Голубая лилия

║Самоистязание в вакууме в конце концов надоедает║

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*

      Вся реальность погрузилась в дрёму. Даже Рейнел, только что зажатая меж двумя огнями, выдохнула. Наверное, из-за появления Аластора и нарастающей усталости – странно это, разве может человек устать во сне? – но глаза болезненно закрывались, а конечности обмякли, не в силах более бороться с недобрыми обитателями грёз.

＊✿❀ ★ ❀✿＊

      Лифт отправит глубже в сон.

      Рейнел знала это. Поняла только по внутреннему вою какой-то маленькой частички, именующейся интуицией. Девушка вдохнула, втянув все имеющиеся тревоги, которые могли проткнуть грудную клетку количеством, и выдохнула, позволив им выйти через дыхание. Как никогда раньше, ей хотелось банальной осознанности. Просто понять. Узнать что-то ценное. Стать устойчивой платформой в этом шатком двойном движении, где каждая мысль являлась устьем для следующей тысячи.

Страх – это отличный способ упасть в обморок.

      Рейнел ведь именно этого и желала: окрылённой позиции, к которой будет прилагаться не роль с пунктирным словом на белоснежном листе – импровизация, а настоящие прописанные точечной рукой тексты, от количества которых можно было б захлебнуться. Лишь инструкция. Осознание. Быть может, руководство, дабы избежать проблем, от неизбежности которых желудок сворачивался в змеиный узел. Только бы не узреть... Туманную темноту, в которой Рейнел двигалась на ощупь, надеясь, что следующая дверь окажется чуть светлее прежней. Чтобы не продолжать слепые поиски. Её чувства смешивались в единый комок нервозности, следующей за ней, как хвост – в петляющих шагах; за ширмой якобы спокойного человека, чья стрессоустойчивость вплелась в силуэт и кричала через отражение; в мерном дыхании, которое можно было охарактеризовать как спокойное, если бы не последняя его нота, тыкавшаяся вверх, тук-тук-тук, ТУК!; за нервозной оглядкой по теням, откидывающимся от вещей. Их даже нельзя было назвать инородными. Потому что они уже вплелись в саму структуру этого места сильнее, чем сама его хозяйка. Так, будто присутствовали с самого его появления. Так, словно избавиться от них уже не представляется возможным. Рейнел хотела бы вычеркнуть себя из коридоров самосознания, просто исчезнуть, избавиться от улик, никогда не присутствовать, не думать, не быть, представлять, не узреть, не–... Да.

      Смириться.

      Всё начало гнить тогда. В тот самый момент.       Сначала вянут цветы и травы, словно сама смерть ведёт своей косой по земле – лепестки скручиваются, темнеют и рассыпаются прахом. Стволы деревьев трескаются, выглядят как кровоточащие раны, из которых вытекает чёрная гниль. Земля у её ног стелется плесенью, грязью.       Ветер воет, как раненое животное, прорываясь сквозь мёртвые ветви. Птицы – те самые, что замолчали – с глухим треском опадают наземь.       Рейнел не видела. Она чувствовала.       Говорят, что в одиночестве каждый видит в себе то, что он есть на самом деле. Если так думать...       Если...       То Рейнел была не больше, чем маленьким ребёнком на перепутье меж меняющихся пейзажей: то свет, то тень; то заброшенные крепости, некогда дающие пользу, теперь же лишь осколки неоценённой бывшей помощи, которую человечество забыло и бросило в омуты лет; то солнечные пейзажи, на глазах ржавевшие из-за запаха гари и склизкой чёрной грязи.       Это пустая сцена. Рейнел — единственная актриса, чей размытый сценарий — импровизация. Шаги тихие, её лепта — задний фон.       Маленький ребёнок, не понимающий, чего от него добиваются взрослые. Сине-голубые глаза слабо мерцали в каждом неуютном месте, но их молчание было ледяным, покрытым морозом. Словно они поглощали весь мрак окружения и платили той же монетой, не собираясь оставаться в долгу; ждали рокового мгновения, в котором часть недоразумения разрешится, но разрешится по-своему. Как всегда. Мрачно. Холодно. С остатками погасшей надежды, что разбивалась об острые камни настоящего. Но при всём при этом исход был ожидаем для жертвы.       Рейнел не желала быть заложницей своего разума. Она платила, но не знала, чем именно: жизнью, временем, здоровьем... Более того, хотела бы сбежать отсюда подальше, выйти из-под влияния собственной больной головы, но ничего иначе уже не станет. Она это понимала, понимала прекрасно. Лучше кого бы то ни было. Но в этой ситуации, когда жидкий лёд, характерный оттенку, начинал плавиться, её движения замедляться, а надежда измерять всю глубину самобичевания...       Что. Ей. Блять. Делать.       Тошнота кружила горечью на языке. Всё вокруг — и внутри, и снаружи — было охвачено непроглядной тьмой, напоминающей ту, с которой довелось столкнуться каждому в самые чёрные полосы жизни.       Рейнел всегда считала себя морально сильным человеком: в нужные моменты — терпела; среди тяжёлых ситуаций, проверяющих металл её души на прочность — закусывала губы до боли: так, что рецепторами сразу же ощущала солоноватый, приторный вкус крови. Никогда и ни с кем не гордилась о своей маленькой способности, использовала в нужные моменты, откидывая трубящий гнёт на второй план. На переднем решала проблемы.       Но когда терпеть насмешки судьбы было невмоготу, плакала. В липком коконе одиночества. Среди молчания, которое оставляло отпечатки в её душе — словно покорный милостивый надзиратель, мягко подталкивающий избавиться от тяжкого груза, а дальше — следовать по начерченному сценарию, который она создавала. Ни капли слабости. Ничего, что могло бы по-настоящему выбить её из прямого, выверенного графика — ни лишней детали, ни секунды позже. Наука. Способность. Ритм жизни, в конце концов. Рейнел привыкла отдавать себя полностью, не оставляя ничего для собственных переживаний.       Но здесь, в этом месте, где отвлечься на окружающий мир было невозможно, тогда, когда она уже не смела забыть о переполненной чаше, молившей о маленькой-маленькой слабости...       Возможно, на это также повлияла та атмосфера, что застыла, как при помощи кнопки, и не смела двинуться дальше.       Рейнел сломалась. Сил сопротивляться не было. Девушка, прежде не дающая себе слабости — даже мизерного отступка — осела на пол и крупно задрожала.       Ткань штанов увлажнилась. Казалось, темнота поглотила собой всё: нерадушное небо, прогнившие исполинские, как несправедливые судьи, здания, длинные аллеи, превращающие прогулку в лабиринт собственных нужд. Сейчас осталась только Рейнел. Её слабость. И плавленный лёд, растворившийся в характерных всхлипах; теперь каждая мысль, каждый плач олицетворялся влагой. А та сине-голубая сталь, встававшая щитом для защиты от внутренних повреждений, плавилась, превращалась в полноводную реку, которая затопляла Рейнел насквозь. Она плакала, плакала так бесстыдно и горько, как никогда прежде! Её душа, некогда стойкая, сломалась. Потому что Рейнел была заперта в самой чаще своих эмоций. Теперь в строй против неё вставала не бытовая задачка, а её мышление. Её чувства. Всё то, что Рейнел в себе вскармливала ради устойчивости многие годы, рухнуло под натиском своей же головы. О, как это было несправедливо!       Врагом Рейнел оказалась она сама.       Серые-серые стены загадочной машины смотрели на неё зловеще, казалось, протягивали свои костлявые тени и пытались схватить больную зверушку, которая покорно, с низко опущенной головой, приняла свою смерть и была готова распрощаться с жизнью. Скажи ей — кинется с многоэтажного дома. Опрокинь хоть слово — изрежет вены. Надсмеёшься... В каком-то смысле это было спокойствие. Минута молчания, что длилась, длилась, длилась, но скорее для того, чтобы почти что дохлая гостья задумалась о своём положении: ни гостей, ни опасностей, только гробовое молчание, которое давило сильнее слов. Последние были не нужны. Рейнел закапывала себя сама.

       Сейчас она бы была рада кинуться в колючие терни...

      Тишина не висела. Тишина ей сладко-сладко нашёптывала приговор.       — Я люблю чужие слёзы, Mon lis bleu, но когда жертва сдаётся раньше времени — азарт теряется.       Проливной град, сыпавшийся шрамами в её поблеклой груди, окончился.       Рейнел повторно шмыгнула носом, переполненном влажностью, и откинула голову назад: там уже на неё глазел Аластор с его этой вечной гадкой улыбкой.       Это был демон. Не человек. А существо, чьи острые, как кинжалы, зубы готовы были разодрать непутёвую гостью на миллион кусочков.       Рейнел утёрла шероховатую кожу на щеках, дав сосредоточению вернуться на лицо. Будто всё как всегда — то есть замечательно. Будто она не заперта в лабиринте своего разума, который диктовал свои правила.       Будто выбор есть, а её смерть — не вопрос времени.       Рейнел никогда не считала себя тряпкой. Но прекрасно осознавала: слабости нужно прятать. Перед демонами, что готовы вкусить твоей боли и разбитых грёз — тем более.

-Неправда. Неправда! Надо скрываться. Всегда. Везде. С каждым прохожим. Не смей давать им прочувствовать свою слабость. Ты – сильная. Не внутри. Снаружи.-

      Аластор, глядя на сдавшийся комок нервов, скучающе поправил монокль. Неторопливо протёр мягкой салфеткой, преждевременно подув на него, а затем вернул обратно. С ленцой, даже вопреки вернувшейся стали в сине-голубых глазах напротив, Аластор видел её – слабость. Противную, мерзкую, до невозможности чуждую ему. Возможно, вернись он в ранние годы земской жизни, демон бы воспользовался ей. Открыто. Потому что весело. Потому что представлять, что кто-то страдает – не это ли величайшее на свете чувство? Сердце его, пока живое, сжималось бы от жаркой дуги, ополосовавшей живот. Ладони, наверняка, на-вер-ня-ка стали влажными, а грудь приподнялась чуть чаще привычного темпа. Аластор в свои годы был не очередным маньяком-убийцей, но, как и многих, его интересовало превосходство, чужая пробоина в душе, через которую выливалась вся зловонная жижа, вся сияющая, как лучи, надежда, такая-такая яркая, перенасыщенная цветами, грёзами, сновидениями в открытом смысле – те были чем-то схожи на помутнение рассудка – что руки чесались даровать лёгкую каплю. Немного. Совсем чуть-чуть.       Разве можно было пропустить или, что хуже, спутать это покалывание с чем-то иным?       Ох, конечно же нет. Ни в коем случае. Он никогда себе бы такого не простил.

║Non erat infirma. Et cadaver validum, quod e operculo sarcophagi magnae labitur, ubi se collocavit. Et Rachel non solum puella, quae Alastor obtinuit. Et verus thesaurus, cuius valor post damnum intellexi║

      Со временем всё наскучивает. Каждое занятие, каким бы интересным оно ни было. Хочется сменить цвет палитры, взять новую кисточку, сместить угол... Но когда ты чувствуешь тот же прилив сил – то же воодушевление – то даже душа может ожить, пусть лишь на жалкое мгновение, больше смахивающее на набор разных оттенков ностальгии. Как отметил сам Аластор.       И ему хотелось бы подобным воспользоваться.       Пусть глоток свежего воздуха дался ему труднее, чем он себе представлял. Да.       Ему просто показалось. Показалось. Опять. Снова. Грёбаная паранойя. Шизофрения, а быть может, и что-то похуже. Мозг отказывал окончательно, не собираясь восстанавливать адекватно работающие клетки.       А пока хозяин не греющих замыслов причитал на свою сентиментальность, хозяйка мира вернулась в свой ритм. Встала, отряхнув невидимую пыльцу с коленных чашечек, и подняла решительный взгляд. Она решила для себя кое-что важное, пусть это кое-что важное и не было освобождением, к которому следовало бы стремиться.       – Что... – Рейнел прочистила горло, ощутив, как его стенки неприятно защипали иглы обезвоживания. – Кто это были? Там. В «моём» доме. И почему я...       – Это были добрые существа, живущие у тебя в голове. Паразиты! Такие, как они, вызывают кошмары, вину, ужас, страх... – на последнем Аластор прищурил алые глаза и смаковал с присущим ему голодом. – Которыми можно вкусно пообедать.       – Они питаются... Моим страхом?       Рубины сжались в тонкую алую полосу, как сканер, которому не понравился твой ответ.       – Да. Можно и телом, конечно, но они не такие гурманы, чтобы обезвредить тебя! А я, как твой самый-самый лучший друг, помог избежать проблем со своим же рассудком! Здорово, не правда ли? Ох уж эта самоирония!       Рейнел прочистила горло, всё ещё ощущая на подкормке сознания то всепоглощающее бессилие. Она была лишь слабой девушкой, не способной постоять ни защитить себя – девушкой, что тряслась от страха перед своими же демонами. Смешно? Более чем. Это походило на психическое расстройство, вызванное в реальном мире при каких-либо неприятных ситуациях.       А ещё... А ещё она до сих пор находилась во сне. Конечно, всё то время, что Рейнел находилась в своём мире, ей приятно было погружаться в глубинное измерение мечтаний, пусть даже на короткое время ночи. О собственном счастье. О чём-то новом. Она очень-очень хотела, чтобы эти мечты воплотились в безжизненную жизнь, ибо тогда ей было не всё равно. Рейнел не помнила ни единой детали из настоящего мира, разве что лишь имя, свой внешний вид и... Это было окончательное завершение. Она была не просто человеком без фамилии, а пустым сосудом, который нечем наполнять. И Рейнел многое не устраивало: к примеру, собственное положение жертвы в засаде, которая по своей воле ждала прихода хищника; ей не претило своё незнание, потому что из половины вопросов не ведала ответа и на один; Рейнел ходила по тонкому льду перед стоящим демоном. Аластор, быть может, и не являлся воплощением зла из диснеевских сказок, но и сущим ангелом Михаилом не представлялся. Чего уж там? Он выглядел как самый настоящий маньяк-людоед, даже не скрывая этого, да и в первые минуты их встречи Рейнел была готова сдохнуть от страха, глядя на этого красного полоумного оленя. Но даже если он и был настоящим демоном, то теперь являлся не просто мимолётной, но, безусловно, запоминающейся личностью, контрактником и судьёй, чья подпись готова была превратиться в вечно острый скальпель, рано или поздно пронзящий сердце Рейнел – и неизвестно, насколько долго её мучения будут продолжаться. Он не отвечал на вопросы в полной мере, явно выбирая, какую информацию доверить, а какую оставить при себе. Действовал тихо, незримо, но оставался рядом, наблюдал из тени вечных строений её мыслей и наблюдал. Он был рядом. Как тень. Как сообщник. Как... Существо, оказавшееся в нужное время и в нужном месте для Рейнел. Слишком удобно для неё. Быть может, Аластор не являлся ангелом Михаилом с блестящим копьём на перевес, но он, в любом случае, также не мог быть верным другом, с которым ей можно было бы обсудить каждую вещь. Он не являлся тем самым маятником, за которым Рейнел могла схватиться мёртвой хваткой и никогда не выпускать, дабы спастись.       – Но если ты не попытаешься выбраться отсюда, то в скором времени твой мозг поглотит тебя. Сам.       – Или ты, – огрызнулась она, показывая только негативно настроенные чувства.       – У меня не так много выбора, как ты думаешь, душа моя.       Рейнел подняла сине-голубые глаза и тут же сдалась. Отвела взгляд, не в силах противостоять внушающей ауре демона.       – Ты врёшь. Ты просто не можешь говорить правду. Если я проиграю – победишь ты. Если я выиграю... Будет наоборот. Аластор, тебе просто неудобно отдавать победу мне в руки.       Аластор хмыкнул, крутанув трость в руке. И пусть Рейнел ещё не услышала ответа, она знала: последний будет непредсказуемее, чем могла представить.       – Душа моя, напомни-ка смысл нашего «договора». И ответь на вопрос – неважно, самой себе или мне: разве я обещался убить тебя? Грозился расщепить твою душонку, если ты проиграешь? Мы даже не согласовали приз от победы!       Рейнел сжала губы в тонкую полосу, словно надеясь, что от небольшой боли мучения закончатся.       – Что ты хочешь этим сказать?       Аластор мельком глянул на окружающий их мирок – тот постоянно менялся, поэтому серое разнообразие в каком-то смысле могло показаться насмешкой. Или демонической заинтересованностью в нём при согласовании важной для обоих темы.       – Моя задача – вытащить твою маленькую тушку из твоей же головы. Как видишь, милочка, я заперт здесь вместе с тобой, и пусть я никогда не брезговал желанием узнать что-то новое для себя, это положение начинает меня раздражать! – он оказался рядом так естественно и незримо для самой Рейнел, что она даже не до конца осознала, насколько расслабилась в его присутствии.       Это было чуждо. Глупо. Неправильно.       Она хищно сузила глаза, не собираясь сдаваться.       – Ты...       Но в груди её что-то треснуло – это вина сжала сердце в железном хвате, обнажая слабую сторону.       – Из-за меня?       – Не знаю уж, из-за тебя или нет, Mon lis bleu, но мы вместе заперты здесь. Я не могу вернуться обратно, потому смею выдать абсолютно разумное размышление: если ты найдёшь все ключи, то мы сможем вернуться в те реальности, откуда нас выпнули! Ох, всё проще некуда, верно?       Неожиданно и громко рассмеялся, прикрыв алые глаза, но хищный оскал с лица не исчез.       – Н-нет! Ты просто...       Он наверняка хотел втереться к ней в доверие. Просто. Даже слишком просто. Рейнел не хотела отвечать на поставленный себе вопрос, который занозой засел в каждый дюйм её кожи, входил глубже, проникал сквозь ткани, суставы и мясо, оставался там, чтобы позднее начать катарсис сначала. Скажите, что было сложнее: притвориться, что она ничего не чувствовала, плюнув на каждую протянутую им букву, или сделать вид напускной надменной дурочки, подняться с места и двинуться глубже в своё подсознание, дабы не загромождать свой мозг? Как бы Рейнел не хотела этого отрицать, как бы не желала подавиться воздухом и впасть в беспамятство, она никогда не являлась бесчувственной дрянью – когда, конечно, дело касалось других, а не её. Ненавидя свою беспомощность, которая уже даже не пыталась замаскироваться под что-то другое или отвять от мозга, Рейнел просто-напросто убивала себя. Но как же, блять, хотелось пустить себе кровь, чтобы каждая алая капля стала откровением. Разве это не приятно? Видеть, как маленькие частицы её тела до сих пор существуют и дают отпор, – правда, иным способом.       – Ты же не просто двигаешься вперёд – стоишь на месте, надеясь, что всё окружающее – ненастоящее! – Разве между виной, засевшей в сердце, и волной гнусного желания была хоть какая-то разница? Ох, чёрт, а ведь ни разу!       Более того, в действительности Рейнел должна была ненавидеть его. Ненавидеть за всё. За молчаливое поведение. За то, что подарил ей этот чёртов несбывшийся контракт, который она якобы «заключила». За бессонные ночи, являющиеся бессонными в каком-то смысле из-за него. За то, что не рассказал ничего. За то, что в это мгновение посеял в голове хаос из сотни неконтролируемых мыслей и, наконец, за то, что мимолётное желание отомстить превратилось в непонятную попытку добыть истину. Рейнел не имела права. Не могла.       – То есть... – она резко втянула ноздрями воздух, и от последнего яростно защипало в носу. – Мы не... заключили ничего?       И что из этого чувствовала по-настоящему? Стыд? Гнев за себя? Вину? Наверное, всё вместе. Вторая стадия шизофрении во всей красе, не иначе.       Но каждый раз, когда взгляд касался мерно трепещущих волос, ей попросту хотелось дотронуться до этих вздымающихся плеч. Не из-за страха или похожего по истокам чувства, а исключительно по причине переживания за свою адекватность. И пусть это звучало странно! Пусть даже отрешённо! Совершенно несвойственно Рейнел, но именно сейчас, почему-то, казалось, что привязанность была присуща ей с рождения. И далеко не для всех. Словно та привязанность спала где-то в глубине души, готовая проявить себя исключительно для одного-единственного человека. Подобно предназначению, что открылось лишь в определённые моменты в жизни. Нет. Бред чистой воды.       – Конечно нет! Но можем, если хочешь... – Аластор тут же хохотнул, поправив край кровавого, как этот мир, пиджака, и сделал резкое движение, с помощью которого позволил упавшей Рейнел подняться с голой земли. – Но, Mon lis bleu, я ни в коем случае не собирался убивать тебя. Пока. Наши задачи совпадают, и мне бы хотелось сохранить твою душу, чтобы позднее собраться с ней уже в человеческом мире.       Под конец речи клыки стали слишком явными – особенно в свете тускло-серой кожи – и Аластор откинулся назад.       – А если ты продолжишь страдать, то останемся здесь. На-всег-да. Я сомневаюсь, что это входило в список твоих новогодних желаний!       Ей было жаль, потому что она не могла по щелчку пальцев вернуться в дальний эфемерный образ дома, зажатого между стенками мозга. Но и не могла сбросить оковы социальной защиты, что тонкой, еле различимой в темноте нитью тянулась к единственному существу, которое могло даровать хотя бы надежду для неё. Ведь, в конце концов, Рейнел была всего-то одинокой душой, забредшей на территорию неконтролируемого мрака, где туман обитал в качестве нескончаемого путеводителя. Расплывчатого. Явного. Бесконечного. Где решение принималось в решающее мгновение, срок которого казался мизерным в сравнении с временем вселенной.       В конце концов, Рейнел так удачно оказалась здесь не одна. А в паре с каким-то красным демоном, разогнавшим опасность. В конце концов, Аластор был рядом.       Откуда же Рейнел было знать, что это мгновение – её рука, дрогнувшая в цепком хвате, являлась переломным для них обоих? Это путешествие на американских горках души: вверх – до эйфории, вниз – до безысходности. То – солнце в зените, то – чёрная метель.       Аластор, глядя на беспомощную девушку, чья одежда покрылась толстым слоем стыда и бега, не мог не чувствовать и лёгкое отчаяние, что засело в груди и пульсировало, отправляя скорпионовый яд. Когда жало успело проткнуть его насквозь и как долго Аластор будет отрицать его триггер?

Она не спасла жизнь; она испортила смерть.

      Привязанность – дерьмовое чувство, от которого ты ждёшь отдачи.       Но привязанность – это ещё и дерьмовое чувство, которое может образоваться на перепутье между реальностью и грёзами. Между двумя почти спаленными огоньками необъятной вселенной; их ожоги – напоминание, их жизнь – мир без красок. Но они вновь смогли отыскать путь друг к другу, сквозь расстояние и годы. Пропустив войны, сломанные кости и смерти – они смогли.       Пусть мгла продолжала охватывать каждый квадратный метр вокруг них, а пустоты – гадкие существа с гибкими когтями – желали обглодать их кости, Аластор и Рейнел позволили себе лишний кивок в этой туманной неопределённости.       Через мгновение мятный воздух охватил их с головами, и Рейнел окуналась в то зеркало, из которого и вернулась – с заколкой в виде бабочки, в очередном бледноватом коридоре. Рейнел сжала зубы крепче. Её решения – сталь, каждый шаг – молот по фигуре, которую она выкует сама.       – Я обглодаю каждую стену. Но выход – отыщу.       Заколка оказалась спрятана в самый дальний карман.       Девушка закрыла глаза, и сначала могло бы показаться, что она позволила себе лёгкую пелену усталости, которую сбросила – но едва ли это можно было назвать правдой. Рейнел сделала это лишь для собственного сосредоточения, дабы решить головоломку, из которой выход пока не петлял.       Но...       – Спасибо, Аластор.       Губы её дрогнули в слабой улыбке, которая тут же скрылась в тени вездесущих предметов и отражений её негодности.       Рейнел ни в коем случае не доверяла демону. Но в груди её проскользнула нотка слабости, которую она яростно скрывала.

＊✿❀ ★ ❀✿＊

      Тень, возникшая на картине, треснула и развалилась. Звук – резкий, как рывок, и Аластор уже улыбался, глядя на картину. Казалось бы, ничем не примечательная: написанная углём, всей темнотой мира, на ней оказалась изображена целая группа людей, которые сливались с обстановкой в этом тускнеющем мирке – сыро, пусто, без изысков. Художник явно не стремился передать характер и внутреннее состояние в глазах – все лица казались однотонными манекенами, чьи эмоции превратились в одни и те же сгибы мышц, одни и те же черты лица. Конечно, стоило отметить, что фон оказался не привычной обстановкой для группы друзей – однотонные, чуть ли не разваливающиеся стены старого сарайчика, захудалая дверь и пожар, который готов был вот-вот ожить – уж за это художнику можно было ставить плюс – и... Необъяснимая пустота в середине сборища, который вместил бы в себя ещё один силуэт.       – Из-за тебя ведь всё это произошло, верно?       В уголке его губ улыбка преобразилась в оскал, заготовленный, чтобы сдрать кожу проблемы живьём – может, это была насмешка – но мужчина ничего более не сказал. Мельком пестреющая дата являлась тоненькой ниточкой у прошлому.

Nata est anno 1870. Baltimore. Origo mundi nostri. Liberationem.

      Женщины, застрявшие на картине, не являлись центром мира.       Только взгляд чуть скосил к тени в углу – легко, буднично, незаметно.       И улыбка стала ещё радостнее.

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*