Black Moths / Чёрные Мотыльки

Счёт Райли — «раз, два, три, четыре» — рубит воздух чисто, как бритва. Рэйвен берёт аккорд и сразу понимает: мозг сосредоточен совсем не там. Струна ловит палец, а в голове всё ещё крутится другое — тёплая ладонь Элли на её ключице, дрожащим голосом сказанное «Тише, Блэки» у самого уха. Райли отбивает ритм, Эбби держит низ, уверенно и ровно, как метроном на двух ногах. Элли вступает — чистая атака, ни одного «грязного» призвука; правой рукой — ровный альтернативный штрих, левой — точные бэнды. Её голос крепкий, яркий, срывающийся на вызов. Она чувствует себя безупречной, как будто весь мир подстраивается под её ритм. А рядом — Рэйвен. Та же Рэйвен, которая обычно всегда держит контроль, сейчас будто скована. Пальцы на грифе упрямо путаются, аккорды сбиваются, и голос дрожит там, где раньше был лёд и сталь. Она берёт ноты силой, добавляет хрип на концах фраз, наращивает громкость, но внутри всё равно подвисает на том месте, где чужие пальцы скользят по её коже и учат её собственное тело слушать. — Рэйв, ты в норме? — Райли кивает из-за установок, прекращая играть. В этом вопросе — и забота, и знакомое «Эй, рок-звезда, соберись». — Ага, — отзывается Рэйвен в микрофон и бросает непринуждённый взгляд. — Немного сбилась на бридже. Давайте ещё раз со второго куплета. Элли на секунду вскидывает глаза. Уголок губ дёргается — не улыбка, нет, — легчайшая тень удовлетворения. И от этого в Рэйвен снова рождается злость, острая как медиатор: она знает, что Уильямс видела — видела дрожь, видела, как обнуляется вся её защита. Чёрт. Они добивают куплет, припев стыкуется лучше, чем вчера, но в бридже Рэйвен всё же срывает одну ноту. Совсем на миллиметр, чужому уху — незаметно, своим — как заноза. Эбби поднимает глаза: сухой вопрос «что там у тебя?» в одном коротком взгляде. И снова на том же месте пальцы Рэйвен путаются, съезжая не на тот лад, будто в руках не хватает силы на то, чтобы зажать чёртовы струны. — Да кто придумал этот ебучий слайд, — тихо шипит Рэйвен от злости. Ответ для всех очевиден — этот "кто-то" сейчас самодовольно ухмыляется как сытый кот, увлечённо наблюдая за тем, как Рэйвен пытается проехаться пальцами по ладам. — Давай я покажу, — голос Элли звучит спокойно, почти заботливо, но глаза блестят хищным огнём. Она убирает гитару за спину, подходит ближе, наклоняется над плечом Рэйвен, так, что губы почти касаются уха. Кончики пальцев Элли едва заметно, как бы невзначай, задевают её талию, потом проводят по руке, направляя, указывая, как держать аккорд. Лёгкое движение, но оно электричеством пробегает по телу Рэйвен. — Вот так, — выдыхает Элли почти в ухо. — Видишь, ничего сложного. Не пережимай струны, позволь пальцам скользить. У Рэйвен перехватывает дыхание. Пальцы предательски вздрагивают под руками Элли, а колени будто становятся ватными. — Ну, конечно, "мисс музыкалка". У тебя всегда всё просто, — ворчит Рэйвен, пытаясь замаскировать свою нервозность за привычным оскалом. Элли тихо усмехается и медленно отстраняется, самодовольно скользя взглядом по её лицу, и возвращается к своему микрофону. На губах — ухмылка победителя. — Поменьше напрягайся, — подстёгивает её Элли, обхватывая гриф своей гитары. Рэйвен поднимает на неё глаза. Голубой взгляд полон обещания: «Я ещё припомню тебе это». Но в нём же — и огонь желания, и лёгкая растерянность, непривычная для неё. А Элли лишь сильнее улыбается, зажимая аккорд так уверенно, будто весь зал уже аплодирует ей. Она выиграла эту партию — и чертовски наслаждается каждой секундой. — Прогоним ещё раз стык и хватит на сегодня, — говорит Эбби, проверяя время на своих ручных часах. — Я не хочу ломать то, что сложилось. — Да, мам, — тянет Райли, вращая палочки. — Но этот бридж просто секс. Нужно чуть больше стараний. — И дисциплина, — парирует Эбби. — Нужна практика, — твёрдо отвечает Элли. — Давайте ещё раз. Остаток репетиции превращается для Рэйвен в пытку. Пальцы ноют так, будто она играла по меньшей мере 10 часов подряд. Поэтому, когда Эбби командным голосом сообщает, что они закончили, Рэйвен с облегчённым вздохом выдёргивает джек из гитары. — Завтра в это же время, — напоминает Эбби, убирая бас в плотный чехол. Рэйвен ловко скидывает ремень, отставляя гитару на стойку. — У меня дедлайн по литре. Если что — зовите адвоката, — кивает она на Райли, — она будет защищать моё право не приходить вовремя. — Ты же всё равно придёшь, — ровно говорит Эбби. — Приду, — эхом выдыхает Рэйвен и почти бежит в коридор, схватив свой рюкзак, пока Элли разбирает клубок кабелей, сидя на усилителе. Улица встречает отрезвляющим холодным ветром и запахом сырой земли. Пульс ещё гуляет под кожей — в запястьях, в горле, в той самой полоске под ребром, где блуждали пальцы Уильямс. Рэйвен останавливается у витражных окон кампуса и достаёт сигарету. Сжимает тонкий фитиль губами крепче, чем нужно, будто в нём рычаг, который вернёт контроль. «Она меня обыграла», — честно признаётся себе. Не громко, не вслух. Просто фиксирует. Элли выбрала темп, Элли поставила паузу, замедлила Рэйвен, которая привыкла к буре и шторму. И, Господи, она сидела и млела от того, как медленно кончики пальцев тянутся по её коже, словно густой горячий мёд. Будто она не Рэйвен Блэквуд, для которой физический контакт уже давно мало что значит помимо самоутверждения. Её смешит и бесит сама формулировка. Смешит — потому что сладко. Бесит — потому что правда. Общежитие встречает полутьмой коридора и шорохами соседей. В комнате Рэйвен всегда аккуратно. Белая простыня, тёмный плед, стопка книг на подоконнике; свеча в стекле пахнет ванилью — немного чуждо студенческой жизни, но в этом её якорь. Что-то постоянное среди всего, что она любит ломать. Соседняя кровать пустует — её соседка всегда возвращается в комнату после полуночи. Рэй включает настольную лампу, открывает ноутбук и документ — эссе на тему "Как молчание отображает уникальность персонажа" — смешное название для человека, который привык кричать. Пальцы бегут по клавиатуре, но слова получаются не про фигуры речи, а про прикосновения на ключице, про «тише, Блэки», про то, как простой физический контакт может звучать громче, чем любые рифмы. Она морщит лоб, откатывает абзац назад. «Так нельзя. Не про неё». Телефон вибрирует на столе, экран холодным светом режет полумрак. Сообщение от Элли: всего два слова. «Слайд. Завтра.» Рэйвен прикрывает глаза и смеётся тихо — откуда-то из солнечного сплетения, там, где усталость обычно застревает. Слайд. Конечно. Она касается татуировки на предплечье — папоротники и мотылёк — и гладит тонкую линию, как будто в ней можно поймать ритм. — Играем, Воробушек? — шепчет в пустоту, будто ведёт диалог с этим рисунком, вбитым под кожу. Рэйвен сдаётся и выключает лампу, послав эссе к чёрту. В комнате остаётся мягкое свечение города из окна, от которого стены становятся похожи на кулисы. За ними — сцена, где реплики из тысячи невысказанных слов. И один простой план: вернуть себе контроль над этой игрой, не теряя того, что неожиданно оказалось самым честным.

***

Рэйвен встаёт намного раньше обычного, но с четким планом в голове: сегодня она должна восстановить баланс. Вчера Элли выбила её из привычной роли, заставила потерять контроль — и это сидит внутри, жжет, как неостывший уголек. Такого Рэйвен себе не прощает. Сегодня она сделает ответный ход. Она стоит у зеркала в своей комнате: тянется, поправляет волосы, пристально смотрит на себя. Гладкая поверхность отражает знакомую самоуверенность. Она усмехается сама себе в отражении: «Сегодня ты сама будешь дергать её за ниточки». Как? Очень просто — заставит Уильямс есть её глазами и сделает всё, чтобы та ни на секунду не прекращала о ней думать. А в подобных манипуляциях Рэйвен мастер. Выбирает самые короткие спортивные шорты, те, в которых ноги выглядят особенно длинными, и обтягивающий топ, едва намекающий на спортивность, зато отлично подчеркивающий линию талии. Обувь — кроссовки, белые, новые, идеально чистые, потому что спортзал для неё — это не привычка, а сцена. Накидывает белый рашгард, но она точно знает — снимет его при первом же взгляде Элли. Волосы — в высокий хвост, на глазах — тонкая линия подводки, губы едва заметно тронуты карандашом. Рэйвен явно из тех самых девиц, которые приходят в зал покрасоваться и сделать парочку фотографий для Инстаграма. Сегодня её объектив — глаза Уильямс. Спортзал встречает её резким светом и запахом резины, магнезии и дешёвого антисептика. Вентилятор гудит под потолком, ленты боксерских мешков чуть дрожат в воздушной волне. На дальнем ряду — ринг, в нём Эбби показывает на лапах связку и повторяет бесконечное: "Джеб, кросс, шаг, апперкот". Рэйвен за всё время дружбы с Элли эти термины слышит весьма часто и до сих пор не может запомнить, что эти слова вообще значат, и как Уильямс в них ориентируется. Элли работает, двигается ритмично, издавая шумные выдохи. Чётко, сухо, в темп. Каждый удар — как выстрел по мишени. Как и в музыке — на ринге Элли технична до скрежета зубов, будто стальная фигурка с заведённым механизмом — ни одного лишнего шага, ни одного взгляда в сторону, перед глазами лишь цель. И от того Рэйвен чувствует ещё больший энтузиазм разрушить эту строгую дисциплину. Она проходит вдоль зеркальной стены, как будто просто мимо. Как будто это самое обыденное для неё — быть в тренажёрном зале в 7 утра. Из спортивной сумки торчит коврик, в руке бутылка, на плече белоснежное полотенце с ароматом её парфюма. А на губах — небрежная улыбка, чтобы никто ничего не понял раньше времени. — Доброе утро, — кидает она в сторону ринга, как в зал. И голос ровный, будничный, словно это бытовая привычка, а не показательное выступление. Элли на секунду отвлекается на её голос, взгляд перемещается с Эбби на зеркала за её спиной, и отражение Рэйвен там она замечает раньше, чем её саму. Будто картина на стене ожила, и изображённая на ней девушка перешла в реальность — по ошибке, случайно — для неё ничего не поменялось, виды всё те же; а вот у Элли будто бы челюсть сейчас отвалится. Её глаза — зелёные, резкие, удивлённые. Всего секунда, после которой она тут же срывается обратно на лапы Эбби, но даже этот мимолётный миг рушит тот ритм, что она выстроила ранее. Перчатка хлопает по снаряду не там. — Фокус, — коротко говорит Эбби, не оглядываясь. — Ещё раз. Раз-два-и шаг. Рэйвен победно ухмыляется сама себе. План работает на ура, а это лишь начало. Она раскатывает коврик ровно напротив — так, чтобы, повернув голову, Элли видела её боковым зрением. У неё есть удобная отговорка на случай вопросов — перед рингом зеркало и свободное пространство, где ничего не мешает обзору, а там, дальше — стойка с гантелями. Разумеется, Элли ей не поверит. Разумеется, Рэйвен на это плевать. Садится, вытягивает носки, делает плавный наклон — позвоночник по ниточке, вдох, выдох. Мышцы с непривычки тянутся сладкой болью. Она слышит, как Элли начинает дышать громче, и улыбается уголком губ: «Привет, раздражающий фактор». — О, — Эбби замечает её только после второго подхода. — Не ожидала. Пилатес? — Наблюдательный пост, — тянет Рэйвен и обхватывает обеими руками правую ногу, прижимает колено к груди, удерживая взглядом угол ринга. — А ещё дедлайн по литре. Пишу эссе про самоконтроль. Надо материал собрать. Никто ведь не станет проверять, что эссе совершенно на другую тему. Элли скрипит капой, бьёт связку с перебором силы — глухой звук отдаётся по всему залу. Эбби выдерживает стойко, но всё же пятится назад на пару сантиметров, за что тут же, как по учебнику, «наказывает»: наступает вперёд и чётко тычет Элли в лоб — не удар, щелчок внимания. — Держи дистанцию, — сухо. — И не смотри по сторонам. — Я не… — Элли не договаривает. Не смотрит на Рэйвен, но напряжённая линия скул выдаёт её сильнее любого взгляда. — Ещё раунд, — то ли командует, то ли напоминает Андерсон. — И перерыв. Элли молча кивает и подпрыгивает на месте, сбрасывая с плеч напряжение. Она нарочито двигается на ринге так, чтобы встать спиной к Рэйвен, лишая себя возможности смотреть и вообще помнить о её существовании. Но это всё равно, что прятаться от солнца посреди поля без единого тенька. Блэквуд в ответ на это лишь самодовольно ухмыляется и устраивается на коврике, растягивая спину прежде, чем зайти в планку на предплечьях. Тело начинает ныть и дрожать уже на пятой секунде — к такому её мышцы явно непривычны. Завтра она навряд ли встанет с кровати. Но сейчас — терпит, стиснув зубы, словно на кону не просто репутация расхитительницы сердец, а целая жизнь. Из планки она выходит медленно и плавно, выгибаясь в спине, будто ей совсем не хочется упасть лицом в коврик и больше не двигаться. Садится на колени и цепляет руки в замок за спиной, замечая в отражении зеркал взгляд какого-то парня, который уж слишком лениво подтягивает гантели к груди, зато весьма нагло и амбициозно подмигивает ей, когда их глаза на секунду пересекаются. Рэйвен лишь фыркает про себя: «Расслабься, не для тебя стараюсь». Зато та, для которой старается, медленно подходит сзади, зубами стягивая бинты с правой руки. — Ты перепутала спортзал со сценой? — тихо шелестит голос Элли над ней, едва заметный среди глухих звуков зала, если не прислушиваться. Но Рэйвен ловит каждый вздох. — Ты всегда говорила, что я слабачка, — ведёт Рэйвен плечом, поднимаясь на ноги. — Вот — исправляюсь. — Тогда тебе не помешает тренер, — хмыкает Элли. — Ты поясницу прогибаешь в планке, не задействуешь мышцы кора. — Интересно, как ты успела это заметить с ринга, — усмехается Рэйвен и тянет вниз собачку своей кофты, стягивая рашгард. Лицо Уильямс в ответ говорит и то, как Рэйвен её сейчас бесит, и то, как ей нравится это нарастающее напряжение. Игра слишком очевидна для обеих, но прекращать её никто не пытается. — Сложно не заметить, когда тебя посадили на первый ряд, — парирует Элли, кивая на коврик, расстеленный прямо у ринга. Рэйвен замечает то, как зелёные глаза смотрят ей немного за плечо, лишь бы не скользнуть вниз — туда где оголённая кожа выступает из-под обтягивающей одежды. А одежды на Рэйвен сейчас как-то непозволительно мало. Она бросает кофту прямо на коврик и делает короткий шаг навстречу к Элли, откидывая за спину пряди своего хвостика. — У вас есть вопросы по постановке шоу? Или вы хотите получить проходку за кулисы? — с вызовом спрашивает она, скрестив руки на груди. Элли издаёт смешок в ответ, то ли раздражённый продолжением игры, то ли довольный, что грань между шуткой и делом становится опасно тонкой. — У меня есть пара вопросов к организаторам, — Элли немного наклоняется вперёд, и её глаза в свете холодных ламп спортзала сверкают каким-то незнакомым опасным огоньком. Рэйвен довольно облизывает губы, не спеша изучая каждую черту, линию и микроэмоцию на лице напротив, а потом совершенно бесстыдно скользит взглядом ниже — на разлёт ключиц, на рельефные плечи, на капельки пота, сверкающие на коже поверх веснушек. И только сейчас замечает, что за этот год Элли явно окрепла ещё больше, мышцы надулись сильнее, чем прежде, рельеф более отчётлив, особенно, когда одежда не скрывает его. Хочется коснуться, проверить, как ощущается её сила при телесном контакте, но ради игры она не переступает эту черту. — Эл, — зовёт Эбби, разрывая этот безмолвный поединок взглядов, уперевшись локтями в канаты ринга, — работаем дальше? Или ты хочешь в спарринг с Рэйвен? Элли разворачивается к Андерсон через плечо, и на её губах играет однобокая хитрая ухмылка. О каком спарринге сейчас подумала Уильямс, одному Богу известно. Но Рэйвен такая реакция явно нравится. — Иду, — коротко кивает она. — Ты тиран на репах, Эбби — на ринге. Где же моя точка превосходства? — в тоне Рэйвен издёвка, которая как бы подчёркивает: «Вот она. Прямо здесь и сейчас, ведь ты стоишь не на ринге, а смотришь на меня и теряешь концентрацию». — Выясним за обедом, — сообщает или скорее ставит перед фактом Элли прежде, чем снова вставить в рот капу и, подмигнув, вернуться к рингу. Остаток тренировки на удивление заканчивается для Рэйвен быстрее, чем она планировала. За это спасибо Эбби, которая без какой-либо задней мысли тащит Уильямс в дальний угол зала, чтобы колотить грушу. И таким образом лишает Рэйвен какого-либо обзора. Зато тот самый парень, что голодными глазами пожирал её минимум полчаса, как-то подозрительно бодро вскакивает на ноги, позабыв про подтягивания на турнике и намеревается подойди ближе. "О, ну, нет, только не это", — думает Рэйвен и складывает коврик уж слишком небрежно, очевидно демонстрируя, что хочет поскорее сбежать. — Привет, — улыбается парень, замирая рядом с ней. — Я — Томас. — А я — ухожу, — улыбается ему Рэйвен и, качнув бёдрами, обходит парня стороной. — Погоди, что, даже имя не скажешь? — Чувак, без обид, — она останавливается на секунду и поворачивается к нему, — но я скорее оближу кактус, чем сойдусь с парнем. — Феминистка что ли? — кривится он в ответ. — Лесбиянка, — поправляет его Рэйвен. — Хотя для тебя явно разницы нет. Она демонстративно избегает дальнейших дискуссий в духе “Я мог бы это исправить”, быстрыми шагами увеличивая дистанцию с нежелательным собеседником. Для Рэйвен подобные ситуации привычны — парни не принимают отказов и того факта, что лесбиянка может носить длинные волосы и макияж, выглядеть как самая обычная среднестатистическая девушка, при этом даже не укутываясь в радужный флаг. Хотя, наверняка, даже тогда они бы пытались. Видимо, у некоторых это генетически заложено. Рэйвен возвращается в свою комнату, где всё ещё тихо и сонно — соседка спит, как и Сиэтл за окном. Скрывается в ванной, где горячая вода ощутимо бьёт по ноющим от натуги мышцам. Тело немного трясёт от непривычной нагрузки, сознание клонит в сон, организм умоляет об отдыхе, но она всё равно через силу наносит шампунь и лениво массирует голову, томно прикрывая глаза и думая об Элли. Снова и снова. Это настолько необычно, что даже пугает. Рэйвен никогда не позволяет себе много думать о ком-то — так её научили. Но с Уильямс правила будто бы не работают. После душа руки тянутся к тому самому платью, которое Элли как-то прозвала “ночнушкой” — чёрное, короткое, из атласной ткани, которая обтягивает каждый изгиб тела. Не изменяя своему стилю Рэйвен дополняет его грубыми ботинками и с довольной улыбкой накидывает поверх ничто иное, как рубашку Элли, оставленную в её гардеробе уже очень долгое время назад. Она даже всё ещё хранит её запах — едва уловимый, но что-то подсказывает Рэйвен, что сегодня она исправит это недоразумение. Таков план. Макияж — ярче, чем утром, но не сильно броский. Волосы лёгкой волной струятся по плечам, будто она совсем не старалась, накручивая их на брашинг почти полчаса. Перед выходом она замирает у зеркала и оглядывает себя. Выглядит так, будто собралась на свидание. И, возможно так и есть, просто на той стороне ещё пока не догадываются о подобных планах на вечер. Рэйвен достаёт телефон и делает фото в зеркале. На лице однобокая улыбка, глаза в предвкушении сверкают. Этот день она явно хочет запомнить. Пары тянутся дольше обычного. Все мысли крутятся лишь вокруг чёртового обеда. Она скучающе рисует узоры на полях, делая вид, что фиксирует тезисы лектора, когда телефон на столе отдаёт короткой вибрацией. Рэйвен уж слишком быстро хватается за смартфон, на подкорке предательски крутится надежда, что сейчас на экране высветится «Воробушек», но вместо такого тёплого слова — набор незнакомых цифр и сухое: «Сегодня в 2». Ни имени, ни смайла. Но Рэйвен и без того понимает, кто отправитель.

[12:45] Рэйвен: Ок.

После пары она идёт по коридору неторопливо, позволяя каблукам мартинсов отбивать ритм. И даётся ей это с большим усилием, потому что хочется нетерпеливо рвануть прямо к столовой. Но она слишком привыкла к показательным выступлениям — никогда не знаешь, кто смотрит. А на неё смотрят, и замечает она это почти сразу: солнечный прямоугольник на полу — как спот на сцене. И в нём — Элли. В джинсовой куртке, с волосами, собранными поспешно, с папками под мышкой. Стоит, замерев посреди коридора, и смотрит, пока какой-то парень что-то щебечет ей на ухо. Рэйвен кошкой подходит ближе, забирая всё внимание на себя. Парень через плечо оборачивается и окидывает её взглядом, говорящим явное: «Нихуя себе». Элли этот взгляд замечает будто бы даже быстрее самой Блэквуд и как-то уж слишком по-собственнически прочищает горло и басит непривычно низким голосом: — Я пришлю тебе лекции позже. Парень коротко кивает и спешит удалиться, заметив, как тональность голоса Элли съехала с октавы “Типичная отличница” почти до контральто: “Тебе здесь не рады”. — Музыкальный гений как всегда нарасхват, — улыбается Рэйвен. — Всего лишь попросил конспект с прошлой лекции, — слишком небрежно отвечает Элли и более внимательно скользит глазами по Блэквуд, будто в деталях пытается рассмотреть. — Ты, кажется, перестаралась с образом для обычной среды. И, — она щурится, делая едва заметный шаг ближе, — это моя рубашка? — Ага. Она вдруг идеально вписалась в дресс-код «разбей Уильямс концентрацию». Элли сначала в неверии замирает, будто бы готовится выпалить что-то вроде “Так это для меня?”, но потом, словно бы вспоминает, кто перед ней стоит, и спешит облачиться в тот же кокон иронии и сарказма, который источает сама Рэйвен. — Смотрю, ты сегодня крайне энергична. — Смотрю, тебя это впечатляет, — вздёргивает в ответ Рэйвен брови. — Ты даже оценила “ночнушку”. — Может быть я её сразу оценила, — честно, почти растерянно выдыхает Элли, — просто надеялась, что нелестный комментарий убедит тебя не надевать это на учёбу, чтобы люди о чужие челюсти не спотыкались. — Она заключает как-то устало, будто признаёт, что в этом раунде уступила, а потом и вовсе спохватывается и с улыбкой бормочет: — Ты… Ты красиво выглядишь. Рэйвен внутри тает, хоть она и не показывает этого за своей самодовольной улыбкой. Но вот этот нелепый, едва выдавленный комплимент от Уильямс сейчас звучит приятнее любой отточенной гармонии. И всё же отвечает она самоуверенным смешком, немного обходя Элли стороной, будто бы невзначай даёт ей возможность рассмотреть себя со всех ракурсов. — Ну, раз тебе так понравилось, — ухмыляется она, взмахнув волосами, — за обед ты платишь. — Да, конечно, на иное я и не рассчитывала, — закатывает Элли глаза, но от взгляда Блэквуд не ускользает то, как её щёки на мгновение становятся пунцовыми. Они идут рядом по лестнице, и каждый шаг будто звучит громче обычного. В столовой пахнет пиццей и кофе; гудят разговоры, звякают подносы. Элли берёт тарелку пасты и бутерброд, к кофе добавляет сахар. Рэйвен выбирает пепси, салат и кусок шоколадного торта — самый несочетаемый набор во Вселенной. Когда они проходят между столами, Рэйвен словно бы случайно задевает плечо Элли. Та косится на неё, но Блэквуд лишь невинно улыбается и идёт к столику у окна. Элли плюхается на стул и откидывается на спинку, делая вид, что паста в тарелке её интересует куда больше, чем та, кто рядом, но всё же спрашивает, тихо, будто бы невзначай, будто бы не хочет получить ответы на все свои вопросы здесь и сейчас без этих Блэквудовских игр. — Как там твоё эссе? — Эссе? — Рэйвен тупо хлопает глазами, пытаясь припомнить, откуда Элли может про него вообще знать. — То, которое привело тебя в спортзал в 8 утра, — кивает Элли, будто бы уже заранее догадываясь, что нет никакого эссе, и вообще это для всех с самого начала было очевидно. Блядь. Рэйвен нарочито медленно дожёвывает кусочек торта, пытаясь поймать вилкой крошки бисквита в тарелке, и облизывает губы. Всячески старается делать вид, что сердце в груди сейчас не ёкнуло. — Ну, знаешь, — так просто тянет она, скривив губы в однобокой улыбке. — Начинаю понимать, что значит “приятная боль”. Она видит, что Элли хочет отшутиться, поддержать эту двусмысленность, повисшую в воздухе, но сдерживается, слишком галантно, слишком по-Уильямсовски. — Лучше скажи сразу, ждать ли тебя завтра, — зелёные глаза щурятся, будто сканируют Рэйвен и пытаются предсказать её ответ ещё до того, как он зародился в этом хаосе напротив. — Выберу тебе место подальше от любопытных парней. А, так она заметила. И, чёрт возьми, это бьёт Блэквуд в самое сердце. Настолько прямолинейно, что она даже не сдерживает смущённого смешка. А Элли, наоборот — чувствуя, эту резкую перемену в настроении, вальяжно подпирает голову рукой и смотрит на Рэйвен в упор, будто молча говорит: да, ты пришла на показательное выступление, и, да — я с удовольствием его смотрела, даже оказавшись в дальнем ряду. — Это зависит от того, как я закончу сегодняшний вечер, — как-то уж слишком таинственно отвечает Рэйвен. — Ты ведь знаешь — я не люблю строить планы. “За исключением тех, в которых ты смотришь на меня вот так”. Элли вдруг замолкает и уходит куда-то глубоко в свои мысли. Это выражение лица Рэйвен хорошо знает — дай Уильямс бумагу и карандаш и попроси сейчас вывалить всё, что на уме — та построит целый план заговора, о котором никто и не подозревал, но звучать будет чертовски убедительно. И ровно в момент, когда Блэквуд открывает рот, чтобы обрубить нить, которая тянет этот клубок мыслей в бесконечность, Райли с глухим стуком ставит поднос на стол так экспрессивно, что картошка фри рассыпается по всей его пластиковой поверхности. — Ну, капец, я в такую очередину тут встряла, — Райли садится напротив, откидывая прядь с глаз. — Чувствую, моё терпение и так уже подходит к критической точке, а тут ещё Эбби… — Я здесь, — безэмоционально сообщает Андерсон, опускаясь рядом. — Вот, видите? — Райли показывает жестом на неё, будто ведёт экскурсию. — Мифическое существо: всегда появляется неожиданно, говорит мало, судит молча. — И не даёт другим есть такое огромное количество углеводов, — добавляет Эбби, забирая у неё картошку с подноса, как будто это её законное право. Райли закатывает глаза, но спорить не спешит — уже давно привыкла к наглости Андерсон, которая просыпается вот так внезапно. От того Райли даже стала больше ценить подобные моменты. Зато внешний вид Рэйвен явно приковывает её внимание больше обычного. Она смотрит на Блэквуд с прищуром, словно пытается сложить в голове пазл: короткое платье, тяжёлые ботинки, уложенные волосы, яркий блеск на губах. — В столовке, что, решили устроить вековую тусу, а нам не сообщили? — Райли выгибает бровь и с хитрой ухмылкой наклоняется ближе, будто знает намного больше остальных в этом мире. — Или Рэйвен Блэквуд снова на охоте? Рэйвен в ответ расплывается в ленивой, самодовольной улыбке, как будто на вкус пробует сам вопрос. — А может, я просто пришла поесть, — тянет она, обводя вилкой воздух перед собой. Элли делает вид, что её это всё не касается, ковыряет вилкой в пасте, но взгляд всё равно нет-нет, да соскальзывает на Рэйвен — на блеск атласа, на полуулыбку, на то, как она хрустит листьями салата (кто вообще ест салат после десерта?). И от этого всё внутри у неё тихо, но упрямо клокочет. — Да-да, ещё скажи, что тренироваться при полном параде утром пришла “просто так”, — хмыкает Эбби, заправляя за ухо еще немного влажную после душа светлую прядь волос. — Так, погоди, — Райли наклоняется к Эбби, будто бы пытается заглянуть не просто в глаза, а в самую душу. — Ты сейчас употребила слова “Рэйвен” и “тренироваться” в одном предложении? — она не дожидается ответа и поворачивает голову в сторону хитро прищуренных голубых глаз напротив. — Это не шутка? — Вас уж слишком просто впечатлить, девочки, — хитро тянет Блэквуд. — Завтра встану в спарринг с Эбс, чтобы окончательно вас уничтожить. Элли вдруг резко начинает играть роль “пустоты” в этом разговоре. Даже на расстоянии чувствуется, как напрягаются её плечи, как челюсти сжимаются чуть сильнее. Ей явно не нравится текущая тема, но она её не прерывает, будто даже через это саднящее чувство в груди ей всё ещё интересно — как далеко это всё зайдёт? — Ну, и кто она? Видимо, она очень крутая, раз ты так стараешься, — хихикает Райли. — Моя ставка на Кайли Родес, — лениво сообщает Эбби, уткнувшись в свой смартфон. — Она футболистка. Со-капитан нашей женской команды, — она наконец поворачивает голову в сторону Райли и улыбается одним уголком губ, — а ещё она водит Cadillac. — Фу, как не стыдно, Эбби, — драматично ужасается Рэйвен, скрещивая руки на груди. — Думаешь, я за деньги продалась? — Ну, Кайли явно по девочкам, — пожимает плечами Эбби. — Сама проверила, или у неё на номерах Cadillac выбито “лесби”? — выгибает Рэйвен бровь. Элли не выдерживает — вилка падает на тарелку с глухим стуком. Она откидывается на спинку стула и прикрывает глаза рукой. — Вы как сборище детей, впервые глянувших порнуху. Рэйвен почему-то в ответ на эту фразу испытывает резко нахлынувшее чувство вины и поворачивает голову к окну, делая глоток из стакана. Соломинка тихо скрипит между её зубами, но тишина всё равно звенит. И в эту секунду её телефон коротко вибрирует на столе. Экран вспыхивает, и даже не читая, она уже знает, что там. Один взгляд. Три слова. [13:56] +1 (206) ***-15: Я на месте. И это будто бы становится самым долгожданным сигналом для Рэйвен, потому что она ставит свой стакан на поднос рядом с недоеденным салатом и тянется за рюкзаком. — Уже уходишь? — удивляется Райли. — Угу, — коротко отвечает она, поднимаясь с тем самым ленивым видом, за которым прячется поспешность. Двигается быстро, но старается, чтобы никто этого не заметил. — Надо кое-что уладить. — Серьёзно? — Элли смотрит на неё, прищурившись. — Ты так просто встанешь и уйдёшь? И Рэйвен замечает то, как зелёные глаза скептически косятся на уже погасший экран её телефона. Элли видела сообщение. И её просто до жути бесит, что шутки Абель и Андерсон могут быть не беспочвенными. И, возможно (только возможно), будь Блэквуд чуть более эмпатична или чуть менее деспотична, когда играет на чужих чувствах как на струнах, она бы коротко ответила: “Тебе не о чем переживать. В этой голове только ты”. Но она идёт иным путём, привычным. — У тебя ведь и так слишком много вопросов без ответов, — Рэйвен едва заметно наклоняется ближе к Элли, её голос понижается. — Зачем добавлять ещё один? На губах у неё — намёк на ту самую ухмылку, которую Уильямс одинаково любит и ненавидит. Что-то родное — да, но до ужаса цепляющее, почти болезненное. — Увидимся на репетиции, — финально бросает Рэйвен и растворяется в толпе, будто её и не было здесь. Элли ничего не отвечает. Только снова медленно ковыряет остывшую пасту, будто в этом теперь заключается смысл её жизни. Вид вилки, застрявшей в макаронах, почему-то злорадно раздражает. Как и всё вокруг. Шум столовки, голоса, запах жирного сыра, даже манера, с которой Райли снова начинает шутить с Эбби. Всё будто фонит. Она не поднимает головы — не хочет, чтобы кто-то увидел выражение её лица. Оно не злое, не обиженное, просто слишком... живое. А ей сейчас не хочется быть живой. Хочется быть каменной глыбой, ледяной скалой, в которую не впитывается ничего. Ни взгляды Рэйвен, ни её загадочные “тебе и так хватает вопросов”, ни эта чёртова рубашка, что всё утро лежала на теле Блэквуд, словно издевка и напоминание, что общие воспоминания есть, но они лишь фоновое прошлое, не более. “Почему ты всё такая же?” — хочется закричать. — “Почему можешь флиртовать, исчезать, возвращаться, как будто ничего между нами не было?” Или хуже: что, если ничего и не было? Она резко поднимается из-за стола. Настолько резко, что Райли едва не проливает на себя колу. — Эй, а ты куда? — спрашивает та с набитым ртом. — Проветриться, — роняет Элли и почти выбегает из столовой, не дожидаясь реакции. Воздух снаружи обдаёт прохладой, но не успокаивает. В голове шум, будто застряла в собственном усилителе, выкрученном на максимум. Почти год. Почти год тишины, за который Рэйвен стала совсем другой — собранной, дерзкой, отполированной, как сцена под прожектором. И Элли чувствует себя зрителем с последнего ряда, который точно знает каждую песню, но больше не уверен, что имеет право подпевать. А может, всё, что происходит — не для неё. Не про неё. Не ради неё. Может, Рэйвен просто веселится. Может, флирт — это её способ жить. Может, она смотрит так на всех. А может, она действительно с кем-то встречается. С кем-то, кто зовёт её “своей малышкой”. С кем-то, кому она отвечает не колкими фразами, а тёплой рукой на плече. Кто не задаёт вопросов, не жмёт на паузу, не уходит в свою голову, как Элли. Мысль об этом ранит — глубже, чем должна. Потому что Элли давно старалась убедить себя, что между ними ничего. Ничего, кроме дружбы. И музыки. И этого поцелуя, который теперь лишь тешит ложными надеждами. И всё же... “Ты так просто встанешь и уйдёшь?” Да. Уйдёт. Потому что, похоже, может. А Элли — не может. Она застряла. Между прошлым и будущим. Между “нам стоит поговорить” и “лучше бы я не приходила к тебе после той вечеринки”. И на репетицию она приходит с этими мыслями. Каждая — как осколок. Она сидит в углу, хмуро перебирает струны, не глядя ни на кого. Ни на Эбби, ни на Райли, ни на дверь. Хотя каждый скрип петель — как удар по сердцу. Когда наконец заходит Рэйвен со стандартной маской ленивой невозмутимости на лице, Элли даже не поднимает головы. Делает вид, что настраивает гитару. Но всё же краем глаза замечает нечто, бьющее под дых жгучей плетью — на Рэйвен теперь вместо рубашки Элли чёрная толстовка. И явно мужская — до того длинная и громоздкая, что почти скрывает своей длиной её короткое платье. Элли сжимает пальцы так, что чуть не срывает струну. Рэйвен чувствует на себе ей мимолётный взгляд, но вместо того, чтобы сделать шаг навстречу или хотя бы бросить короткое объяснение, она притворяется, что ничего не происходит. — Ну что, мои рок-звёзды, — тянет она, облокачиваясь на усилитель, и с хитрым, даже самодовольным видом обводит взглядом всю комнату. — Готовьтесь взорвать своим звуком уши настоящей публике. У нас первое выступление. Райли резко замирает и выпрямляется, глаза загораются, как у ребёнка, который нашёл подарок под ёлкой. — Ты шутишь? Где? Когда? — The Crowbar, в эту субботу. Поздний слот. Почти прайм-тайм, если бы это была хоть немного приличная сцена. Но, как по мне, для начала — более чем. — Охренеть! — Райли визжит и хлопает в ладоши. — Это же тот бар, где все наши тусуются! Эбби улыбается. Даже она. И если Эбби улыбается, значит дело действительно серьёзное. — Как ты это провернула? — спрашивает Андерсон, вполголоса, всё ещё сдержанно, но с лёгкой искрой в голосе. Рэйвен улыбается уголком губ. Слишком легко. Слишком уверенно. — Есть парочка связей, — кидает она, пожимая плечами. — Иногда прошлое, от которого хочется сбежать, может выстрелить. Чаще пулей, но, как оказалось, иногда и шансом. Фраза повисает в воздухе. И за ней, как за пыльным стеклом, скрывается нечто большее. Что-то, чего она не говорит. Какое именно прошлое? Что это за связи такие? Элли поднимает взгляд. Медленно. Она больше не может делать вид, что не смотрит и не видит. Она обводит глазами всё тело Рэйвен, её слегка взъерошенные волосы, губы с ярким блеском, взгляд спокойный, но всё равно сверкающий. Будто бы внутри горит что-то, что она не собирается объяснять. И сейчас почему-то Рэйвен особенно кажется ей какой-то чужой. — А ты... — Элли вдруг подаёт голос, и от этого сама же вздрагивает. Слишком резко. Слишком сухо. — Ты одна договаривалась? Рэйвен моргает, будто не ожидала вопроса именно от неё. В этот момент на лице проскальзывает нечто — тень смущения, тонкая трещинка в идеальной маске. Но она быстро собирается. — Ну, как бы… да. — Она отводит взгляд, будто её вдруг заинтересовал процесс, как Эбби чинит провод у усилителя. — Через одного знакомого. Наша задача — притащить побольше народу, чтобы поднять выручку бара. Так что зовите всех, кого знаете и не знаете, — улыбается Рэйвен. "Через знакомого. Через кого? Через того, кто пишет тебе с анонимного номера? Через того, кто тебе эту чёртову толстовку дал?" — Круто, — роняет Элли, опуская глаза обратно на гитару. — Молодец. Но в голосе — не поддержка. Лезвие. И это замечают все. Райли смотрит на неё с удивлением. Эбби поднимает одну бровь, но не вмешивается. Рэйвен слегка напрягается — еле уловимо. Словно не привыкла слышать от Элли тон без привычного тепла. — Слушай, если у тебя есть сомнения… — начинает она, но Элли поднимает руку, не давая договорить. — Никаких сомнений. Ты отлично справилась. Супер новость, — она вставляет штекер в гитару, будто этим жестом закрывает тему. — Давайте начнём, а? У меня сегодня домашки по горло. И когда её пальцы касаются струн, они дрожат. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы понять — всё внутри у неё горит. Словно с каждой нотой она выпускает из себя по капле боли, по капле разочарования. Она не хочет ревновать. Не хочет злиться. Но, твою мать, это сильнее неё. Элли играет безупречно. Настолько чётко, будто каждый аккорд вымерен линейкой. Ни одного сбоя, ни одной неточной ноты. Но вся её техника звучит… пусто. Словно кто-то выключил свет за кулисами — и теперь на сцене просто силуэты, а не живые люди. В припевах её голос глухой, ниже обычного. Она поёт, но не чувствует. Или чувствует слишком много, чтобы позволить себе это показать. Рэйвен, разумеется, замечает. Она пару раз делает попытку вернуть лёгкость, бросая в перерывах: — Эй, Уильямс, ты не на похоронах играешь. Мы вроде как пытаемся зажечь, а не отпеть. Но в ответ — только хмыканье. Беззубое, холодное. Элли будто бы и не слышит. Или слышит, но не считает нужным реагировать. Репетиция заканчивается так же резко, как и началась. Последний аккорд глушится, и Элли, не сказав ни слова, уже отстёгивает ремень гитары. Всё делает быстро, машинально — вырывает кабель, заталкивает инструмент в чехол, прячет тюнер в карман. На лице сосредоточенность хирурга перед операцией. Только операция эта — избавиться от себя как можно скорее. И когда она уже почти на пороге, тянется за курткой, раздаётся знакомо-ленивый голос: — А слайд? — тянет Рэйвен, облокотившись на стойку микрофона. Голос вроде бы лёгкий, шутливый, но в глазах цепкость. — Кажется, ты обещала поднатаскать меня. Или твой академический запал иссяк? Элли застывает на секунду, не оборачиваясь. Как будто внутри неё кто-то резко дёрнул за тормоз, но тело продолжает по инерции двигаться вперёд. Слайд. Да. Она и правда обещала. И черт возьми, она хочет остаться. Безумно. Просто чтобы задержаться наедине хоть ещё на несколько минут. Услышать, как Рэйвен напевает слова, не думая. Почувствовать, как близко она стоит, как пахнет её духами. Коснуться её пальцев на грифе, пусть даже случайно. Но она знает, что не выдержит. Если останется — сорвётся. Поцелует. Или, хуже — накричит. Выскажет ей всё. О поцелуе. О ревности. О чужой толстовке. О том, что с ума сходит от одной только мысли, что Рэйвен кому-то принадлежит, а она для неё — не более, чем очередная игра. — Давай в другой раз, — говорит Элли, натягивая рукава и избегая взгляда. — У меня... много дел. — Много дел? — в голосе Рэйвен лёгкая насмешка. — И эти дела важнее, чем наш дебют на сцене? Элли закатывает глаза, но не улыбается. Только сильнее сжимает ремешок гитарного чехла. — Серьёзно, Рэй. Не сегодня. — А что не так с “сегодня”? — уже тише, но настойчиво. Пауза. Слишком долгая. Воздух в комнате вдруг кажется плотным, как вода. Элли медленно поворачивается, смотрит ей в глаза. И впервые за всё время — без маски, без защиты. Просто открыто и устало. — Сейчас… — она сглатывает, — мне не стоит здесь оставаться. Рэйвен моргает, её улыбка медленно сползает. В голосе Элли — хрупкость. Уязвимость. И что-то ещё — почти страх. Не перед Рэйвен. Перед собой. — Эл, в чём дело? — осторожно, но без насмешки. Теперь без игривого тона. — Не надо, — глухо отвечает Элли и отворачивается. — У тебя итак слишком много забот в голове. Зачем добавлять ещё одну? Рэйвен застывает, глядя на её спину, и делает робкий шаг вперёд, наполненный сомнениями и чувством вины. Рука рефлекторно тянется к Элли, но не хватает. Будто бы Блэквуд впервые тонет в ощущении, что перегнула палку, заигралась, зашла слишком далеко, передавила болевую точку. И это чувство — мерзкое, вязкое. Такое же, как и зеркально прозвучавшие от Уильямс слова: зачем добавлять ещё одну? Поэтому она не касается её. Только говорит сдавленно, почти шёпотом: — Давай поговорим. Элли не поворачивается. — Для этого тебе стоит быть честной. Сначала с собой. А сейчас… это явно не в твоих приоритетах. И с этими словами она выходит, тихо прикрыв за собой дверь. Ни хлопка. Ни финального аккорда. Только гулкая тишина в пустой репетиционной. И Рэйвен, остающаяся одна — с микрофоном, гитарой, и вопросами, которые теперь разъедают её не меньше.