встречает прохладный ветер и лёгкий запах мокрой листвы. Рэйвен идёт рядом, её шаги чуть короче, и Элли ловит себя на том, что невольно подстраивается под её ритм. Они не разговаривают, но это молчание не давит. Скорее похоже на зыбкий мостик, по которому обе ступают осторожно, боясь разрушить. Плечи то и дело задевают друг друга, и каждый такой случайный контакт отдаётся в Элли электрическим разрядом. Когда впереди возникает корпус кампуса, у Элли всё внутри сжимается. Она останавливается у входа, зная, что пора расходиться. — Ну… — она запинается, выдыхает. — Тогда увидимся. Рэйвен кивает, улыбается своей мягкой, будто непривычной для неё улыбкой. Элли пытается заставить себя развернуться, но ноги не слушаются. Она задерживает секунду, другую… и наконец сдаётся: опускает взгляд и делает шаг в сторону крыльца. И в этот момент чувствует, как Рэйвен подходит ближе. Встаёт на носки, её рука мягко касается плеча Элли, а губы — её щеки. Лёгкий, почти невесомый поцелуй, но от этого он только сильнее бьёт по нервам. У Элли внутри всё замирает. Сердце пропускает удар, а потом срывается в бешеный ритм. На щеке остаётся едва уловимое тепло, и кажется, что именно оно удерживает её на месте, не даёт распасться на части. — Иди, а то опоздаешь, — шепчет Рэйвен, опускаясь обратно на пятки. Её глаза блестят — в них таится смешинка, но и что-то тёплое, от чего у Элли перехватывает дыхание. Элли поднимает руку и машинально касается кожи там, где остался её поцелуй. Смотрит вслед Рэйвен, которая уже уходит, будто ничего особенного и не произошло. Но для Элли это «ничего особенного» звучит громче любых признаний. Уильямс сидит в длинной аудитории музыкального факультета, где воздух пропитан смесью полированного дерева и старых нотных листов. На стенах — пожелтевшие афиши концертов прошлых лет, кое-где криво прибитые пробковые доски с объявлениями о наборах в ансамбли. Потолки высокие, звук шагов профессора отзывается эхом, будто это не лекция, а репетиция в концертном зале. Сегодня — лекция по гармонии. На доске крупно выведено: «Applied Harmony: II–V–I Progressions». Преподаватель рассказывает о «тяготении» аккордов, о том, как доминанта тянется к тонике, как слух всегда ищет разрешение. Рядом с Элли — Райли. Сидит, развалившись, барабанит пальцами по столешнице, будто выстукивает ритм, и каждые пару минут тихо шепчет Элли что-то вроде: — Это всё фигня. Лучше бы я за установкой сидела. Элли кивает, но почти не слышит её. Она держит перед собой тетрадь, и хотя должна записывать схемы обращений аккордов, вместо этого рисует в углу маленькие кривые ноты и случайные аккордовые значки. Преподаватель снова говорит про напряжение и разрешение. И Элли вдруг застывает, прокручивая в голове: напряжение… разрешение… — и невольно возвращается к ощущению, как Рэйвен привстала на носки и коснулась её щеки. Это было самым простым движением в мире. Но именно в нём Элли теперь слышит музыку. Настоящее «тяготение». Она хмурится, стирает карандашом неровные ноты, но рука дрожит. Может, я схожу с ума? Всё же можно оставить как есть… Не торопить. Пусть всё идёт своим ходом. Но если я снова потеряю её, потому что боялась говорить прямо… смогу ли я жить с этим потом? Райли толкает её локтем: — Ты вообще пишешь? — шепчет она, заметив пустые строчки. Элли торопливо чертит что-то вроде диаграммы, но сама понимает: бессмысленно. Слова профессора проходят мимо. Всё, что она слышит — это ритм собственного сердца, всё ещё не пришедшего в норму после того мгновения у входа в кампус. И эти мысли безумным вальсом кружат в её голове вплоть до того момента, пока мучительно долгая лекция наконец не заканчивается. Профессор щёлкает крышкой маркера и говорит: — На следующем занятии разберём модуляции. Подготовьте примеры. Студенты шумно поднимаются, собирают тетради, струна за струной складываются гитары в чехлы, откуда-то в углу слышен звук смычка — кто-то проверяет, не расстроилась ли скрипка. Аудитория оживает, как оркестр, который только что сидел в тишине перед тактом, и теперь каждый играет свою партию. Элли остаётся сидеть чуть дольше, глядя на доску. Эти аккордовые схемы перед глазами будто растворяются в её памяти, а вместо них снова возникает улыбка Рэйвен, её очки, мягкий запах табака и кардамона, тепло губ на щеке. Рядом Райли со стуком закрывает ноутбук и встаёт. — Ох, бляха, — тянет она, закидывая рюкзак за спину, — пойдём в столовую? А то я без кофе на этих ваших «гармониях» скоро сдохну. Элли на автомате кивает, собирает вещи. Но внутри неё всё крутит: навязчивые мысли жалят как иглы, не дают расслабиться ни на миг, словно здесь ей вовсе не место. — Эл, — Райли останавливается у выхода, — ты идёшь? Элли поднимает глаза. Хочет сказать «да», но слова не выходят. В груди ощущение, будто если она снова пойдёт не туда, то потеряет нечто большее, чем дешёвый кофе с пережареными зёрнами. — Знаешь, — она осторожно поправляет лямку рюкзака, — иди без меня. Мне… надо кое-куда. Райли прищуривается, но не задаёт вопросов, только пожимает плечами: — Как хочешь. Только не перегори со своей романтикой, окей? Элли делает вид, что не слышит. Райли, разумеется, не слепа, и видит, что Уильямс витает в облаках как типичная влюблённая дурочка. Догадывается ли Абель, о ком она думает — вопрос. С этим Элли разберётся позже. Она выходит из аудитории, и вместо того чтобы повернуть к корпусу, где спортзал и кафетерий, сворачивает в противоположную сторону крыла — туда, где расположены расписания факультетов. Пальцы дрожат, когда она пролистывает листы в рамке на стене: юридический, медицинский… литературный. — Вот, — шепчет она себе под нос, скользя глазами по таблице. — «История прозы XX века», корпус B, аудитория 304. Ей кажется это безумным: сорваться с места, гнаться за кем-то по расписанию, как будто она шпион. Но она уже не может иначе. Слишком долго жила в полумраке, в тени собственных страхов. Теперь хочется света. Шаг за шагом её тянет туда, как доминанту к тонике. Элли почти бежит через двор, перепрыгивая через ступеньки. В коридоре корпуса B пахнет старым деревом и пылью книг. Здесь тише, чем в музыкальном отделении: шаги приглушены, голоса звучат как шёпот с накрученным реверсом. Она находит нужную дверь. Внутри слышен голос преподавателя — размеренный, глубокий, говорит о модернизме и «потоке сознания». Сквозь стекло в двери Элли видит её. Рэйвен сидит у окна. Она что-то сосредоточено пишет в тетрадь, не глядя на лектора, покусывает кончик ручки. Элли прижимается к холодному стеклу дверцы, замирает. Внутри неё снова война: Подождать в коридоре? Уйти, пока не поздно? И всё же продолжает стоять. Внутри аудитории время течёт ровно и неспешно: голос профессора звучит монотонно, где-то перелистываются страницы тетрадей, шуршит бумага. Он, кажется, совсем не спешит отпускать студентов. И, судя по тому, как некоторые из них в нетерпении поглядывают то на часы, то на выход, они его проклинают сейчас не меньше самой Уильямс. Каждая минута — как вечность. «Боже, да что я делаю? Стою тут, как… как сталкер какой-то. Смотрю, как она пишет конспект. Совсем поехала.» Она пытается отвести взгляд, но не может. Пальцы нервно барабанят по ремешку рюкзака, как по грифу гитары — сбивчивый ритм, без всякой гармонии. Элли закрывает глаза. В груди тяжело, будто она держит ноту слишком долго, до боли в горле. Мимо проходят студенты, переговариваются вполголоса, кто-то кидает на неё быстрый взгляд — что она тут делает? Но ей всё равно. Она ждёт. И когда преподаватель наконец замолкает, и в аудитории поднимается шум сдвигаемых стульев и шагов, сердце Элли начинает колотиться так, будто сейчас вылетит наружу. Она почти слышит, как оно бьёт по рёбрам. Дверь распахивается, студенты выходят, один за другим. Элли отступает в сторону, чтобы не мешать, и в этот момент в горле пересыхает. Рэйвен выходит из аудитории последней, всё ещё что-то дописывая на полях тетради. Она поднимает взгляд — и замирает. Элли стоит прямо напротив, улыбается криво, немного нервозно, будто бы извиняется за то, что мозг у неё полностью отключается, когда мысли цепляются за эти голубые глаза. Мгновение они смотрят друг на друга молча. У Элли внутри всё выворачивается: тошнотворное волнение, смешанное с радостью. Она не знает, что сказать, не знает, как начать. И именно в этот момент Рэйвен вдруг чуть приподнимает бровь, на её губах появляется знакомая ленивая ухмылка: — Смотрю, ты совсем жить без меня не можешь? Голос лёгкий, будто она не даёт Элли ни капли повода нырнуть в свою панику. Но пальцы Рэйвен — Элли это замечает сразу — всё же крепче сжимают тетрадь, как будто шутка нужна, чтобы скрыть волнение. Элли сглатывает, и только потом выдавливает: — Возможно, ты права. Она не сводит глаз с Рэйвен, и это признание звучит куда более серьёзно, чем лёгкий ответ на шутку. И именно от этого Рэйвен чуть теряет привычное равновесие — ухмылка дрожит, смягчается, и в глазах вспыхивает нечто тёплое, живое. Вокруг толпа студентов гудит и расходится по коридору, но для них обеих всё словно размывается. — Эй, я тут подумала, — Элли опускает глаза и делает робкий шаг ближе к Рэйвен, чувствуя себя одновременно и глупо, и до жути хорошо. — Может сбежим? Сходим в кино на какую-нибудь ерунду, как раньше, возьмём… — …одно ведёрко попкорна на двоих? — заканчивает за неё Рэйвен с улыбкой. — Да, чтобы мне как обычно ничего не досталось, — кивает Уильямс. Её тело наконец немного расслабляется, тупое волнение понемногу отпускает, страх и сомнения растворяются в воздухе как вибрация, и она даже вальяжно прижимается плечом к стене, немного склонившись над Рэйвен. Да, она очень старается выглядеть уверенной и нагловатой. Рэйвен раздумывает над предложением, оглядывается по сторонам на своих одногруппников, будто бы проверяет, не увидит ли кто-то, как она сбегает с пар, а потом поворачивается к Элли, грубо засовывает тетрадь в рюкзак и без тени сомнения бросает: — Веди, Воробушек. Она говорит это так просто, будто никаких преград и вовсе не существовало. Как будто Элли не стояла последние дни на грани между отчаянием и надеждой. Слова вылетают легко, но внутри них — тепло, узнавание, их общее прошлое, которое невозможно стереть. — Серьёзно? — она поднимает брови, всё ещё не веря, что это прозвучало так беззаботно. — Серьёзнее некуда, — отвечает Рэйвен, поправляя лямку рюкзака и делая шаг ближе. Толпа студентов давно рассосалась, в коридоре стало тише. Их окружает мягкий шум шагов и далёкие голоса, но для Элли весь мир сжимается в одно: в голубые глаза напротив, в это странное чувство, что реальность наконец догоняет мечту. — Тогда пошли, — хрипловато говорит она, чуть наклоняясь вперёд. Рэйвен ухмыляется, но уже без прежней насмешливости. Это улыбка мягкая, светлая, почти домашняя. Она легко касается плеча Элли, как бы подтолкнув её вперёд, и они вместе выходят из корпуса. Кинотеатр совсем близко с их кампусом, и всю дорогу Элли приходится сжимать руки в кулаки в карманах, чтобы побороть желание коснуться ладони Рэйвен. Та, в свою очередь, оживлённо рассказывает про прошедшую лекцию. Разумеется, Элли и половины услышанного не понимает. — Хочешь, расскажу тебе про гаммы? — Элли шутливо бодает Рэйвен плечом и демонстративно набирает в лёгкие побольше воздуха. — Мы сегодня… — Боже, нет. Твои лекции по музыке до добра не доводят, — смеётся Рэйвен и с хитрым прищуром косится в сторону Уильямс. — Я думала, ты ещё вчера это поняла. Элли моментально теряется и предательски краснеет, вспоминая прошлый вечер. Ну… хотя бы итог её «занудства», как это называет Рэйвен, дал свои плоды — ведь она сейчас с ней, как прежде, идёт рядом и смеётся, и даже не бросается тем же количеством колкостей, что день назад. Спасибо вам, грязные квинты от Блэквуд. — Ты не особо-то и сопротивлялась, — бубнит Уильямс себе под нос и тут же с ужасом округляет глаза, поглядывая в сторону Рэйвен. Сейчас эта дьяволица точно ляпнет что-то такое, что Элли провалится сквозь землю. Но на удивление та просто расплывается в молчаливой мечтательной улыбке. И в эту секунду Элли многое отдала бы за такую способность как чтение мыслей. Но мгновение задумавшейся Рэйвен длится недолго, она вдруг опережает Элли на пару шагов и поворачивается к ней, продолжая идти спиной вперёд. — Ты врежешься во что-нибудь, — Элли рефлекторно протягивает к ней руку и мягко сжимает локоть, вынуждая остановиться. Рэйвен покорно замирает и наклоняет голову немного вбок, будто бы изучает глаза напротив. — Хочу спросить. Весь мозг Уильямс вопит об опасности, будто кнопку тревоги кто-то нажал. Мышцы непроизвольно напрягаются, словно она готовится в любой момент дать дёру. — О чём? — голос выдаёт волнение, звучит хрипло, немного надломлено. — Это был порыв или ты правда этого хотела? — голубые глаза прожигают. Рэйвен не ухмыляется, не вздёргивает подбородок, как делает, когда бросает кому-то вызов. Она действительно хочет знать, по какой причине случился вчера этот поцелуй. И Элли готова поклясться, что замечает тень страха на лице напротив. — Разве это всё ещё не очевидно? — ответ вопросом на вопрос — нечестно. Но голос Элли звучит так решительно и серьезно настроено, что для обеих становится понятно — здесь и речи не идёт о шутках и «случайностях». — Ответ принят, — Рэйвен кротко улыбается и медленно разворачивается, продолжая свой шаг. Кинотеатр внутри почти полностью пуст, посетителей мало, что вполне логично для середины буднего дня. Элли у стойки берёт билеты, попкорн и колу без сахара — ту самую, что любит Рэйвен. Её движения чуть торопливы, словно она боится, что кто-то заметит её дрожащие пальцы, пока она подаёт напитки. — Ну что, готова к великому искусству? — Элли слегка усмехается, протягивая Рэйвен стакан. — Если ты про «Бегущего по лезвию 2049» на большом экране — то да, — в глазах Рэйвен мелькает предвкушение. Они пробираются в полутёмный зал, садятся в середину ряда, вокруг почти пусто — редкие пары и одинокие зрители. Рэйвен ловким движением руки снимает резинку с волос, и те волнистыми прядями выпадают из пучка, рассыпаясь по её плечам. Очки она тоже убирает в рюкзак — Блэквуд будто прямо на глазах из скромной студентки превращается вновь в саму себя. И то, что Элли за этими действиями просто до умопомрачения нравится наблюдать? Это останется только между ней и Богом. Огни гаснут, экран загорается, и яркие кадры заливают их лица. Рэйвен сосредоточена, жуёт попкорн и смотрит на экран, не отрываясь, лишь иногда наклоняется ближе к Элли, шепчет что-то про цветовую палитру фильма или музыку Ханса Циммера. Элли слушает, кивает, но сосредоточиться при всём желании просто не может. Её взгляд улавливает каждое движение Рэйвен, каждый жест её руки, а собственная ладонь напряжённо сжимается в кулак на её колене. «Хватит вести себя как идиотка!» В какой-то момент локоть Рэйвен касается её, и Элли словно обжигается, мгновенно отодвигается на миллиметр, пряча смущение за взглядом в экран. Её сердце бьётся в груди так, что она боится — вот сейчас, в тишине, Рэйвен услышит его. — Эл, — шепчет Рэйвен, заметив это. Элли медленно поворачивает голову, её глаза чуть расширены, в них — растерянность и напряжение. И вдруг Рэйвен протягивает руку и легко, спокойно берёт её ладонь в свою. Элли замирает. Воздух в зале становится гуще. Всё вокруг исчезает: экран, музыка, зрители. Остаётся только мягкая, тёплая рука, переплетённые пальцы, и то, как Рэйвен слегка сжимает её, будто говорит без слов: «Всё нормально. Я рядом. Не бойся.» У Элли внутри всё рушится и собирается заново. Грудь сжимает так сильно, что кажется — она не выдержит. Она хочет сказать что-то — «я давно этого ждала» или хотя бы отшутиться, но губы предательски дрожат. Она лишь выдыхает тихо, так что Рэйвен едва слышит: — Чёрт… И сжимает её руку в ответ. И, если сначала она пыталась вникать в сюжет, то с каждой следующей минутой фильм растворяется для неё в гуле фраз и вспышках света. Всё внимание приковано к этому крошечному физическому контакту. Она ощущает, как пальцы чуть двигаются, сжимаются крепче, будто Рэйвен и сама ищет в этом поддержку. Элли ловит себя на том, что ей всё равно, кто там кого спасает на экране — главное, что сейчас они рядом. Она наклоняется к ведру попкорна, вытаскивает пару хрустящих кусочков и почти лениво подносит к губам Рэйвен: — Ешь, — шепчет она, словно это секрет, только их двоих касающийся. Рэйвен поворачивает голову, не отрываясь от экрана, и всё же открывает рот, принимая угощение. Её губы на секунду касаются пальцев Элли, и та чуть не роняет ведро. Сердце стучит громче, чем взрывы в фильме. — Смотрю, ты наконец нашла себе дело по душе, — отшучивается Рэйвен тихо, с намёком на усмешку. Элли фыркает и отвечает в том же тоне: — Конечно. Работаю за бесплатно на самую ужасную в мире работодательницу. Рэйвен хмыкает, но снова подаётся вперёд, увлечённо следя за героями. Элли же ловит себя на том, что смотрит только на неё: на то, как свет играет в глазах, как она морщит лоб в напряжённые моменты. Элли снова тянется за попкорном и нарочно задерживает пальцы чуть дольше у её губ, чем нужно. Рэйвен мельком бросает на неё взгляд — короткий, но полный чего-то тёплого и смущающего. А дальше… А дальше Рэйвен одними кончиками пальцев вынуждает Элли склониться чуть ближе к её губам и шепчет в самое ухо: — Я потребую с тебя пересказ сюжета в конце. Готовься. И в тот момент Элли понимает: всё, фильм для неё закончился окончательно. Честно? Она даже не услышала, что сказала Рэйвен. И только спустя почти минуту поняла, что вцепилась в бумажное ведёрко с попкорном так, что оно смялось в её руках. И, конечно же, Рэйвен это замечает и самодовольно усмехается, нарочито медленно облизывая губы, на которых осталась соль от закуски. «Ёбаный ж ты в рот». — Ты издеваешься, — бормочет Элли, насильно глядя в экран. — А ты даёшь мне повод, — Рэйвен наклоняется ещё ближе, сжимает её ладонь ещё крепче, и Элли замирает, потому что это выглядит так, словно она тянется за поцелуем. Её губы непроизвольно дёргаются, приоткрываются, будто бы приглашают её отбросить наконец все сомнения и перейти эту черту снова, но на этот раз — намеренно, осознанно. Не из-за гнева и потерянного контроля, а от чувств, которые разрываются внутри как маленькие фейерверки. И этот момент — он длится вечность. Элли чувствует, как её дыхание сбивается, как грудь поднимается слишком быстро, как звук фильма в зале превращается в далёкий, неразборчивый шум. Всё внимание сосредоточено на том, что стоит ей лишь повернуть голову — и расстояние между их лицами исчезнет. Она ловит себя на том, что почти делает это. Почти. Но внутри всё ноет от того самого «а вдруг» — а вдруг спугнёт, а вдруг всё ещё слишком рано, а вдруг Рэйвен отшатнётся? Рэйвен, словно угадывая её борьбу, прикусывает нижнюю губу — и глаза в полумраке зала светятся игривым огоньком. Она не двигается дальше, не сокращает этот крошечный зазор между ними, но и не отстраняется. Просто держит её ладонь, медленно перебирая пальцами, будто бы играет на струнах. И Элли чувствует — каждое такое движение отдаётся прямо в сердце. Она пытается вдохнуть глубже, сосредоточиться хотя бы на фильме, но это бесполезно. Её собственное тело выдаёт её — дрожь в пальцах, горячие щёки, пересохшее горло. Она знает: если прямо сейчас Рэйвен решит дразнить её дальше, она не выдержит. И, конечно же, Рэйвен решает. Склоняется чуть ближе, так, что её волосы почти щекочут щёку Элли, и шепчет: — Знаешь, Воробушек, мне кажется, тебе стоит расслабиться. Ты выглядишь так, будто готовишься к контрольной. Элли тихо фыркает, но это выходит прерывисто, сдавленно, и она сжимает губы, чтобы не застонать от напряжения. — Может, потому что рядом сидит самая ужасная в мире преподша, — шепчет она в ответ, — и я боюсь облажаться. Рэйвен улыбается, и Элли это чувствует — не видит, а именно чувствует: по тому, как меняется её дыхание, как кончики пальцев чуть сильнее вцепляются в её ладонь. — Если ты облажаешься, — её голос становится ниже, мягче, — я поставлю тебе высший балл. Элли захлёбывается смешком, нервным, но настоящим, и тут же снова глотает воздух, потому что Рэйвен, довольная, осторожно скользит большим пальцем по её запястью. Такое простое, почти невинное движение, а у Элли внутри всё обрушивается, как будто она действительно только что провалила экзамен. И Рэйвен словно считывает это. Снова сжимает её ладонь чуть крепче, потом отпускает, но тут же скользит пальцами обратно, играя лёгким касанием, будто пробует, на какой ноте зазвучит Элли. И эта «мелодия» выводит её из себя куда сильнее, чем любой аккорд на гитаре. — Ты вообще хоть раз посмотрела на экран? — шепчет Рэйвен, не сводя глаз с фильма, но уголок губ дёргается в усмешке. — Я… — Элли сбивается, и всё, что выходит, — нервный смешок. — Смотрю. Иногда. Когда ты не мешаешь. — Ах, так это я мешаю? — её голос мягкий, но в нём слышится намеренно расставленная ловушка. Элли кивает, хотя прекрасно понимает: попалась. Рэйвен поворачивает к ней голову. Между ними снова этот крошечный промежуток воздуха, от которого у Элли дрожит дыхание. — Ну что ж, — тихо говорит она, и её глаза в темноте зала кажутся ярче самого экрана. — Тогда придётся продолжить мешать. Элли не задаёт на это никаких вопросов и не отшучивается — просто подносит к её губам новый кусочек попкорна. И Рэйвен, усмехнувшись, открывает рот и берёт его, не отводя взгляда. — Ужасный сервис, — шепчет она, облизнув губы. — Но я всё равно оставлю чаевые. Элли спотыкается на собственном дыхании, давится смехом и тут же понимает: это худшее и лучшее свидание в её жизни одновременно. Когда свет в зале загорается, Элли ощущает почти физическую боль от того, что приходится отпускать руку Рэйвен. Но та, как ни в чём не бывало, встаёт, вытягивается и бросает на неё короткий взгляд — мол, ну что ты застыла? Они выходят в коридор, а потом на улицу, и прохладный вечер тут же обдаёт их ветром. Элли пытается вдохнуть глубже, надеясь хоть чуть успокоиться, но рядом — Рэйвен. Слишком близко, слишком спокойная и уверенная в себе. И всё рушится в тот момент, когда Рэйвен снова протягивает руку и берёт её пальцы, как будто это самое естественное в мире. Элли не сопротивляется. Она даже не думает об этом — просто позволяет, и сердце снова начинает колотиться в бешеном ритме. — Так, — Рэйвен щурится, поднимая лицо к фонарю. — Значит, ты должна мне пересказ фильма. — Я… — Элли осекается, потому что не может вспомнить ровным счётом ничего. — Ну… там кто-то взорвался. Рэйвен громко смеётся и нарочно качает её переплетённую ладонь, будто проверяя, не выдернется ли Элли. — Великолепный критик из тебя выйдет. — С тобой сложно сосредоточиться, — вырывается у Элли прежде, чем она успевает прикусить язык. Рэйвен замолкает. Её взгляд становится внимательнее, острее. И она вдруг делает шаг ближе, так что Элли чувствует тепло её плеча. — Это комплимент, Уильямс? Элли отводит глаза, но сдавленно кивает. — Хм, — Рэйвен прикусывает губу, явно довольная ответом. И тут же резко меняет тему, будто нарочно испытывает её нервы: — Нам уже пора на репетицию с девочками. — Да… — Элли вскидывает взгляд, но не может заставить себя убрать руку. — Надо идти. В репетиционной пусто. На удивление они пришли самыми первыми. Лишь усилитель гудит в углу в ожидании сигнала. Чёрные кабели тянутся по полу, как вены, по которым циркулирует жизнь этого пространства. Свет от потолочной лампы дрожит и делает всё чуть теплее, будто бы медленно пульсирует в ожидании звуков. — После первокурсников тут вечно гнездо из проводов, — ворчит Рэйвен, небрежно махнув рукой в сторону спутанных кабелей. Элли с порога стягивает свою ветровку и бросает её на маленький диванчик рядом со своим рюкзаком. Тут же поворачивается и наклоняется к тем самым проводам, вытягивая из кучи один кабель. Рэйвен же совсем не спешит ей помогать, напротив — она садится прямо на стол, вальяжно закинув ногу на ногу и наблюдает за Элли с таким интересом, будто на её спине крутят вырезанные сцены из «Бегущего по лезвию 2049», который они только что смотрели. Ну, Рэйвен смотрела. Уильямс этот взгляд чувствует спиной, но всё же приседает к педалборду, вытаскивает джек из катушки, стараясь не выдавать дрожь рук. Пластик кабеля шуршит, будто у него собственное мнение, пальцы соскальзывают, роняя провод обратно. Элли раздражённо рычит и через плечо поворачивается к Рэйвен. — Если ты там практикуешь навыки телекинеза, то у тебя хреново получается, — она, не глядя, снова подбирает кабель с пола и слегка трясёт им в воздухе. — Может лучше поможешь по-старине, ручками? — По-моему, у тебя и так отлично всё получается, — улыбается Рэйвен, склонив голову. — Или ты просто ищешь повода подержать меня за руку снова? Элли хочется ответить что-то в духе «какая же ты невыносимая», но язык почему-то не поворачивается. И всё, что ей остаётся — снова отвернуться с каким-то гортанным низким вздохом. — Тебе не мешало бы выпустить пар, Эл. Ты вся такая… напряжённая. Есть раздражающие факторы? — в её голосе скользит насмешка, нарочно лениво-беззаботная. Она издевается. Точно издевается Элли выпрямляется и всем корпусом поворачивается лицом к Рэйвен, окидывая её взглядом сверху-вниз. А та лишь скрещивает руки на груди и сильнее выгибает спину, будто специально демонстрирует: вот он, твой раздражающий фактор. — Что? — с нарочитой невинностью тянет она. — Я всего лишь сижу. У Элли шестерёнки в голове крутятся так громко, что весь колледж, наверняка, слышит и ощущает её напряжение. И, конечно же, Рэйвен тоже. Она вдруг драматично выгибает брови и обмахивается ладошкой, шумно выдыхая: — Здесь так жарко, тебе не кажется? Рэйвен не дожидается ответа: одним ленивым, до неприличия неторопливым движением стягивает свитер через голову. Ткань шуршит, пряди волос электризуются и осыпаются на плечи. На ней остаётся чёрный обтягивающий топ; свет цепляется за ключицы, за тонкую линию шеи, за тёмную пряжку ремня. Элли сглатывает. В горле сухо. «Не смотри», — командует себе, и тут же ловит себя на том, что смотрит. На то, как под кожей играют мышцы, как линии рёбер просвечивают под тугой тканью, как грудь выпирает чуть сильнее, когда Рэйвен расправляет плечи. У неё ломит ладони от желания коснуться — просто проверить, что эта реальность такая же горячая, как кажется. — Боже, да ты прямо как натянутая струна, — издевательски звонко смеётся Рэйвен. —Я бы помогла устранить источник раздражения. Если, конечно, дело не во мне? В Элли будто бы что-то щёлкает от наглости этой особы. Она делает шаг. Пол под кедами глухо скрипит. Ещё один — и ей слышно, как у Рэйвен становится глубже дыхание. Внутри всё собирается в узел: страх, адреналин, злость на саму себя за то, что так ведётся на её провокации. Она встаёт вплотную. Рэйвен, словно заподозрив резкий рывок, чуть выпрямляется на столе — готовая встретить напор, огрызнуться, поймать поцелуй лбом, смехом, чем угодно. Элли видит эту готовность — и сознательно идет в другую сторону. Она тянет руку — медленно, как будто время вдруг стало вязким. Касается кончиком пальца запястья Рэйвен. Кожа горячая, под тонкой веной бьётся пульс. Едва-заметный вздох. Элли ведёт выше, по внутренней стороне предплечья, почти не касаясь — не давя, а рисуя тонкую невидимую линию. У Рэйвен на коже поднимаются мурашки, и она всего на полтона — но дрожит. — Эл… — выдыхает она. Имя получается хрипловато, будто в горле песок. Элли молчит. Потому что, если ответит, голос точно сорвётся. Она ведёт дальше — через локтевой сгиб к плечу, большим пальцем скользит вдоль края ремешка топа. Чувствует, как под её ладонью напрягается дельта, как дыхание Рэйвен ломается на коротком вдохе. И как в глазах — этих небесно-голубых, обычно ехидно холодных — вспыхивает что-то мягкое и неприкаянное, непривычное ей самой. Улыбки нет. Ухмылки нет. Только приоткрытые губы и растерянность на долю секунды. И Элли понимает: весь этот театр — про «жарко», «расслабься» — был не только для неё. Это был способ спрятаться. Убежать в игру. А она — не даёт. Элли наклоняется ближе, настолько, что чувствует запах кожи Рэйвен, который бьёт ей прямо в голову. Носом почти касается пряди у её уха, кожу щекочет. Её рука переходит на ключицу — горячая кость под подушечками пальцев, как кромка грифа под струной. — Тише, Блэки, — шепчет она, и собственный голос удивляет её спокойствием. — Не спеши. Рэйвен закрывает глаза на миг и снова открывает; взгляд стекленеет от концентрации, как у человека, который впервые учится слушать собственное тело. Её пальцы цепляются за край стола, суставы белеют. Она не тянется навстречу — и не отстраняется. Просто сидит в этом касании, как в огне, и тает. Элли чувствует, как в ней самой что-то растёт — не рвущая злость вчерашнего срыва, а уверенность: она больше не на поводу у чужих провокаций. Она сама выбирает темп. Сама ставит паузы. И сейчас — медленно — переносит ладонь ниже, к линии талии, задерживаясь там, где ткань встречает кожу. Её мизинец едва касается обнажённого участка — и Рэйвен едва слышно втягивает воздух, как перед прыжком. Между их лицами остаётся шаг. Полшепота. Полдыхания. Элли не торопится его съедать. Она держит расстояние, как держат ноту с идеальным сустейном — чтобы она звенела в воздухе, пока у другой не дрогнет голос. И он дрожит: у Рэйвен подрагивают ресницы, на шее бьётся быстрая жилка, из-под топа мерно поднимается грудь — слишком часто, чтобы притворяться спокойной. — Вот так, — шепчет Элли, почти не разжимая губ. И в этот момент она наконец-то видит её без защиты: не рок-звезду и не провокатора, а девчонку с дрожью в пальцах, которой страшно и хорошо одновременно. Она подаётся на миллиметр навстречу. Ресницы дрожат. Губы влажные, приоткрытые, в глазах — то самое голодное «да», от которого у Элли ломит грудную клетку. Она наклоняется ниже — ещё совсем немного — и она уже знает, как это будет: сначала осторожно, потом глубже, пока мир не схлопнется до тепла этих губ и рук Элли на её талии. И тут — из коридора слышатся голоса. Смех, шаги, звонкий удар палочек о ладонь — Райли. Рядом — низкий, уверенный голос Эбби. Металл ручки звякает о планку двери. Элли на мгновение замирает и всё же отступает на шаг. Воздух между нами наполняется холодом, как будто распахнули окно морозным февралём. Рэйвен моргает — слишком быстро, как если бы вернулась с глубины на поверхность и жадно хватала ртом воздух. Щёки горят; зрачки широкие. Её пальцы всё ещё держатся за край стола с такой силой, что костяшки белеют. Взгляд цепляется за Элли, и на долю секунды на дне голубых глаз ей видна чистая, безоговорочная растерянность. Элли успевает провести тыльной стороной пальцев по её ребру — коротко, как тайный штрих на полях. — Позже, — выдыхая, говорит она так тихо, что слышит только сама. Губы Рэйвен дёргаются, словно она пытается найти привычную ухмылку — и не находит. — Ты… — хрипловато. — Ты сволочь, Уильямс, — наконец рождается, но это звучит не как укол, а как просьба продолжить. Элли улыбается. И впервые за долгое время не прячется за обороной — просто улыбается в открытую, спокойно, уверенно, почти победно. Потому что видела. Потому что теперь точно знает — Рэйвен хочет этого не меньше неё самой. Ручка проворачивается, дверь распахивается, и в комнату влетает Райли — в одной руке кофе, в другой палочки, на плечах красная рубашка. За ней — Эбби с кейсом для бас-гитары на спине. — А-а-а, вы уже тут! — Райли с глухим стуком ставит стакан на стол рядом с Рэйвен, не замечая, как та судорожно подтягивает свитер к себе, будто ей хочется спрятаться за этим кусочком ткани от посторонних глаз. — Я принесла топливо. Элли, ты сегодня светишься так, будто съела прожектор. Что произошло — нашли идеальный темп? — Нашли, — говорит Элли спокойно, поднимая с пола сбежавший кабель. Голос ровный, даже ленивый. Внутри — фейерверк, но снаружи она ровная поверхность воды. — И план на припев тоже. Непоколебимость Элли будто бы служит щитом для растерянной Рэйвен, у которой щёки пылают заметным румянцем. Обычно яркая и громкая — сейчас она молча встаёт к микрофону, поправляя гитару на плече, и всячески избегает зрительного контакта с Элли, словно её глаза могут снять тот последний тонкий защитный слой, что ещё остался на её коже. Маятник качнулся в обратном направлении. И теперь Элли точно знает, где та самая точка равновесия, и как её достичь.