Black Moths / Чёрные Мотыльки

Кампус Evergreen Arts & Sports College после дождя кажется чужим и немного нереальным: влажный асфальт отражает огни корпусов, лужи сияют неоном, будто крошечные зеркала. Воздух пахнет мокрой листвой, свежесваренным кофе из соседней кафешки и чем-то новым, волнующим, как всегда в первый учебный день. Рэйвен идёт по дорожке, неторопливо, будто весь мир обязан подстраиваться под её ритм. На ней чёрная кожаная куртка, рваные джинсы и потрёпанные кеды Converse, каждый шаг которых гулко отдаётся по плитке. Несколько серебристых цепочек на её шее звонко подпрыгивают от движения и бьются об голую кожу декольте. Длинные рыжеватые волосы сейчас кажутся особенно тёмными под этим пасмурным хмурым небом, они уже чуть подсохли после дождя и липнут к щекам, рисуя забавные узоры в виде паутинок. Рэйвен часто оставляет их в лёгком беспорядке — как будто ей всё равно, хотя в зеркало она каждое утро смотрит дольше, чем признаётся даже самой себе. Просто так она символизирует свой внутренний хаос. В её руках сигарета, и когда она выпускает дым кольцами, он растворяется в сыром воздухе, оставляя за ней лёгкий след, будто её персональный уличный автограф. На ступеньках главного корпуса уже толпятся сонные студенты. Никто особо не горит желанием поскорее влиться обратно в учебные будни —лето ещё будто бы окутывает своим сладким мороком отвыкшие от системности организмы. Однако среди прочих она замечает Элли сразу, ещё издалека. Та стоит у лестницы, болтая с кем-то из знакомых. На ней зелёная фланелевая рубашка нараспах поверх чёрной футболки, джинсы и кеды, чехол с гитарой за спиной — всё так же просто и непритязательно, как всегда. Но именно эта простота и сбивает дыхание. Блёклый солнечный свет лениво пробивается сквозь кроны старых клёнов у входа в кампус и падает ей на лицо, делая зелёные глаза ярче, как стекло, подсвеченное изнутри. Элли отворачивается от солнца, прикрываясь ладонью, и их взгляды с Рэйвен сталкиваются — зелёный против небесно-голубого. У Рэйвен в груди что-то предательски сжимается, но она тут же приподнимает уголки губ в своей фирменной дерзкой улыбке. — Ну надо же, — тянет она, подойдя ближе с финальной затяжкой сигареты, — мисс Уильямс собственной персоной. Жива-здорова после лета. Я уж думала, тебя опять похитили какие-нибудь фанатки. Элли вскидывает бровь, но уголки губ тоже дрожат от сдержанной улыбки. — Смешно, — отвечает она с притворным холодком. Она наспех прощается со своим собеседником и спускается со ступней навстречу подруге. Зелёные глаза немного сужаются и в них сразу — колкость. — Ты хоть раз в жизни можешь пройти мимо без цирка? — Элли кивает на брошенный на асфальт бычок, голос звучит спокойно, но в нём угадывается улыбка. Рэйвен ухмыляется. — Если тебе так завидно, можешь тоже научиться красиво дым выпускать. Хотя… ты же задохнёшься на первом кольце. — Ага. А потом ты будешь стоять на моих похоронах и рассказывать всем, какая я была «смешная дурочка», — закатывает Уильямс глаза. Рэйвен театрально прикладывает руку к сердцу, но глаза её продолжают изучать каждую черту Элли — привычный прищур, как та поправляет рукав рубашки, как чуть прикусывает губу, будто скрывает улыбку, эти веснушки на лице, особенно яркие после летнего солнца, и шрам на правой брови. Между ними вибрирует воздух — словно струна, готовая сорваться на аккорд. Их перепалки звучат легко, но под ними скрывается что-то, что они обе пока боятся назвать. — Ну ладно, — Рэйвен делает шаг ближе и наклоняет голову, её волосы спадают на одно плечо, — признавайся, скучала по мне? Элли закатывает глаза, но взгляд выдаёт больше, чем слова. — Скорее по тишине, которая бывает, только когда тебя рядом нет, — огрызается она, но тут же смеётся. И в этот момент Рэйвен ловит себя на том, что её сердце бьётся быстрее. Не от шутки. От того, как Элли смотрит — прямо в неё, как будто видит чуть больше, чем она готова показать. Она отвыкла от того, что кто-то на неё может так смотреть. Потому что только Элли так и делала, только ей Рэйвен это позволяла. Элли пытается показать свою беспристрастность, будто ей плевать. Не для той старается. Рэйвен всё видит, поэтому она нагло усмехается, разглядывая её, будто бросает вызов: давай, скажи, что не скучала. — Ты изменилась, — неожиданно вырывается у Рэйвен. Голос звучит тише, чем она планировала. Она моргает, пытаясь спрятать внезапную искренность за ухмылкой. — Выросла, что ли. Или просто научилась быть не такой занудой. Элли поднимает подбородок, зелёные глаза сверкают. — Смотрю, ты всё так же мастер комплиментов, — фыркает она. — Ладно, иди сюда, пока я не передумала. Она делает шаг вперёд и на секунду прижимает Рэйвен к себе в крепком, почти дружеском объятии. Но даже этой секунды хватает, чтобы сердце обеих ухнуло куда-то вниз. У Элли пальцы чуть сильнее задерживаются на куртке Рэйвен, а та, вместо привычной бравады, замирает и замечает, что волосы Элли пахнут дождём и кофе. И почему-то прикрывает на пару мгновений глаза, чувствуя себя дома. — Хм, — выдыхает Рэйвен, когда они отстраняются, — я думала, ты не из тех, кто обнимается. — Я не из тех, кто радуется встрече, — парирует Элли, но щеки её предательски теплеют. Прежде чем это напряжение успевает снова повиснуть между ними, на ступеньки с грохотом запрыгивает Люк. Его спортивная сумка летит в сторону, он поднимает руки, будто выходит на сцену. — Леди и джентльмены! Гитарная богиня и королева хаоса снова в сборе! — выкрикивает он так громко, что несколько студентов оборачиваются. — Люк, ты идиот, — одновременно бросают Элли и Рэйвен, и обе не могут не рассмеяться. Люк делает вид, что обиделся, но быстро возвращает улыбку. Он подмигивает то одной, то другой. — Вот теперь это похоже на настоящую группу. Не хватает только драм-боя. Я бы предложил свою кандидатуру, но вы, кажется, недолюбливаете парней… Элли качает головой, убирая волосы за ухо, и бросает на Рэйвен взгляд — короткий, но полный того самого напряжения, которое никуда не делось, несмотря на весь шум. Рэйвен отвечает той самой ленивой ухмылкой, но глаза у неё блестят ярче, чем обычно. И где-то глубоко обе понимают: лето закончилось, но что-то новое определённо только начинается. — Ну что, рок-звезда, — Люк первым замечает неловкое молчание, но как обычно тактично его игнорирует и бодает Рэйвен плечом. — Ты репетировать собираешься или опять будешь играть в «главную героиню улицы»? Рэйвен откидывается назад, нарочито расслабленно, будто жест Люка был способен и впрямь сбить её с ног. — Я репетирую. В своей голове. Поверь, там звук чище, чем у тебя. — Кусака, — наигранно ворчит Люк. — Расскажи лучше, сколько сердец успела разбить за лето? — Ты до этой цифры точно считать не умеешь, — хитро щурится Рэйвен, и глаза её цепляются за то, как Элли неловко опускает взгляд вниз, кусая губу. Признак её дискомфорта. — Вот именно поэтому у вас до сих пор нет нормального названия для группы, — отмахивается Люк. — Кто-то очень непостоянен. — У нас и группы то ещё толком нет. И явно не потому что я непостоянна, — хмыкает Рэйвен, и тут же чувствует на себе жгучие зелёные глаза. Ей даже поворачиваться не нужно, чтобы удостовериться. Точно также как Элли не требуется уточнять, в её ли сторону был этот подкол. Она и так знает — да. — Зато благодаря мне у нас есть бренд, — Рэйвен резко вскидывает голову, улыбается шире, дерзко, как будто этим одним предложением она уже всё за всех решила. И настроение в воздухе сменяется по щелчку её пальцев, подобно ряби, покорно меняющей свой рисунок на воде от дуновения ветра. Их взгляды сталкиваются снова. Зелёный омут против голубой бездны, вызов против насмешки. Но за этим фасадом спрятано совсем другое — та самая электрическая дрожь, как нарастающее напряжение в воздухе перед грозой. Рэйвен вдруг чувствует сильный толчок в спину и тут же слышит над своей головой радостный визг: — Мои пташки! Как же я скучала! Райли — это всегда тепло и улыбка. Если бы Элли была пасмурным небом с тучами, а Рэйвен молнией, которая разрезает её облака, то Райли точно была бы солнцем, которое пробивается сквозь тучи в момент, когда надежды на озарение уже мало. Она легка в проявлении своих эмоций и крайне прямолинейна в отличие от других двух девушек, которые, кажется, наслаждаются вплетением новых загадок в свои жизни, будто это питает их и держит вместе не смотря ни на что. — Привет, Райз, — ухмыляется Рэйвен, немного прогибаясь под весом высокой девушки. — И тебе привет, красивый птенчик. Райли, виляя бёдрами подходит к Люку, вскидывая руки ему на плечи, и совершенно беспардонно вовлекает его в поцелуй, заставляя Элли скривиться. — Снимите уже себе комнату! — Вы за лето не натрахались, кролики? — выгибает бровь Рэйвен, отступая на шаг назад, будто боится заразиться страстью этих двоих. Райли смеётся, отстраняясь от Люка, но её пальцы ещё пару секунд цепляются за его футболку. Девушка всегда выглядит так, словно мир — её сцена. На ней оверсайз-свитшот с выцветшей надписью Nirvana, широкий ремень держит рваные джинсы, а на шее болтается тонкая цепочка с маленьким ключиком. Короткие кудряшки выбились из хвоста и падают на лоб, а десятки серёжек в ушах поблёскивают при каждом её движении. Татуировки оплетают руки, как живые — узоры то ли напоминают языки пламени, то ли древние символы. Она яркая, дерзкая, свободная и, по ощущениям всегда до невозможности счастливая. Люк на её фоне кажется более сдержанным, хотя и не менее уверенным. Высокий, спортивный, с вечно слегка растрёпанными русыми волосами и ухмылкой, будто он всегда на пару шагов опережает других. Рэйвен замечает, что он отрастил щетину за лето, и мысленно подмечает, что ему это идёт — выглядит старше, чем на свои 20, более мужественно. Чёрная футболка с броским рисунком, джинсы и кожаные браслеты на запястьях — его стандартный образ, в котором есть что-то одновременно брутальное и простое. Ни Рэйвен, ни Райли никак не понять, почему взаимоотношения Люка и Элли всего за год стали такими тесными. Они, кажется, и сами не понимают, но явно наслаждаются компанией друг друга, особенно, когда устают от суеты. Закрытая и часто молчаливая Элли на удивление легко находит общий язык и свою точку комфорта с Люком, который любит вставлять свои реплики там, где не просят, но при этом всегда прикроет спину. — Вы как два подростка из дешёвого ситкома, — фыркает Элли, пряча улыбку. — А ты — как соседка, которая вечно стучит шваброй по батарее, — тут же парирует Люк и подмигивает ей. Рэйвен закатывает глаза. — Господи, ну всё, хватит. Я ещё могу пережить вашу приторность, но перепалки Элли и Люка — это прям пытка. — Потерпишь, — Райли срывается на смех. — Кстати, чего стоим? Сегодня вечером — наша первая репа после лета. Кто-то обещал бросить все силы на группу, помните? Элли чувствует, как краснеют уши, и бросает взгляд на Рэйвен. Та тут же ловит его и ухмыляется уголком губ. Их невербальная коммуникация трещит в воздухе как мотор старой лодки, которая всё никак не может утащить груз либо на дно, либо вдаль — так и стоит на месте, сотрясая воду. — Я в деле, — произносит Элли чуть хрипловато, но твёрдо. — Сегодня вечером. — Я всегда в деле, — отзывается Рэйвен, но в её голосе слышен вызов. — Только не опаздывайте. Я не собираюсь торчать одна в этом вашем подвале. Они договариваются встретиться в семь, и шумная компания постепенно рассасывается. Райли и Люк, взявшись за руки, двигаются вместе с Элли к музыкальному корпусу. Райли напевает что-то вполголоса, Люк бормочет шутки, а Элли идёт рядом, слушая их, но всё ещё ощущая на себе взгляд Рэйвен. И голубые глаза действительно пару секунд прожигают её спину вслед. Будто в неверии, что, пусть со скрипом, но жизнь как будто бы встаёт на свои места. Правда, Рэйвен давно перестала мечтать о чём-либо, хотя выбор её направления в учёбе буквально кричит об обратном. Будущий писатель. Рэйвен не задерживается надолго у главного кампуса, где друзья уже растворились в толпе других, и уходит в противоположную сторону — в корпус гуманитариев, где у неё курс по креативному письму. Иронично, что именно она, привыкшая всё превращать в шутку или дерзость, сейчас будет обсуждать «искусство искренности в прозе». И в голове она уже ухмыляется: «Ну да, конечно. Искренность. С этим у меня как раз всё в порядке». Но стоит ей вспомнить зелёные глаза Элли — и ухмылка трескается. Аудитория душная, за окнами уже не лето, но солнце всё ещё лениво греет стекло, и от этого кажется, что воздух застыл. Рэйвен сидит в третьем ряду, оперевшись щекой на ладонь, и краем глаза наблюдает, как преподаватель с вдохновением бубнит о структурализме и «вечном конфликте автора и текста». Слова пролетают мимо, не зацепляясь. В голове всё равно крутится утро. Напряжённый взгляд Элли, слишком крепкое — хоть и короткое — объятие, тёплый запах её волос. И то, как они обе мгновенно отшатнулись, будто сами испугались собственной реакции. «Чёрт, когда-то всё было иначе», думает Рэйвен, уставившись в тетрадь с пустыми полями. «Мы понимали друг друга с полувзгляда, с полуслова. Взлетали и падали вместе. А теперь… теперь мы ведём себя так, будто между нами стоит стекло. И поперёк него трещина, мешающая чёткому обзору — не склеишь и не разобьёшь. Или всё-таки можно?» Она откидывается на спинку стула, барабанит пальцами по колену. Неприятная мысль липнет к сердцу: «Если мы так и будем продолжать, группа развалится, даже толком не начавшись. А я… я не собираюсь отступать. Нужно поговорить с Элли. Раз и навсегда. Закрыть все эти чёртовы вопросы, что висят в воздухе. Ради музыки. Ради нас». — Мисс Блэквуд, — вдруг раздаётся сверху голос преподавателя, и Рэйвен вскидывает голову. Он склоняется к кафедре, глаза прищурены с явным удовольствием. — Может, вы ответите нам, каким образом Барт вводит понятие «смерти автора» в своей статье и какое влияние это оказало на постструктуралистов? Несколько студентов прыскают — очевидно, все заметили, что она едва ли не спит, настолько глубоко ушла в свои мысли, заскучав от нудной лекции. Но Рэйвен лишь лениво распрямляется, отбрасывает волосы назад и, будто только этого и ждала, спокойно выдаёт: — Он утверждает, что смысл текста рождается в сознании читателя, а не в намерениях автора. Что автор умирает в тот момент, когда его текст попадает в чужие руки. Постструктуралисты, соответственно, развивают эту идею, убирая фигуру автора из центра анализа. В аудитории повисает лёгкое молчание. Преподаватель, слегка сбитый с толку, кивает и быстро переводит взгляд на других студентов. Рэйвен ухмыляется, пряча улыбку в ладони. «Пфф. Да мне эта ваша писательская лабуда даётся проще, чем дыхание. Если б вы знали, насколько всё остальное — сложнее.» Она снова отворачивается к окну и в голове опять всплывают глаза Элли. Зелёные. Осторожные. Злящие её своей отстранённостью и одновременно заставляющие сердце биться сильнее. «Да. Сегодня же нужно найти момент и поговорить. Иначе мы сами себя похороним раньше, чем выйдем на сцену.» Рэйвен выходит из аудитории, перекидывая рюкзак на одно плечо, и на автомате направляется в сторону студенческого кафетерия. В животе урчит — больше от усталости и нервов, чем от реального голода. Она уже думает, что возьмёт на обед — вечно пережаренную пиццу или тот странный сэндвич, который никто в здравом уме не покупает, — когда слух улавливает глухой, ровный ритм ударов из спортивного зала. Сначала Рэйвен хочет пройти мимо, но звук цепляет, тянет. Она заглядывает в стеклянное окно — и застывает. Элли. В боксерских бинтах, с собранными в хвост волосами, она методично колотит по груше. Вся сосредоточена — зелёные глаза прищурены, губы поджаты, плечи и руки работают в идеально отточенном темпе. С каждым ударом её мышцы на руках и животе играют в напряжении, а капельки пота скатываются по шее. Она выглядит… другой. Более взрослой, жёсткой. Чужой. «Середина учебного дня… Что она тут делает?» — с лёгкой досадой думает Рэйвен и достаёт телефон. Экран гаснет ей в лицо пустым списком уведомлений. Ничего. Ни строчки от Элли. А ведь раньше было иначе. Стоило одной паре отмениться — и Элли тут же писала: «Эй, у меня окно, побежали в «Гризи Джо» за гадостью». И они, не раздумывая, срывались с занятий. Елозили по облезлым кафешкам возле кампуса, заказывали чизбургер, который разваливался быстрее, чем его приносили. Или вообще шли в кино, специально брали одно ведёрко поп-корна, чтобы потом дерзко бодаться за каждый кусок. Элли притворно ворчала, Рэйвен хохотала и дёргала её за рукав, — и всё это было похоже на их маленький секретный мир, куда никто другой не имел доступа. Сейчас же — пустота. И стена между ними. Рэйвен задерживает взгляд чуть дольше, чем стоило бы, позволяя себе тайно любоваться: как Элли смещается в стойке, как чётко разворачивает корпус. В ней столько сдержанной ярости, что становится почти больно смотреть. Грудь Рэйвен невольно сжимается. «Вот же чёрт…» Она чуть крепче сжимает телефон в ладони, глотая сухой ком. Может, Элли просто забыла? Или решила, что теперь такие вещи не для них двоих. — Ну, привет, рок-звезда. — Голос за спиной режет её мысли. Рэйвен резко оборачивается и тут же узнаёт её. У стены напротив спортзала стоит та самая девушка — блондинка из вечеринки пару недель назад. С ней у Рэйвен был быстрый, без лишних обещаний эпизод. Имени она даже сразу и не вспомнит. — Хм, — Рэйвен ухмыляется, возвращая себе самоуверенность в два счёта. — А я думала, ты после того вечера просто испарилась. — Разочаровала? — девушка выгибает бровь, играя на её тоне. — Ни капли, — сладко отвечает Рэйвен, но в глазах у неё холодная искра. — Знаешь, я не любитель продолжений и сиквелов. — Ты так говоришь со всеми? — блондинка щёлкает жвачкой и делает шаг ближе. Рэйвен наклоняется вперёд, шепчет почти у уха: — Только с теми, кого больше не собираюсь приглашать на бис. Блондинка хмыкает, будто и сама ожидала подобного ответа. Она хотела поиграть — но игры Рэйвен всегда идут по её правилам. — Ты прямо сердцеедка, Рэйв, — бросает девушка, но уже с чуть остывшей улыбкой. — М-м, я предпочитаю слово «коллекционер впечатлений», — с ленивой дерзостью парирует та и отталкивается от окна. — Ладно, будь умницей. Она даже не оглядывается на Элли. Просто идёт дальше, в сторону столовой. И от этого самой себе становится противно — грудь разъедает горечь, от которой хочется выть: всё самое важное в её жизни она так и не решилась сказать именно той, кто сейчас в зале раз за разом ломает костяшки о безмолвный мешок. И всё из-за того чёртового вечера, из-за вечеринки по случаю завершения учебного года. Первый курс колледжа для Рэйвен стал настоящим испытанием — она вошла впервые в этот кампус, держа под руку свою лучшую подругу, которую так быстро и незаметно потеряла за каких-то пару месяцев. Дина появилась в жизни Элли как шторм, который взбудоражил всё. В первую очередь Рэйвен. То, что началось с их привычных подколов и фраз в духе: «Ну вот, хоть целоваться наконец научишься», закончилось десятками сообщений, которые Элли оставляла без ответа. Они стали видеться всё реже так постепенно, что Рэйвен с горечью осознала, что не может назвать точный момент, когда Элли в её жизни вообще не стало. Самый близкий человек стал тем, кто кротко кивает с другого конца коридора при случайной встрече в кампусе. И Рэйвен ненавидит это больше всего. Ненавидит Дину за то, что именно она отняла у неё Элли, того единственного человека на планете, который знал её от и до, настолько детально, что им иногда и слова не требовались. И ненавидит то, что Элли позволила ей это сделать. Рэйвен часто слышала от других, что Дина хорошая девушка, достойная кандидатура — любящая, понимающая, верная. Может и так, но Рэйвен глубоко поебать на эти качества, если её оставляют в стороне как ненужный элемент интерьера — тот самый надоевший диван яркого цвета, который стал слишком броским и лишним. А ведь раньше был изюминкой. И вот, когда дороги уже окончательно разведены, когда всё, что осталось — это фальшивые вежливые улыбки при случайной встрече и парные татуировки, они сталкиваются на последней вечеринке первого учебного года. Разумеется, Элли с Диной в обнимку. Прижимает её к себе как самое дорогое сокровище в жизни. Разумеется, Рэйвен смотрит на это, находясь в эпицентре шумной компании, которая сходит с ума по её безбашенности и харизме. Но внутри так пусто и гулко, что хочется подойти и закричать во весь голос прямо в лицо Элли. Чтобы очухалась, чтобы сняла с себя этот дурацкий морок первой влюблённости. Чтобы поняла, что не обязательно терять близкого друга, чтобы обрести девушку. Но есть и другая горькая правда. Рэйвен так больно и обидно, потому что Элли всё это время не была просто другом. И она так чертовски поздно поняла это. Будто ей наконец дали по голове кирпичом, и с неё слетели очки, за которыми она не замечала всех этих взглядов между ними, этой заботы, этого желания защищать, любой ценой, даже если знаешь, что она не права. Они готовы были сжигать мосты друг ради друга, и это вышло за рамки простого «ты моя лучшая подруга». Очень давно. Но никто так и не осмелился это признать. И вот они стоят на шумной вечеринке — каждая на своём месте: Элли в объятиях любимой, Рэйвен среди таких же чокнутых как она сама. Ощущается ли это правильным? Уж точно нет. Пытается ли кто-либо это исправить? Чёрта с два. Рэйвен заливает в горло шот за шотом, курит на тёплой улице косяк на пару с незнакомым парнем, пока Элли медленно качается в такт мелодии в обнимку с Диной. А потом, когда Рэйвен с гудящей головой возвращается в свою комнату в опустевшем общежитии, в дверь вдруг кто-то тихо стучит. Она открывает и застывает, оглядывая Элли, которая непривычно возвышается над ней, стоит так близко, будто бы впервые в жизни, а не за последние несколько месяцев. А потом с треском ломается, превращаясь в пыль под ногами Рэйвен. Она хочет пошутить, съязвить как обычно, потому что такая вот она — Рэйвен Блэквуд. Но Элли вдруг поднимает на неё свои разбитые глаза, заполненные слезами, и вся маска самоуверенности и обид моментально спадает с лица Рэйвен. — Хэй, в чем дело? — она тянется к лицу Элли, обхватывает её ладонями так, словно не было никаких недомолвок, словно не было молчаливых прощаний на долгое время, словно Элли всегда была здесь, и они никогда не экономили на прикосновениях. — Я… рассталась с Диной, — сдавленно шепчет Элли и обессилено опускается на пол. Сломать Уильямс сложно. Рэйвен точно знает. Она её выдержку годами по миллиметрам вымеряла, она знает все её грани, и вот этот лимит, на котором она сейчас, достигнуть крайне сложно. Потому что Элли неприступна, потому что она не подпустит, не даст протянуть к себе руку, оберегая собственные слабости. Если только? Если только не доверяет тебе настолько, чтобы перестать ждать подвоха. А таких людей — всего пара человек на целую планету. И Рэйвен не уверена, что ещё входит в их число, но всё же соскребает Элли с пола, преодолевая свои опьянение и усталость, утешает как ребёнка, обнимает и защищает от всего мира прямо как раньше. Элли не любит вопросы в моменты боли, поэтому Рэйвен их не задаёт. И она по сей день не знает, что именно разрушило идиллию этих двоих, которые по всему колледжу ходили за ручки с дурацкими улыбками. Элли тоже не рассказывает, но внезапно спрашивает: — Ты всё ещё хочешь этого? — она хватается за правую руку Рэйвен, на которой безмолвно выбита клятва — такая же татуировка как у самой Элли — веточки папоротника и мотылёк. Клятва двух семнадцатилетних чокнутых девчонок, которые пообещали друг другу, что станут рок звёздами. Вместе. Во что бы то ни стало. Элли про это быстро забыла, утонув в любви. А Рэйвен… Рэйвен, хоть и продолжала петь и играть, потеряла суть этого обещания и своей мечты о сцене, потому что без Элли это всё будто бы стало бессмысленным. И Рэйвен тоже тонула, но совершенно в другом. Втайне ото всех. Элли заверяет её, что на 2 курсе они снова начнут играть и «всё будет серьёзно». А потом на всё лето уезжает к приёмному отцу в Портленд и почти не пишет Рэйвен. И вот они встречаются снова. Когда-то самые родные, теперь — отстранённые и нелепые, будто заново учатся ходить. Когда часы показывают без пяти минут семь, Рэйвен толкает тяжелую дверь подвальной комнаты, и ту сразу встречает запах пыли, старой проводки и натужное жужжание усилителей. Внутри уже кто-то есть. Эбби сидит на стуле, склонившись над бас-гитарой. Первое впечатление — будто в комнате находится спортсменка, случайно забредшая на чужую территорию. Не так уж далеко от правды, ведь Эбби всю жизнь в спорте, будто была создана специально для того, чтобы стать будущим нации на какой-нибудь Олимпиаде. Если для Элли бокс — это хобби, которое помогает выплёскивать эмоции, для Эбби — жестокий профессиональный спорт, в котором она стремится к первенству. Так они с Элли и познакомились. Уильямс хоть и плевать на спорт, она никогда не стремилась делать его основной частью своей жизни, просто отец как-то предложил варианты, чем утихомирить юный бунтарский дух — футбол или бокс — и Элли с радостью начала лупить грушу со своих 16 лет, но ей это лёгкое отношение не мешает постоянно соревноваться с Эбби. Просто, потому что она это может, просто потому что привыкла быть колкой и неудобной, особенно с теми, кто просто обожает порядок и организацию — у Элли прямо руки чешутся его разрушить, и в этом они с Рэйвен идеально совпадают. Эбби высокая, крепкая, с мощными плечами и руками, которые явно больше привыкли держать штангу, нежели гитару. На ней простая серо-черная майка без рукавов, обтягивающие спортивные штаны и массивные кроссовки. Длинные светло-русые волосы собраны в тугой высокий хвост, несколько прядей выбились и липнут к вискам. На первый взгляд выглядит как «громила», способная снести дверь плечом. Но, стоит присмотреться — в её движениях есть собранность и даже некоторая осторожность. Она держит бас уверенно, будто это тоже часть тренировочного инвентаря, и методично перебирает струны, отстукивая ритм кроссовком об пол. — Привет, — произносит Рэйвен, присаживаясь прямо на гудящий усилитель. — Ты рано. Эбби поднимает глаза, и в них — спокойствие и лёгкая сосредоточенность. — Привычка, — отвечает она просто. — На тренировки тоже всегда прихожу первой. Рэйвен усмехается, осматривая её. Атмосфера ещё не совсем репетиционная, скорее — разогревающая. Но уже чувствуется, что Эбби — это «опора» группы, та самая тихая сила, которая держит всех, когда остальные готовы разлететься в разные стороны. И в этот момент дверь снова хлопает, внутрь буквально врывается вихрь энергии — Райли. Она резко контрастирует с Эбби: лёгкая, подвижная, словно в ней всё время кипит электричество. Она втаскивает за собой барабанные палочки, как будто это продолжение её рук, и сразу начинает отбивать ритм по стене, пока идёт к своей установке. — Господи, ну и душно тут! — театрально закатывает глаза Райли и усаживается за барабаны. — Рэйв, ты хоть окно открой. Или хочешь, чтобы я умерла героической смертью от удушья ещё до первого куплета? Эбби переводит взгляд с Райли на Рэйвен и едва заметно улыбается. В отличие от бурной энергии подруги, она ничего не добавляет к этой реплике, просто продолжает настроенно перебирать струны. В комнате начинает формироваться странный баланс: массивное спокойствие Эбби и хаотичная энергия Райли — два противоположных полюса, которые держат пространство в напряжении. Элли появляется в дверях подвальной комнатки с гитарным чехлом за спиной последней, но на лице привычный вид «я не опоздала, я просто пришла в свой момент». Райли в это время докручивает винт на стойке тарелки, Эбби всё ещё перебирает струны, недовольная звуком, а Рэйвен сидит на усилке, покачивая ногой. — О, ну наконец-то, сама Элли Уильямс снизошла до смертных, — тянет Рэйвен, вскидывая брови. — Оказывается, ты и правда умеешь иногда сдерживать обещания. Элли бросает убийственный взгляд в её сторону, но уголок губ чуть дёргается, словно она готовилась к подобной атаке в свой адрес. — Просто я избирательна в том, кто их достоин, — лениво отвечает она, скидывая чехол на стол. — Тебе навряд ли известно такое понятие. Райли прыскает со смехом, но тут же прикрывается рукой, будто кашляет. Эбби морщится, явно предчувствуя, к чему идёт. Их общение всегда строилось по большей части на подколах и шутках, но сейчас, когда внутренний конфликт висит в атмосфере разряженным воздухом, уровень остроты набирает обороты — каждая бьёт сильнее в известные слабые места. И кислорода в комнате действительно становится катастрофически мало. Даже Эбби всё-таки сдаётся и открывает маленькое окно, в которое едва ли пробивается уличный свет. — Судя по тому, как я выбираю друзей, да, — хмыкает Рэйвен, наклоняясь за своей красной «Squier Jaguar», даже её гитара выглядит как вызов. Снаружи её слова звучат почти как шутка, но внутри всё горит: колючая обида сидит под кожей, как заноза. Элли снова держит дистанцию. Снова делает вид, что ей всё нипочём. Гордая заносчивая задница. Элли поднимает гитару, и их взгляды на секунду пересекаются. В зелёных глазах что-то мелькает — усталость или раздражение, трудно понять. Но Рэйвен видит в этом холод и от этого только крепче сжимает медиатор. — Ладно, может, начнём уже? — вмешивается Эбби, голосом, в котором больше просьбы, чем инициативы. — А то у нас полтора часа до того, как сюда завалится драмкружок. — Отличная идея, — говорит Элли, настраивая струну. — Меньше болтовни, больше дела. Рэйвен резко усмехается и почти на автомате бросает: — Да уж, с этим у тебя проблем нет. В молчании ты чемпионка. Эту колкость Элли пропускает, но все замечают, как она напрягается и с шумом втягивает воздух, словно ей не хватает жалкой секунды, чтобы взорвать эту комнату вместе с чёртовой Рэйвен Блэквуд, которая играет на её нервах искуснее, чем на своей гитаре. Райли закатывает глаза и отбивает пробный ритм на барабанах, как будто пытается перекричать напряжение. Элли первой вступает в куплет, напряжённый звон гитары отскакивает от стен и контрастирует с её хрипловатым голосом, следом вступает Рэйвен, и Райли отбивает медленный пульсирующий ритм, словно пытается подстроиться под непредсказуемое биение двух горящих сердец — либо сожрут друг друга, либо окутают теплом. Рэйвен берёт разгон на гитаре — яростный рифф, будто сама песня вырывается из неё. Она поёт строки, её голос ломкий, но яркий, наполненный тем самым гневом, который и питает «Apologize»:

«At the end of the day

So easy to say it's not your fault now

It's not your fault now?»

«И в конце концов

Это так просто сказать, что твоей вины в этом нет

Твоей вины в этом нет?»

Словно бы это не песня, а её личный манифест. Элли подхватывает вторую партию, Рэйвен заходит на бридж, но играет чуть жёстче, чем нужно. Линии гитар сталкиваются, как две волны, которые не хотят сливаться в унисон. Она нарочито выделяет бэнды, чуть сильнее, чем прописано в аранжировке. — Ты берёшь перегиб на третьем такте слишком резко, — не выдерживает Элли, едва голос Рэйвен стихает. — Это сбивает атаку. Нужно мягче вести переход, иначе мелодия тонет в твоём риффе. Рэйвен замирает, пальцы на струнах цепенеют. В комнате повисает тишина, нарушаемая только лёгким гудением усилителя. — О, спасибо, мисс «Факультет музыкального искусства», — ядовито бросает она, криво усмехнувшись. — Напомнить тебе, кто вообще написал эту песню? Элли прищуривается, руки всё ещё на грифе. — Я не спорю, ты хорошо пишешь. Но если хочешь, чтобы это звучало как у профи, учти нюансы. Ты зажимаешь — и гармония разваливается. Рэйвен резко встаёт, гитарный кабель со скрипом натягивается. — Извини? Весь первый курс, пока ты была увлечена своей подружкой, я репетировала и надрывала глотку в микрофон. И теперь я должна уступать твоим «нюансам» и академическим лекциям о том, как правильно играть квинты? Элли отвечает спокойно, но в голосе чувствуется сталь: — Извини, но я хотя бы знаю, что такое легато и синкопа, а не просто ору в микрофон до хрипоты. На секунду в зале воцаряется тишина. Усилители фонят, и это жужжание только подчёркивает паузу. Эбби кашляет, будто случайно, но по тому, как она отводит глаза, ясно: ей не по себе. Райли перестаёт крутить палочки и шумно роняет одну на пол, пытаясь хоть как-то разрядить атмосферу. Но никто не смеётся. Всё внимание снова возвращается к двум гитаристкам. Их взгляды скрещиваются, и в этом больше личного, чем музыкального. Каждая нота, каждое слово — будто продолжение старой раны, которая никак не заживает. Эбби наконец осмеливается тихо произнести: — Может, сыграем ещё раз? Вместе? Но в воздухе уже повисло напряжение, от которого стены, кажется, вибрируют сильнее, чем от любой басовой линии. Райли первым делом подбирает палочку с пола, будто это сигнал к перезапуску. Она отстукивает ритм на ободе барабана — четыре сухих удара, заставляющих всех вернуться в рамки песни. Эбби глубоко вдыхает и запускает бас — уверенный, но нарочито ровный рисунок, будто она пытается удержать шаткий баланс в комнате. Рэйвен и Элли смотрят друг на друга ещё пару секунд. Потом Элли с резким вдохом поворачивает ручку громкости на своей черной и лаконичной «Epiphone Les Paul» чуть выше. Рэйвен отвечает тем же — кабель скрипит от движения, как будто сам возмущается предстоящему бою. И снова рифф: резкий, колючий, словно удар по нерву. Элли врывается второй партией, их гитары переплетаются, но не в гармонии, а в поединке. Каждая тянет одеяло на себя. «Apologize!» — голос Рэйвен звучит надрывно, почти крик. Она выжимает слова, как будто бросает их прямо в Элли. Элли вторит в припеве — голос ниже, хрипловатый, цепляющий, но в нём слышна злость. Их вокалы не сливаются, а сталкиваются, как две встречные волны. Райли отбивает ударную партию сильнее обычного, словно подогревая конфликт — её тарелки режут воздух, как стекло. Эбби опускает глаза в пол, но пальцы на басе не дрожат: она держит ритм, единственный якорь среди этой войны. Комната наполняется звуком до предела. Панели на стенах не справляются — от аккордов дрожит воздух, от слов стынет кровь. В каждом «apologize» слышится вызов, и адресован он только одной — той, что стоит напротив. И когда песня обрывается на последнем аккорде, в воздухе остаётся тишина, ещё более громкая, чем вся эта буря. Никто не говорит первым. Лишь Райли медленно кладёт палочки на малый барабан и выдыхает: — Ну… как минимум звучит честно. Эбби криво усмехается, но глаза выдают её тревогу. А Элли и Рэйвен продолжают молча смотреть друг на друга, и в этом взгляде больше, чем в любой песне. — Эбс? — Райли обходит барабанную установку, с опаской глядя на двух солисток. — Пойдём-ка, возьмём тот паршивый кофе из автомата. Сделаем перерыв на 15 минут. — Уверена, что их стоит оставлять тут наедине? — Эбби кивает на гневно уставившуюся на Элли Рэйвен, но бас-гитару всё же медленно снимает с плеча. — Я знаю, какой у Эл удар тяжёлый, Рэйвен его точно не выстоит… Рэйвен в ответ на эту заботу презрительно фыркает: — Да пусть хоть пальцем тронуть посмеет. Райли одними глазами просит Эбби заткнуться и выйти в коридор, закрыв за ними дверь с глухим стуком. В помещении остаётся только треск усилителя и тяжёлая тишина, от которой даже стены этой студии, оклеенные дешёвыми звукоизоляционными панелями, гудят от напряжения. Рэйвен бесит, когда её исправляют. И сама Уильямс её всем своим присутствием сейчас до жути бесит. Была бы Блэквуд не так пропитана своей едкой гордостью, высказала бы ей сейчас всё — и за Дину, и за молчание длиной в год, и за то, что посмела прийти к ней как ни в чём не бывало, когда её принцессы не стало рядом, и за то, что вместо разговора с ней она в свободное время пошла колотить грушу. — У тебя гитара фонит, — холодно бросает Элли, упираясь спиной в небольшой стол, когда-то служивший ученической партой. Её же собственная гитара на ней сейчас болтается как лишний массивный аксессуар, который она случайно забыла снять. — Что, академические ушки не выдерживают лёгкого шума? — хмыкает в ответ Рэйвен, резко дёргая за кабель, который бездушным проводом падает к мысу её конверсов, обозначая резко наступившую тишину. Она снимает гитару, оставляя ту лежать на усилителе, и прижимается спиной к стене. Руки скрещены на груди, голубые глаза смотрят с вызовом: ну, давай, ответь мне что-нибудь, посмотрим, кто сильнее в поединке языками. — Для тебя это всё шутка какая-то? — Элли щурится почти скептически, будто пытается за маской цинизма рассмотреть ту Рэйвен, которую когда-то наизусть знала. — Всего-то парочка грязных риффов, — закатывает Рэйвен глаза. — Тебе не помешало бы немного выдохнуть. Того и гляди нотной тетрадкой по голове ударишь. У нас рок-группа, а не симфонический оркестр, позволь напомнить. — И это повод делать всё на отъебись? — строго спрашивает Элли, осторожно отставляя гитару на стойку. — Почему ты всегда делаешь вид, что всё круто? Как будто тебя ничто не трогает. Как будто ты неприкасаемая. Элли шипит и делает шаг навстречу. Плечи напряжены, глаза прожигают. Любому стало бы не по себе, но Рэйвен, кажется, лишь забавляет то, как в Уильямс эмоции закипают. Она наклоняет голову и с насмешкой, с ядовитой издёвкой произносит: — Может, потому что я такая. Эта ухмылка. Эта проклятая ухмылка. Кровь в жилах Элли начинает бурлить за считанные секунды. Ладони сами непроизвольно сжимаются в кулак, челюсти стиснуты с такой силой, что скулы под веснушчатой кожей ходят ходуном. И даже так Рэйвен мало. — Ты же не думала, что придёшь сюда спустя год, махнёшь перед моим носом своими знаниями, и я перекрою весь свой стиль? Не ты это создавала, и не тебе диктовать условия. Воробушек. Элли на мгновение цепенеет, услышав своё старое прозвище, данное ей Рэйвен в первый же день знакомства. Когда-то самое ценное и тёплое обращение сейчас оставляет глубокую полосу на груди, будто бы разделение на до и после. Они обе прекрасно понимают, что речь не в музыке вовсе. Плевать Элли хотела с высокой телебашни на эти чёртовы квинты и на то, как горделиво Рэйвен игнорирует любые техники игры, словно даже в этом она создаёт собственные правила. Точно также как и Рэйвен в любой другой ситуации были бы абсолютно равнодушны те самые «академические замечания» от Уильямс. Это всего лишь попытка ударить, задеть, выместить свою обиду, накалить эмоции до состояния, когда из них можно ковать что угодно, как из растопленного металла. Именно поэтому, когда Элли весьма самонадеянно говорит: — Это была НАША общая мечта. А Рэйвен иронично отвечает: — О, наша? Прости, дорогуша, но ты проебала своё право делить со мной эту мечту, когда кинула меня на целый год ради своей принцессы. У Элли срывает клапан. Потому что это первый раз, когда кто-то из них произносит это вот так, прямолинейно, фактически говоря: мы уже давно друг другу чужие. — Ах, вот как? — для Элли весь мир сужается до тёмной пульсирующей точки, в которой только и видны циничные голубые глаза и всё та же фирменная насмешливая улыбка. — Отлично! Значит, уже нечего терять. — Долго же до тебя это доходило, — фыркает Рэйвен. — Теперь, как обычно уйдёшь, хлопнув дверью? — Не в этот раз, — качает Элли головой в ответ. Репетиционная комната довольно крохотная, и Элли без труда сокращает дистанцию с Рэйвен до минимума, левая рука упирается в стену около её головы, правая — обхватывает подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть ей в глаза. И впервые за столь долгое время Элли видит во взгляде напротив растерянность. Эмоции Рэйвен сейчас живее, чем когда-либо, маска ироничности и цинизма трещит и сыпется крошкой прямо на её майку, обтягивающую стройное тело. И этот вид, этот взгляд, эти приоткрытые губы, которые наконец-то не могут вымолвить очередное едкое слово — всё это заставляет Элли ликовать. — Как же тяжело тебя иногда заткнуть, — бормочет Элли тихим, дрожащим от гнева и желания голосом. — И я больше не буду притворяться, что не хочу это сделать. А затем она склоняется ниже и целует её — крепко, требовательно, яростно. Без колебаний, без просьб. Накопленный голод, запертый внутри на годы, наконец вырывается наружу вместе с высказанными словами. Её рука скользит от подбородка Рейвен к её шее, не сжимая, а удерживая её там, где Элли этого хочет, потому что сейчас она наконец-то совладала с этим маленьким хаосом напротив. Рэйвен ахает, зажатая между удивлением и трепетом капитуляции. Но спустя пару секунд её руки всё же ложатся на плечи Элли. Не отталкивают. А притягивают ближе.