Black Moths / Чёрные Мотыльки

Летний вечер в Портленде пахнет жареным мясом и древесным дымом — Джоэл жарит что-то на старом гриле во дворе. Дым поднимается ввысь, а затем лёгким порывом ветра дует прямо на него, и он, морщась, отгоняет его в сторону, держа в одной руке сигарету. Элли сидит на ступеньках крыльца, колени подтянуты к груди. Она жмурится от оранжевого заката и делает вид, что слушает. — Элли, — голос Джоэла тянет за собой раздражение, которое она так хорошо знает. — Я серьёзно. Музыка — это хобби. Я не хочу, чтоб ты проснулась лет через десять и поняла, что жизнь мимо прошла. — Не начинай опять, — Элли пытается легко отмахнуться, хотя заранее знает, что это не поможет. — Ты так говоришь, будто у меня вообще нет шансов на сцену. Может заранее купить картонку и просить подани у прохожих? Так тебе спокойнее будет? Он хмурится. Смешным ему это явно не кажется. — Я хочу, чтобы у тебя было будущее. Нормальное. С работой. С домом. Не вечные эти твои подвалы и шум. Элли скрещивает руки на груди, чувствует, как внутри накапливается протест. — Знаешь что? Может, мне нравится шум. Может, я хочу прожить жизнь именно так, а не как ты. «Работая обычным подрядчиком на мелкую контору», — хочется добавить ей, но вовремя кусает себя за язык, зная, что дальше колкости станут только острее, а обижать Джоэла она не любит. Как минимум, не так. У всего ведь есть предел. Он замолкает, уставившись на угли. Элли думает, что он сдался, но потом он говорит тихо, будто бросает нож, как бы добивая, ставя точку. — Ты ещё ребёнок. Сама не понимаешь, чего хочешь. Сердце у неё падает куда-то вниз. Она прикусывает губу. — Серьёзно? — голос предательски дрожит от переполняющих эмоций. — А меньше месяца назад ты поднимал за меня тост, восхищаясь тем, какая я стала взрослая. Он оборачивается. Лицо уставшее, как у человека, который слишком много боится. Но для Элли это не важно. Она уже чувствует, как злоба берёт верх над здравым смыслом. — Тебе всего 19. Да, ты взрослая, но еще не самостоятельная. И сейчас — самое время выбрать верное направление для жизни. — Стоило поднять эту тему до того, как я подала заявление в Evergreen, — шипит Элли. Джоэл поджимает губы, будто сдерживает те самые колкие слова, которые дадут Элли звонкую пощечину. Надолго его выдержки не хватает, и в конце концов он всё же произносит: — Будто ты бы рассмотрела другой колледж, зная, что Рэйвен стремится именно туда, — колко бросает он, и в его глазах явное осуждение, не произнесённое вслух, но повисшее в воздухе: «Ты всё жизнь поставила на кон для той, с кем тебя больше ничего не связывает». И вот это острее любого ножа. — Ты ничего обо мне не знаешь, — низким голосом бросает она и уходит в дом, хлопнув дверью так, что рама дрожит. На эмоциях хватает телефон и скорее по инерции, чем осознанно открывает контакт под именем «Блэки». Пальцы замирают над экраном и так ничего и не пишут. Она даже не может пожаловаться ей на то, как невыносимо проводить лето в одном доме со своим стариком, что он совсем её не понимает, даже не пытается, что выносить его стало в сотни раз сложнее, когда Рэйвен не может разрядить между ними обстановку дурацкой шуткой. И не может написать «Я скучаю по тебе», которое так сильно рвётся изнутри. Поэтому отшвыривает чёрный прямоугольник обратно на кровать. Она злится на Джоэла. На то, что он в чём-то прав; что способен мыслить трезво, хоть и не знает всей сути — ни её, ни того, что происходит между ними с Рэйвен; на то, что хочет диктовать, как ей жить, будто этот контроль ему важнее её искреннего счастья. Он ведь сам научил её играть на гитаре, сам привил эту любовь к музыке своими старыми пластинками, которые каждый вечер шуршали в проигрывателе в их небольшом доме. И именно так, слушая с ним Whitesnake, она впервые начала задумываться о том, что хочет также — концерты, туры, записи альбомов и имя, вошедшее в историю, как создателя того, что любят другие люди. А потом она встретила Рэйвен. И эти мысли, блуждающие на задворках сознания, вышли в абсолют, стали мечтой, стремлением, целью для них обеих. Им тогда было по 16. Элли за шкирку приволокли в кабинет директора за очередную драку с мальчишками. Ничего серьезного, но фингал под глазом у неё долго ещё болел. И там, в этом пыльном душном кабинете сидела девочка с рыжеватыми волосами, и весь её вид буквально манифестировал: это не я неправильная, это вы ничего не понимаете. Элли бы с ней ни за что первой не заговорила. Не в её правилах. А ей и не приходится, Рэйвен сама вдруг нарушает тишину и говорит совершенно спокойным ровным голосом, глядя на Элли: — Ты на воробья похожа. Ей на автомате тогда хотелось огрызнуться, воспринять это как оскорбление, оскалиться. Что это вообще значит? Но Рэйвен и в этом её опережает и с мягкой улыбкой произносит: — Бойкая такая и головой постоянно вертишь. И после этот никнейм стал за Элли ходить по следам. Воробушек. Только Рэйвен её так называла. И это быстро стало самым родным и тёплым обращением. И с того дня они становятся как неделимое целое — всегда вместе, и в веселье, и в передрягах, всегда в голос хохочут, привлекая внимание и как чокнутые подпевают песням, которые только они и слышат. Один наушник в ухе Элли, второй — у Рэйвен. И это как пуповина, соединяющая две души. Их со временем начали называть Близнецами. Потому что они и правда были похожи — закрой глаза и не поймёшь, кто из них кто. Обе колкие, дерзкие, фанатеющие от музыки. Они даже одеваться стали одинаково, причем неосознанно. А в 17 лет и вовсе увековечили эту связь. Прямо под кожей. — Джоэл реально разрешил тебе набить татуху? — голубые глаза Рэйвен в неверии округляются, огромная чипсина падает из её пальцев обратно в пакет, когда она тянется к рисунку в руках Элли. — Чума! — восклицает она, оглядывая линии папоротника. — Боюсь представить, чего тебе стоило его уломать. — Даже не спрашивай, — бормочет Элли, залпом допивая свою банку с колой. — Я уже записалась на сеанс. Через неделю. Элли вытягивает вперёд правую руку, фантазируя, как рисунок с бумаги переносится на её кожу. — И ты буквально будешь как рок-звезда! — Рэйвен щёлкает её по носу и подскакивает на ноги. — Тебе придётся чаще носить безрукавки, чтобы все-е-е видели, — она разводит руками, будто представление небольшое показывает, и заливисто смеётся, а потом с хитрой ухмылкой наклоняется к Элли и смотрит фирменно — с вызовом. — Хочешь, с тобой пойду на сеанс? А то вдруг ты игл боишься? — Ага, сказала та, которую стошнило, когда она наехала на труп опоссума колесом велика, — хмыкает Элли в ответ, шутливо отталкивая от себя Рэйвен. — У него мозги наружу были! Я испугалась, что грех на душу взяла. Рэйвен снова падает на мягкие диванные подушки и ещё раз берёт кривоватый рисунок, сделанный рукой Элли. Проводит с улыбкой по линиям, прикладывает его к руке Уильямс, как бы примеряя, а после и к своей. — Хочешь, я набью такую же? Лицо у Элли моментально вытягивается от удивления. — Чего? — Татушки парные говорю хочешь, балда? — кричит Рэйвен ей прямо на ухо, оглушая своим звонким голосом. — Вот эту? — тычет Элли пальцем в эскиз. — Она же большая. — А я, чё, маленькая что ли? — Блэквуд закатывает в ответ на это глаза, но тут же придвигается ближе к Элли, чуть ли не на колени ей залезает и в самое ухо шепчет. — Ты представь, огромный стадион, прожекторы, шоу покруче, чем у Rammstein, и мы с тобой с гитарами на сцене — обе в косухах, в драных джинсах и с одинаковыми татушками. Это же готовый бренд! Элли и правда на пару мгновений прикрывает глаза, представляя это. И ощущается эта фантазия так реально, так правильно. Словно они уже популярны, словно прямо с салона тату, взявшись за руки, выйдут на сцену, и весь мир запомнит их такими — молодыми и свободными, такими похожими и одновременно такими разными. И Рэйвен слов на ветер не бросает. Буквально через месяц после Элли она показывает и свою свеженькую татуировку, точно такую же, на том же месте. — Теперь мы с тобой повязаны навечно, — смеётся Рэйвен. — Ты же сказала, что набила её ради бренда нашей будущей группы, — неловко отмахивается Элли, но щеки предательски розовеют от этих слов. — Дура ты, Элли, — качает Рэйвен головой. — Это, — машет она рукой в воздухе, — гарант того, что я навсегда рядом с тобой. Хоть ты и бесишь иногда. И Рэйвен не соврала. А вот Элли предала эту клятву уже на первом курсе колледжа. Элли не помнит, когда она влюбилась в Рэйвен, в какой момент сердце стало биться так быстро от её шуточных прикосновений. Наверное, потому что это происходило постепенно, и сперва эти чувства легко было перепутать с дружеской привязанностью — слишком много общего, слишком много «их» во всём, в каждой детали, в каждом контакте, будь то шутка или поддержка на уровне сакральной связи. В старшей школе Элли поняла, что её отношение меняется стремительнее, чем взлетает ракета, которой дают обратный отсчёт. На 10 — ей вдруг почему-то стало до жути нравиться всё то, что раньше вызывало шутливое раздражение: то, как её длинные волосы раздувались ветром и лезли в глаза Элли, сидящей рядом; то, как она по-хозяйски забиралась с ногами на её кровать, чтобы поиграть на гитаре — грязно, по-дворовому, так, что Уильямс порой кривилась и умоляла отложить инструмент. На 1 — Элли казалось, что она опрокинет чашу с пуншем на выпускном вечере, лишь бы только Рэйвен прекратила с таким откровенным флиртом смотреть на девчонку из другого класса. Всё казалось одновременно таким очевидным и глупым. Как они могут быть вместе? Они же как сёстры, они же такие одинаковые и одновременно такие разные. Как они могут быть порознь? Они же с самого начала как логическое продолжение друг друга, как две детали паззла, которые становятся крепким монолитом, соединяясь. А вот первую встречу с Диной она помнит так отчётливо, будто это было вчера. Её смех — тёплый, обволакивающий. Её глаза — мягкие, искренние, такие, которых Элли давно не видела. С Диной было легко. Легче, чем с кем-либо. Она умела слушать, умела вовремя вставить шутку, умела обнять так, что на пару минут можно было поверить: мир безопасен. И именно тогда Элли впервые подумала: «Может, вот оно. Может, это и есть способ забыть и выбросить глупости из головы». Она начинала с того, что искала утешение. А нашла в Дине что-то большее. Она действительно влюбилась — настоящей, тёплой, благодарной любовью. Только внутри всё равно зияла дыра. Она не планировала отдаляться от Рэйвен. Уж тем более не планировала полностью разрывать их связь. Она всего лишь хотела заглушить в своей голове эти безумные мысли о губах лучшей подруги, фантазии о том, как приятно держать её за руку и как хочется, чтобы для неё эти прикосновения тоже перестали быть шуточными и не значимыми. Но Элли сильно увлеклась. Она с головой ушла в отношения с Диной, всё чаще отменяя встречи с Рэйвен, будто бы оборонялась от неё. И в итоге — те, кого называли Близнецами, даже здороваться друг с другом перестали. И даже это не меняло её отношения к Рэйвен, будто бы каждая клеточка её тела уже по умолчанию этим пропитана, и никакими другими чувствами это уже не перекрыть. Дина замечала её взгляды. Замечала, что стоит Рэйвен появиться в поле зрения, Элли будто бы теряет равновесие. Как её глаза ищут голубые, дерзкие, всегда играющие огнём. Как напряжённо сжимаются пальцы, когда Рэйвен обнимает кого-то другого, смеясь так звонко, будто и не существует никакой боли. — Ты иногда смотришь на неё так… будто она может умереть, если ты отвернёшься, — однажды сказала Дина, и в её голосе не было злости. Только грусть. Элли тогда резко отмахнулась, фыркнула, пробормотала что-то о дружбе, о привычке. Но внутри всё колотилось, потому что Дина попала в самую суть. Элли была одержима Рэйвен. Её защитой. Её хаосом. Её смехом. А потом начались вечеринки. Элли наблюдала, как Рэйвен, её Рэйвен, становится другим человеком. Сигарета в пальцах, чужие руки на талии, быстрые поцелуи в темноте, которые будто ничего не значили. И каждый раз в груди у Элли всё переворачивалось. Она злилась. По-настоящему злилась. На Рэйвен — за то, что та позволяла себе быть такой. На себя — за то, что ей не всё равно. «Какого чёрта ты делаешь?» — хотелось крикнуть ей прямо в лицо. «Почему ты тратишь себя на такие глупости?!» Но вместо этого Элли отворачивалась. Искала взгляд Дины. Цеплялась за её улыбку. За её тепло. За её руки. Снова и снова убеждала себя: вот здесь моя жизнь. Вот здесь моя любовь. Она любила Дину. Да. Но Рэйвен была как яд, который однажды попал в кровь и уже никогда не выйдет. И чем сильнее Элли пыталась бороться, тем очевиднее становилось: избавиться от этого невозможно. И это стало очевидно совершенно случайно, глупо, как в каком-то дурацком сериале, где заядлых врагов сталкивают лбами вновь и вновь, пока они не закроют глаза на свои обиды. В Evergreen мероприятия проходят так часто, что их не сосчитать — спортивные игры, соревнования, выставки, концерты. Когда дошла очередь до последнего, разумеется, весь музыкальный факультет выперли на сцену репетировать программу для выступления. Актовый зал гудит голосами и гитарными переборами. Элли сидит на краю сцены, ссутулившись над гитарой. Пальцы перебирают струны, но звук выходит рваный, нестройный. Она делает вид, что сосредоточена на настройке, хотя на самом деле её мысли витают где-то далеко. И тут дверь скрипит, и в зал входит Рэйвен. Элли сразу чувствует, как будто всё внутри сжимается. Она замирает, пальцы случайно задевают струну — резкий фальшивый звук пронзает воздух. Блядь. Она опускает глаза, делая вид, что сосредоточена на колках, но уши ловят каждый звук — шаги, смех, голос. Рэйвен идёт через зал уверенной походкой, будто здесь всё принадлежит ей. С кем-то болтает, смеётся, будто её вообще ничего не тревожит. А Элли даже не может понять, как им теперь здороваться, если взгляды пересекутся. Но Рэйвен, окружённая вниманием и шумом, лишь разок искоса смотрит на неё и посылает свою фирменную самоуверенную ухмылку, а потом легко встаёт к микрофону и подхватывает строчку песни. Элли чувствует, как застревает дыхание в груди. Ничего особенного, она просто поёт — но именно это «просто» сводит с ума. Когда репетиция заканчивается, Элли остаётся сидеть на краю сцены. Плечи опущены, пальцы машинально перебирают аккорды. Она почти благодарна тишине. Но ненадолго. — Я подумала, ты проголодалась, — слышит она мягкий голос и вздрагивает. Дина. Она появляется сзади, в руках у неё пакетик. Садится рядом, улыбка тёплая, заботливая. — Я сделала тебе сэндвичи. С арахисовой пастой. Ты же любишь сладкие, да? Элли застывает. Взгляд падает на её руки, протягивающие угощение, и ей хочется провалиться сквозь пол. Она никогда не любила эту чёртову пасту. Но отказаться? Это значило бы оттолкнуть её заботу, тепло, которое так трудно найти. Ранить Дину. Она тянется и принимает пакетик. Слишком неловко, слишком неестественно. — Спасибо… — голос звучит натянуто. — Это очень мило. Дина улыбается шире и чуть ближе пододвигается, их плечи почти касаются. Это кажется правильным и надёжным, до того момента, пока Дина не восклицает: — Ого! Вы и впрямь как близнецы! Даже одеты почти одинаково. Элли резко поднимает взгляд, и кровь отливает от лица. Рэйвен медленно выходит из-за кулис — белая майка, светлая рубашка в клетку, серые джинсы, конверсы, на плечо небрежно накинут рюкзак, волосы, что были распущены в начале репетиции, сейчас завязаны в лохматый пучок. И тут же рефлекторно Элли окидывает взглядом себя — те же конверсы, простая футболка и тоже рубашка в клетку. Им не впервой одеваться одинаково, не сговариваясь, но сейчас это ощущается почему-то особенно неловко. — Особенно татуировки, — улыбается Дина, мягко касаясь правой руки Элли, пока её взгляд скользит по точно такому же рисунку на предплечье Рэйвен. Элли хочется исчезнуть. В горле пересыхает. Дина не со зла, она же и понятия не имеет, что сейчас все эти сходства между ними будто только больше напоминают о том, насколько они стали далеки. Рэйвен приподнимает уголок губ и лениво отвечает: — Близнецы, говоришь? Забавно. Знаешь… оказалось разделить их не так уж сложно. Голос звучит мягко, почти шутливо. Но под ним сквозит яд. Элли чувствует, как колет в груди — эти слова были сказаны только для неё. Она опускает взгляд в пол, сжимает гитару так сильно, что белеют костяшки пальцев. Рэйвен уже почти уходит, но останавливается, словно вспомнив что-то. Поворачивается к ним через плечо и с хитрой улыбкой бросает: — Ах, да. Дина, маленький совет. У Элли аллергия на арахисовую пасту. Лицо так раздувает… мм, ну прям как шарик, — она надувает щёки, корча смешную гримасу. — Не самое приятное зрелище. Не советую проверять. Её смех звучит легко, но Элли чувствует, как эти слова режут воздух, оставляя её беззащитной. Рэйвен разворачивается и уходит, даже не обернувшись, оставив её наедине с Диной, которая смотрит на проклятый сэндвич как на оружие массового поражения. — Почему ты не сказала? — тихо спрашивает она, виновато потупив взгляд. Элли ощущает вину, как камень на груди. Она наклоняется ближе, шепчет почти не своим голосом, хрипло, но честно: — Не хотела обижать. "Почему ты всегда так? Почему тебе мало просто… уйти? Зачем цеплять?" Она злится на Рэйвен. На её колкости, на то, что умеет одним взглядом вытаскивать наружу всё то, что Элли годами в самую глубь прячет. Злится на себя. На то, что снова ловит каждое её движение, слушает её смех, будто это песня, написанная только для неё. Злится на Дину. Точнее, не на неё — на ту вину, что накрывает каждый раз, когда Дина оказывается рядом. На то, что она такая добрая, искренняя, что Элли хочется провалиться под землю, ведь сердце всё равно смотрит в другую сторону. И в этом злость превращается в страх. Страх признаться себе: никакой другой выбор никогда не был возможен. Сколько бы она ни старалась, Рэйвен — это и есть её огонь, её катастрофа. И апогей происходит буквально через несколько дней после этой неловкой встречи. Вечеринка по случаю окончания учебного года в доме какого-то старшекурсника. Музыка гремит так, что вибрируют полы. Огни мигают, толпа смеётся, кто-то громко кричит чьи-то имена. Элли растворяется в этой суматохе, прижимая к себе Дину. Сегодня она выглядит так, что у Элли перехватывает дыхание: волосы уложены, глаза сияют, платье подчёркивает её фигуру. Она улыбается широко, искренне, и Элли ловит себя на том, что её сердце сжимается от нежности. В тот момент, когда Дина кладёт руки Элли на плечи, а та обнимает её за талию, музыка переключается на медленную. И они начинают танцевать. Элли держит её близко, крепко. Лоб ко лбу, дыхание смешивается, и на секунду кажется, что весь мир сузился до этого тепла. Элли даже шепчет себе: она замечательная, она та, кто всегда рядом. Может, всё ещё получится? Но всё рушится, как только Элли ловит краем глаза голубые глаза, знакомую линию скул, сигарету в пальцах. Рэйвен смеётся слишком громко, танцует слишком дерзко, позволяет чужим рукам задерживаться там, где Элли никогда бы не позволила. Хватит. Перестань. Но не может. Сколько бы не пыталась. Она снова и снова ловит себя на этом. Каждое прикосновение Дины греет, но взгляд всё равно возвращается туда. К ней. И в груди рождается удушающая вина: ты танцуешь с одной, но хочешь быть рядом с другой. Так нечестно. Так неправильно. К концу вечера Элли уже знает: всё. Она не имеет права держать Дину в этих отношениях. Та заслуживает куда большего, чем тень от чужой любви. Они идут вместе по пустынной улице. Музыка осталась позади, но в голове Элли всё ещё играет гулкий бас — или это её сердце бьётся так громко. Она теребит край рукава, сглатывает слова, которые никак не складываются в фразы. — Дина… я… нам надо поговорить… — голос ломается, язык будто чужой. — Я не знаю, как… Дина идёт чуть впереди, и вдруг резко останавливается. Разворачивается к Элли, смотрит прямо в глаза, терпеливо ждёт, когда же та вымолвит хоть одно членораздельное слово. Элли берёт её за руку, опускает глаза и шумно втягивает воздух носом. — Я надеюсь, ты сможешь меня понять, я… И тогда Дина сама спрашивает спокойно, но с тенью боли: — Ты сейчас расстаёшься со мной? Элли не может выдавить ни слова. Только кивок. Только молчание, от которого горло сжимается так, будто внутри застрял камень. Дина отворачивается первой. Она не кричит, не обвиняет. Только тихо говорит: — Наверное, это было неизбежно, да? — Прости меня… — тихо шепчет Элли. И после, когда она остаётся одна, единственное место, куда её ведут ноги — она. Рэйвен накричит, наверное, а может усмехнётся и скажет снова что-то колкое, что-то вроде «Ты без меня и года не протянула». И будет права. Но Рэйвен даже так, даже спустя время, даже будучи отстранённой и чужой, снова заставляет почувствовать себя как дома. Всё, что срывается с губ Элли, это: «Я рассталась с Диной». А дальше слёзы. Слёзы из-за злости на то, что причинила боль хорошему человеку, за то, что потеряла лучшую подругу, за то, что недостаточно смелая, чтобы признаться ей в своих чувствах, которые душат и обжигают изнутри. Рэйвен Блэквуд и правда яд, пульсирующий по её венам. Но сейчас, в этот момент, она не бьёт своими словами-плетями, она не закрывает дверь перед носом, не закатывает глаза, покрываясь оборонительным холодом. Рэйвен почти затаскивает Элли в свою комнату, они садятся прямо на пол плечом к плечу, и её руки прижимают Элли к груди с тем же теплом и любовью, которые всегда были в них по отношению друг к другу, хоть и прикрытые дерзкими фразочками. — Все через это пройдём, да? — шепчет Рэйвен, вытирая слёзы с лица Элли. — Ты посмотри на себя, Воробушек. Ты же у меня самая красивая. Ну… разве что мне чуток уступаешь. Их плечи синхронно подрагивают от дурацкой шутки. И в этот момент всё кажется таким правильным. Как прежде. Поэтому Элли хватает её правую руку, прикладывая её к своей, так, что узоры их татуировок становятся продолжением друг друга. Неделимое целое. — Ты ещё хочешь этого? А теперь между ними ненависть, прикрытая уже не шутками, а музыкальными терминами, будто бы они соревнуются между собой неизвестно за что. — Ты же не думала, что придёшь сюда спустя год, махнёшь перед моим носом своими знаниями, и я перекрою весь свой стиль? Не ты это создавала, и не тебе диктовать условия. Воробушек. Воробушек. Слово бьёт сильнее, чем любая пощёчина. Сказано так едко и по-издевательски. Слово, которое когда-то согревало, теперь царапает изнутри, оставляя длинную красную полосу на груди. Как будто вся их история делится на «до» и «после». И это «после» обжигает её ледяным огнём. Элли сжимает челюсти так, что скулы ноют. Чёртова Рэйвен. Чёртова, несносная, бесконечно вызывающая Рэйвен. Как можно было влюбиться именно в неё? В эту девчонку, которая только и делает, что доводит её до белого каления. И, твою ж мать, почему даже сейчас, глядя на её колкие голубые глаза, Элли всё ещё хочет её так, что тело буквально горит? — Это была НАША общая мечта, — выплёвывает Элли, почти срывая голос. — О, наша? — Рэйвен иронично выгибает бровь. — Прости, дорогуша, но ты проебала своё право делить со мной эту мечту, когда кинула меня на целый год ради своей принцессы. Эти слова становятся последней каплей. Что-то внутри Элли срывается, ломается, как перегоревший предохранитель. Единственной причиной, по которой она молчала все эти годы, был страх разрушить эту дружбу. А раз рушить уже нечего… — Ах, вот как? — губы сами растягиваются в хищной усмешке. Мир сужается до одной пульсирующей точки: эти глаза, эта улыбка. — Отлично. Значит, уже нечего терять. Она резко сокращает дистанцию. Крохотная репетиционная словно сжимается вместе с ней, стены давят, воздух густеет. Левая рука ударяется о стену рядом с лицом Рэйвен, правая грубо перехватывает её подбородок, заставляя поднять глаза. И вот он — момент. Впервые за долгое время Элли видит в Рэйвен не сталь и насмешку, а трещину. Её маска разлетается, и за ней — живое, горячее, настоящее. Губы приоткрыты, взгляд растерянный, дыхание прерывистое. Элли ликует. Это чувство — сладкое, как победа, и обжигающее, как огонь. — Как же тяжело тебя иногда заткнуть. Элли наклоняется и врезается в её губы поцелуем — жёстким, требовательным, яростным. И в этой секунде ненависть и любовь, злость и страсть сливаются воедино, взрывая всё вокруг. Элли чувствует: назад пути больше нет. Она отрывается резко, будто бы только что очнулась и вдохнула после долгого погружения под воду. Горячее дыхание рвётся из груди, лоб касается лба Рэйвен, и на миг кажется, что весь мир схлопнулся до этого маленького, душного пространства между ними. Её губы всё ещё горят, будто обожжённые. Она чувствует привкус металла на языке, но не понимает, откуда он — кровь или просто бешенство, которое струится по венам. «Что я наделала?» — мысль пронзает её внезапно, остро. Руки дрожат. Она ведь только что пересекла черту. Вырвала то, что прятала годами. Выбросила наружу всё, чего боялась, всё, что отрицала. А Рэйвен… Элли поднимает взгляд и видит перед собой лицо, на котором нет ни злости, ни маски. Только расширенные зрачки, разгорячённые щеки и эта чёртова полуулыбка, дрожащая на губах. — Ты… — Элли пытается что-то сказать, но слова вязнут, язык не слушается. — Что я? — тихо перешёптывает Рэйвен, голос чуть хриплый. — Наконец-то догадалась? Эти слова режут хуже ножа. В них и вызов, и укол, и какая-то странная мягкость. Элли чувствует, как её снова захлёстывает злость. «Господи, ну почему даже сейчас? Почему я умудрилась влюбиться в тебя, в самую невозможную, в самую раздражающую девчонку на свете?!» Элли резко отстраняется, но её ладони лишь крепче вцепляются в плечи Рэйвен, прибивая к стене. Уильямс сама себе кажется загнанным зверем, которому некуда деться. — Не смей… — выдыхает она, голос ломается. — Не смей превращать это в шутку. И впервые за всё это время она видит, как Рэйвен действительно замолкает. Нет насмешки, нет подкола. Только дыхание, тяжёлое, сбивчивое, и глаза, полные такого же хаоса, как и её собственные. Элли вдруг понимает: она не одна в этой бездне. И момент этой близости, этого напряжения между ними, битым хрусталём падает под ноги, когда дверь в репетиционную резко открывается, и Элли по инерции отскакивает назад, чуть не впечатавшись спиной в усилитель. Эбби смотрит вопросительно то на одну, то на другую. И, на удивление, даже Рэйвен выглядит растерянной. — Не помирились? Нам позже зайти? Жёсткое «да» срывается с губ Элли быстрее, чем она успевает услышать вопрос. Она тут же кусает себя за язык и неловко отводит взгляд. — Ну, девчонки, это несерьёзно! — это уже Райли ступает на территорию, держа в руках два бумажных стаканчика кофе. — Хватит разводить детский сад! Мы группа или как? А ну, идите сюда. Райли хватает за руку Рэйвен, предварительно всучив стаканы Эбби, и во вторую — ладонь Элли. Она притягивает их друг к другу, заставляя скрестить мизинцы. — Я вас заклинаю, блядь, — шипит Райли, глядя то на одну, то на вторую, — ещё раз начнёте в моём присутствии сраться, я вам та-ак темп подниму, что ваши пальчики свяжутся в узелок на риффах. Это ясно? Рэйвен смотрит на Элли пару секунд, выдержанно, без эмоций, а потом отворачивается и прыскает от смеха. Но, что не ускользает от внимания покрасневшей Уильямс, так это то, как она мягко сжимает её ладонь, прежде чем отпустить полностью. Репетиция заканчивается и последние аккорды растворяются в стенах зала, как эхо после выстрела. Элли весь остаток времени отыгрывает молча, словно на автомате: пальцы бегают по грифу, а внутри всё застыло. Она не поднимает глаза, будто боится встретиться с Рэйвен взглядом. Каждый удар по струнам звучит как признание вины, каждое дыхание отзывается тяжестью в груди. Когда наконец наступает пауза, в зале на миг становится слишком тихо. Райли что-то весело комментирует, Эбби хмыкает, но Элли почти не слышит слов. Она бросает гитарный кабель на пол и наклоняется, чтобы смотать его, и только тогда улавливает мягкий, почти неразборчивый шёпот: — Можем поговорить? Она не сразу поднимает голову. Дёргается, будто застигнута врасплох, но всё же коротко кивает. Ни одного лишнего звука. Рэйвен смотрит на неё пристально, но в этот раз без обычной насмешки. Лишь коротко машет рукой остальным и, не дожидаясь вопросов, первой выходит из зала. Элли бросает последний взгляд на Райли и Эбби — те уже спорят о чем-то своём и не обращают внимания — и торопливо следует за ней. Коридор кажется бесконечно длинным, слишком пустым. Их шаги гулко отдаются под потолком, но никто не говорит ни слова. Элли чувствует, как внутри нарастает напряжение: каждое мгновение молчания давит, как камень на грудь. Она прячет руки в карманы тонкой ветровки, чтобы скрыть дрожь. Наконец они выходят на улицу. Небо затянуто, фонари жёлтыми пятнами режут темноту. Осенний ветер хлещет по щекам, пахнет мокрой листвой и дымом издалека. Рэйвен достаёт из кармана мятую пачку сигарет, но в этот раз движение не такое уверенное, как обычно. Элли, не отрывая глаз, замечает — пальцы у неё дрожат. Сигарета чуть не выскальзывает, и только быстрый вдох спасает её от падения. Она прикуривает, затягивается глубоко, но голос всё равно выдаёт напряжение: — Ты… всегда была довольно вспыльчивой. Но сейчас… — пауза, дым вырывается в темноту. — Сейчас это было что-то другое. Элли опускает взгляд, не в силах выдержать. Ветер треплет её волосы, она кусает губу, пытаясь подобрать слова. — Я… — голос срывается, приходится сглотнуть, прежде чем продолжить. — Я не должна была. Это было… неправильно. Рэйвен выпускает дым, медленно поворачивает голову. В её глазах нет насмешки, нет колкости — только усталость и странная мягкость. — А если это было единственное правильное? — тихо. Сердце Элли болезненно дёргается. Она сжимает кулаки в карманах, и в груди всё сжимается от того, как просто сказаны эти слова и как сильно они ломают её изнутри. Она едва слышно отвечает: — Я не знаю. Между ними снова повисает тишина. Но теперь она уже не давящая, а хрупкая, зыбкая — как тонкий лёд, на который ступаешь впервые, не понимая, выдержит он или расколется в ту же секунду. Рэйвен делает ещё одну затяжку, но держит сигарету неловко — пепел сыплется на асфальт. Элли наблюдает за этим и никак не может решить, что сильнее: вина или то невыносимое желание протянуть руку и остановить дрожь. — Ты сама себя слышишь? — тихо говорит Рэйвен, не глядя на неё. — «Неправильно», «не должна была»… Будто это что-то противоестественное. Эти слова отзываются ударом в солнечное сплетение. Элли резко втягивает воздух, но не спорит сразу. Она привыкла парировать её колкости, а сейчас не может. — Я… боюсь, — признаётся она почти шёпотом. — Чёрт, я всегда боялась. Рэйвен отводит взгляд к фонарю, глаза блестят в тусклом свете. — Бояться — это нормально. Я тоже боюсь. Знаешь, чего? — её голос вдруг хрипнет, и сигарета чуть заметно дрожит в пальцах. — Что однажды ты окончательно отвернёшься. Что я останусь без тебя. И на этот раз — навсегда. Элли застывает. Сердце гулко бьётся в груди, будто хочет вырваться наружу. — Ты… никогда так не говорила. — А ты никогда меня не целовала, — криво усмехается Рэйвен, но на этот раз усмешка совсем не злая. В ней столько хрупкости, что Элли хочется закричать. Они стоят напротив друг друга, и холодный ветер срывает слова с губ. Элли чувствует, как в груди всё рвётся наружу: сомнения, боль, желание. И тогда Рэйвен делает то, чего Элли совсем не ждёт: просто гасит окурок о бордюр и шагом сокращает между ними расстояние. Без привычной бравады, без огня в глазах — только усталость и жгучая потребность. Она осторожно касается её плеча, будто проверяя, не оттолкнёт ли. Элли не двигается. И в следующую секунду мир встаёт на паузу для обеих: руки Рэйвен обвивают её, прижимают крепко, без лишних слов. Элли замирает, а потом сдаётся — и тоже прижимает её к себе, утыкаясь носом в шею. Запах. Чуть терпкий от табака, тёплый, родной, давно забытый и всё равно до боли знакомый. Элли жадно вдыхает его, и в груди становится тихо, впервые за долгие месяцы. Никаких сомнений, никаких угрызений. Просто правильно. Просто так, как должно быть. — С возвращением ко мне, Воробушек, — шепчет Рэйвен прямо в волосы, и от этого слова в Элли будто разлетаются стеклянные осколки внутри. Она сжимает её сильнее, почти болезненно, и вдруг выдыхает: — Блэки… Рэйвен отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на неё, и в уголках её губ рождается улыбка. Та самая, светлая и теплая, какой Элли так давно не видела. — Давно же я этого не слышала, — почти смеётся она, но глаза её влажные, и голос дрожит. Элли не знает, что сказать, поэтому просто снова прижимает её ближе, будто боится отпустить. И пусть впереди будут споры, тысячи сложных разговоров и страх раскрошить в пыль то хрупкое, что ещё осталось между ними или зарождается вновь в эту самую секунду. Но здесь и сейчас — впервые за долгое время — они просто вместе.