Голубая лилия

║Небо плакало огнём.

Из его могучих век

Сыпала слеза огромная

На мокушки человек.

Небо плакало на всех...║

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*

      Это ведь было проще всего. Особенно в её ситуации.       Захлёбываться разряжённым воздухом, разрывающим лёгочные мешки и мелких-мелких эритроцитов, которые в данный момент просто не справлялись со своей главной задачей – транспортировка кислорода – ибо тот ударял в нос с такой отдачей, что его количество невозможно было проглотить.       Это был ночной кошмар, гробовым холодом пронзающий душу, все пережитые волнения выдавали непреодолимые сомнения. Уже ни во что не верилось, стирались грани между реальным и сказочным, мешались и путались мысли, и Рейнел хотелось накрыть лицо ладонями, громко, звонко закричать, чтобы все переживания унёс в небо ветер.

Хочешь убежать?

Просто забыть.

Поздно. Для тебя – поздно. Этот мир не оставляет потерпевших. Он их перерабатывает.

       Туман собирался отдельными кусками, сначала боязливо и робко, затем увереннее и зловеще. Мир разверзался на необъяснимые округа, чьи рубежи сталкивались друг с другом и обещали только окоченелый конец на дрожащих пальцах.       Попытка. Вторая. Ещё одна. И поворот направо. Только представь:       Ты бежишь, и мир вокруг кажется сделанным из ваты — гулкий, далёкий, как звук под водой. Тело твоё тяжелое, как свинцовый мешок; мысли — редкие, пустые вспышки света, которые гаснут прежде, чем успевают сформироваться.       День сменяет ночь без счёта: здесь, в полуночном мире, время течёт иначе, будто всё подстроено под чужую лихорадку. Всё, что было важно, ушло вместе с тем, что билось в груди.       – Хватит! Перестаньте!       Крики Рейнел становились бесформенной, не загустелой массой, которую убирали как мусор. С радаров этого мира. С радаров света. С каждого угла, где можно было бы перевести дух.

Вслед ей смотрели.

Поверни направо!

      Они       Это.       Что-то.       Необъяснимое.       Глубокие обнажённые улыбки тянулись одним расколом к другому. Слова – такие далёкие – метались и отрывали кусок за куском от её плоти.

      Останься. Обернись. Посмотри в ответ.

      Она не смела себе этого позволить. Не смела остановиться и развернуться; не смела выделить себе и секунды на передышку. И плевать, что в груди, к горлу, поднимались внутренности, готовые оказаться на очернённой земле. Остановиться – значит предоставить им шанс.

Ты боишься, хозяйка?

      Рейнел хотелось расплакаться, и, казалось, слёзы вот-вот собирались сорваться с бабочек-ресниц, чтобы добавить к содержанию этого мира ещё одно огорчение... Когда движение со всех сторон увеличилось.       Казалось, от этого невозможно избавиться.       Казалось, она застряла здесь навсегда.        Но тени передвигались. Строения, машины, даже небеса – всё перестало иметь человеческий вид. Их гнилые снежные шепотки обхватывали тело прочной сетью, то, что прежде казалось нереальным – сбывалось и реализовывалось.

      День заканчивался, и даже голоса в голове затихали, оставляя после себя только эхо несказанного.

      Никто из нас не в силах окончательно преодолеть страх смерти. Это цена, которую мы платим за пробуждение своего самосознания.        Её разрывало. Грузно. С оттяжкой. С такой блядской передышкой, созданной специально для этого: показать наглядным примером, чтобы лишить окончательных закромов надежды. Тени касались пяток, но ненавязчиво. Слишком. Даже слишком. Чуть. Едва ли заметно. Но этого хватало, чтобы задышать громче, отрывистее. Словно Рейнел растворялась в атмосфере этого раскалённого масла, где тело переставало казаться настоящим, а окружающее пространство мигрировало в свои собственные мысли. Зрачки, большие, расширенные, метались по кускам цивилизации, отлавливая каждый мелко вибрирующий протест гравитации, дабы в следующий миг миновать его. Этот провал.

Хватит. Пожалуйста.

       Перестаньте. Я так больше не могу. Не хочу. Не... Нет сил. Больше нет.

      Адреналин медленно, но верно покидал тело, оставляя только подброшенную по органам температуру, которая в любой момент могла переклинить и взорвать тело. Настоящая бомба, созданная для себя же. Мило.       Рейнел судорожно всхлипнула, и тот звук, сопроводивший её пару шагов вперёд, показался опоздавшим прошением. С собой. С мечтами. С миром. Тело барахлило, а она закрыла глаза, мгновенно поплатившись за это – удар оказался направлен по всему телу, хотя физически горел только лоб. Открыть глаза всё никак не получалось: веки потяжелели и словно слиплись, остатки ресниц кололись иголками, и всё её лицо ощущалось каким-то грязным и липким. Кисло пахло медью.       – Хозяйка, вы плачете?       Это была насмешка. Самая что ни на есть настоящая. Рейнел ведь не ведала, какой идиот мог спросить такое у неё в данный момент. Но она не думала. Она лишь ощутила, как ресурс защиты истёк, и плоть стала мертвенно влажной. Как земля после дождя, впитывающая слёзы природы.       – Зачем... – она вдохнула глубже, и гнилой воздух задел лёгкие. – Зачем вы это делаете? Что вам от меня нужно?       Глаза до сих пор не открывались; могло показаться, что их взяло в плен местное чудище.        В таком случае удивительно, как оно их не вырвало, уподобив хозяйку жителям.       – Все платят за свои ошибки. Ты не исключение. Ты – редкий вид отсрочки.       Рейнел дышала вязкой, грязной, чёрствой землёй, уткнувшись в неё лбом. Руки сжались эфемерно, грудь отозвалась моментальным всхлипом. Мгновение в мгновение. Так словно нейроны пытались оказать помощь в предотвращении смерти. Жаль, что силы топили зря. По-настоящему.       Ибо Рейнел понятия не имела, как ими пользоваться. Как пользоваться ими во благо себе. Она не хотела видеть этот мир, не хотела оказываться здесь, не хотела бы и никогда в жизни не пожелала бы себе оказаться в полуночном мире. Но это меркло. Потому что больше всего она не хотела растворяться. Каким бы способом смерть к ней не воплотилась, какую косу не предложила – Рейнел мечтала забыть. Всё должно быть проще: действие — реакция, причина — результат. Без лишнего. Без следа. Но в окружающих забастовках могла ли распорядительница делать то, что по праву обязана? Как ей следовало воздействовать на среду обитания, если она не могла воздействовать даже на своё прибывание, содержание и жизнь?       Зубы твёрдо вонзались в чересчур податливую кожу. Не потому что последняя размякла. Потому что хотелось выразить своё огорчение. Незавершённость. Оступок. Хоть что-то.       Лишь бы не стать статистическим шумом на фоне прожигающих проекторов. Рейнел могла сколько угодно врать себе по утрам, сколько угодно могла заговаривать зубы и обещать, обещать, думать, надеяться, сокровенно мечтать – но жизнью она растрачиваться не смела. Даже под дулом пистолета. Даже под красной площадью своего же измерения.

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*

      Срывает — с ничего.        На ровном месте.       Вроде бы, когда часами крутишь у себя мысль «я скоро умру» на повторе — оно должно свыкнуться, укорениться, -хаха.       А потом этот набат бьет в башку — оглушительно, с треском — и пиздец.       «Я умру?»       «Умру, правда?»       «Просто вот так?»        «Не вернувшись домой? Не простившись с Аластором? Простой, серой, бесформенной массой тела и сгустка разума, не имеющего под собой никакой опоры? Так ведь не может быть! Невозможно! Не добившись ничего, оставшись статистом в бесцветном пространстве...»

Сдохнешь! Сдохнешь! Сдохнешь!

       Шипит, хохочет голос в голове. Паника отвечает битыми осколками, царапает кости, оставляет незаживающие шрамы и обещает возвращение комбо. Рейнел дёрнулась, но внутренние узы не дали ответа – нейроны смолкли, окончательно растратив силы на панику. Это нечто большее, чем просветление. Глубже, глубже, темнее, не изменчивее. Возможно, что-то и старалось цепляться за человеческие потребности – в конце концов, они вошли в кости и стали сутью существования – но лишь тщетные попытки. Лишь потухшие эхо. За ним – перекрытая ширма, где зародилась перестройка.        – Ты не хочешь умирать, хозяйка?        Голос противно защипало, как у селезня.        Вместо дерзкого плевка – почти что ощутимый «дёрг». Почти что. Но ощутимый. От этого стало противнее в разы. Не от жителя полуночного мира – Рейнел смогла пропустить этап привыкания – а от жалости к самой себе. К попыткам руками забрать маленький лучик света, дабы не оказаться в кромешной тьме. Разве это было эгоистично? Желать жизни? Но изморозь залезла в душу. И тепло-тепло прошептала.

Это конец.

Люди копаются в прошлом, когда не могут принять то, что имеют. Придираются к прошлому друг друга, когда не могут простить теперешние ошибки.

       Она умирает.        Тело не слушалось. Рейнел стало страшно, так страшно, что слёзы обжгли горящие скулы. Она еле держалась, чтобы к чертям не разнести своё тело в истерике от этого ужаса, и ненавидела себя за это — за слабость, за нытье, но, блять, она просто человек, который хочет жить!..       – Людей терзает не реальность, а их представления о ней. Так, в смерти нет ничего страшного. Сократ тоже так считал: страшна не смерть, а представление о том, что смерть ужасна. Ты боишься? Пугаешься? Поверь, в этом нет ничего, что могло бы изменить тебя. Ты раствориться и исчезнешь. Даже боли не будет.       Иногда... Это самое страшное.       Плечи зашлись в совместной дрожи.       – Я исполню Её наказ. Но не так, как Балтимор обещает нам.       Голос сделал лёгкую паузу, и в ней чувствовался вдох нерешительности. Заминка. Проступок. И недосказанность. Словно существо говорило не столько Рейнел, сколько себе; оно пытливо желало убедить себя в правоте красивой речи. Так заготавливают последнюю. И также она рушится. Потому что скрупулёзно прописанная поэма зачастую не совпадает с реальным выбором, а потом создание трескается кровавой коркой на губах: поздно. Для своего исправления, для переизбытка ощущения. Для поворота на сто восемьдесят градусов. Приходится отвечать за поспешные выводы и глупое желание ощутить красивые речи в текстуре мира.       Заминка не стала порталом в иной мир.       Но что-то щёлкнуло в её голове слишком отчётливо, чтобы проигнорировать корень проблемы.

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*

      Вы когда-нибудь задумывались о том, какую роль в нашей жизни играют воспоминания?       Она не успела подумать. Просто тело как будто стало прозрачным – мельче, антропогенно существу, с тонкими прожилками и слабеньким голоском.

Теперь она не любила ночь.

Точнее — то, во что последняя превращалась.

      Воздух был прохладным и сухим, пах пылью и чем-то металлическим, старым. Иногда где-то в стенах откликался тихий звук, как будто мир немного двигался, оседая после дня. Не старое, не ветхое — наоборот, ещё слишком новое, слишком ровное, с этим холодом свежего бетона и несмолкшим эхом пустоты, которая живёт в недавно построенных местах. Металл в рамах тихо щёлкал от перепада температуры, стекло дрожало при каждом порыве ветра, и всё это складывалось в глухую симфонию живого, но не обжитого пространства.       Рейнел лежала всё таким же бестыжим образом: с мольбой во всём теле, без окончательного результата. Но с той самой кропотливой надеждой, которая восседала блеклой звёздочкой на небосводе тьмы. Где ответ не собирался по созвездиям, ибо было слишком. Где его следовало отыскать самому, так ещё и с ограниченным куском времени за пазухой.       Она поджала губы. Точками расчёта запульсировали боль и раны, не зажитые, опустошенные, как константа её вечных мук. Девушка свела челюсти, обнажив звериную упрямость, и стоило это сделать, как тело воспротивилось. Она поднялась, всё ещё чувствуя незавершённость на языке, которая проступала сквозь раскаяние и рассеянность.       Расцвет своих сил ушёл в небытие.       Время проходило медленно, словно она двигалась сквозь стекло. Рейнел не могла даже закричать – крик застревал в горле.        Тихо, неспешно. Ощутимо, но гнетуще. Слова – лишь короткие фразы, а мысли – фонтан неконтролируемых впечатлений.        Рука мелко дрожала,       И тут она увидела её.       – Осталось не-мно-го...        Сквозь пламя, прямо на пути. Отражение, с ужасно собранным пучком каштановых волос и голубыми-голубыми глазами. Испорченные незавершённые холсты необъятной грудой камней валялись то тут, то там, отрезвляя своей нереалистичностью. Засохшая краска на свитере облупилась, на щеке... нет. Глаза отражения были прищурены, правый больше левого, руки застыли в окаменелом состоянии, а рисунок... Рисунок оживал. Она выглядела такой же, как и всегда: потерянная, броская на цветные вещи. И живая.       – Это воспоминание?..       По ту сторону костра девушка протягивала ей руку. Но она не могла пошевелиться. Попыталась бежать, пыталась закричать, но здесь не было звука. Только рёв пламени. Только звук собственного сердца, отдававшего в рёбра. Она снова и снова произносила её имя, отчаянно пытаясь обрести голос, но всё было тщетно. В горле жгло и болело, и её отчаяние нарастало, ведь она всё ещё была так далеко от неё.       От осознания. И выхода.       Сип, подхваченный ветром, нёсся по незаполненной пустоте её вселенной.       Может, мир не просто говорил с ней.       Может, он отражал её суть.       В следующее мгновение всё прекратилось. Рейнел глубоко вздохнула, прокусив губу от напряжённой изоляции, и тут же застыла.       Щелчок.       Яркая. Пустая. Незаполненная отдача в висок.       Мир начал стремительно угасать. Тишина становилась удушающей — не потому что в ней не было звуков, а потому что в ней слишком ясно слышались собственные мысли. Каждое движение отзывалось внутри будто стук сердца: слишком громко, слишком близко. Воздух был сухой, пах металлом и потом, и этот запах будто подталкивал к тому, чтобы сказать хоть что-то, сбить накал, вернуть всё в привычное русло. Но слова не поднимались. Они стояли где-то глубоко в груди, превращаясь в тугой ком, который невозможно проглотить и невозможно вытолкнуть наружу. Отражение осыпалось засохшей щебёнкой, как и надежда, только что шептавшая утешение.       Когда всё это прекратится?       Существует ли конец земной боли?       Рейнел стушевалась.       Её душа походила на разбушевавшееся море с пеной по краям, которое непрестанно, безостановочно, пытливо желало вырваться из вечных покоев затонувшей бухты. -с кладбища мёртвых моряков-. Печаль – всепоглощающая, чуть не живая. Пустота – загробная.       – Я не хочу возвращаться.       Ей только это и оставалось: молить, скорбеть, мучаться и лелеять веру, которая плевала в лицо и топталась блестящими туфельками по её лицу.       Разве могло море вылезти за чётко очерченные границы и стать ближе к людям? Невозможно как ни посмотри. Так ему и оставалось одно: лишь глухо биться о барьеры да во время приливов видеть свою мечту ближе, ближе и ближе. Близко до пены у рта. Теснее до потных ладоней и слёз в глазах. Непозволительно. Непозволительно приблизиться к своему сокровенному, чтобы в следующий час вернуться обратно. Она была бы не прочь умереть, лишь бы осуществить неосуществляемое. Даже не радости ради. Просто...       Чтобы твари, кружащие вокруг, заткнули свои рты.       Этого было бы достаточно. Даже для истосковавшейся души. Даже для моря, впервые познавшего мощную силу наводнения. И плевать на рамки, установленные богами.       Какой-то необъяснимый щелчок заставил её поднять взгляд к пустоте над головой – ни блеклых звёзд, ни белоликой луны, ни пухлых туч. Ничего. И всё, и ни-че-го, чтобы вершить. Голоса в голове разом смолкли. Это было странно – такое странное состояние. На тонкой гранью между безразличием и облегчением вперемешку с возмущением и яростью.       Будто она стояла на перекрестке между этими эмоциями и пыталась выбрать что-то одно, пока душа рвалась на части, дабы почувствовать всё сразу. И так ведь хотелось просто отдаться этому безнадёжному в состоянию и просто-напросто забыть. Чтобы исчезнуть. Раз и навсегда. И она исчезла. Моментально растворилась в безмятежной тьме, дабы не видеть более не единой частички света.       Плевать на всё. Потому что помимо Рейнел не должно остаться и камня на камне. Если её забвение равнялось уничтожению полуночного мира – этого достаточно, чтобы стать горсткой пепла на грубой земле.       Она готова пойти на это.       Вонзившись ногтями в податливую кожу, Рейнел впервые за всё пребывание здесь не ощутила обхватывающего каждый дюйм кожи страха – того самого, что обгладывал основание золотой морали и видоизменял внутренности. Разумеется, она не могла избавиться от него до конца – руки чуть потрясывало, верхний ряд зубов стучал о нижний, и каждый шаг обещал стать роковым для попадания в двойной ад. Но в тот же миг, в то же раскаивание, она спрашивала саму себя: а не в аду ли сейчас находится? И всё отступало. Ненадолго. Но достаточно, чтобы ступить на новую тропу, а затем повторить радикальную ампутацию вновь. И снова. И снова. И снова. Чтобы искоренить его. Так до бесконечности. Повторять. Заучивать. Вживить как кусок живой плоти в безнадёжное тело, недалеко ушедшее от смерти.        Она этого не различила – в пустынной темноте, разве можно было? – но яркий огонёк вспыхнул лиловым пламенем. И также быстро стух, словно маленький фейерверк.       В конце концов, она не хотела исчезать бесследно.       Оставить после себя что-то следовало. Обязательно. Всем тварям назло.

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*

      – Ох, ты вернулась? Хозяйка, как ты сейчас себя чувствуешь?       Мир снова треснул. Небо над головой вспухло, словно от жара, и трещиной расползлось, как стекло под ударом молота. Словно сама ткань реальности лопнула по шву, и из зияющей бреши в мир упало тело.       Она окоченело вдохнула. Задушевный, хриплый звук, вышедший из самого активатора проблемы. Кожа зудела, как будто мириады мелких насекомых сцепили на ней свои отростки. Будь они ядовитыми – умерла. Но вселенная давала ей необъяснимый пока что шанс, который не имел ни корня, и переводиться в нужную реальность не собирался. Не под не определённым руководством, обещающим только туманность – точно. Возможно, такими сбоями он показательно старался донести до хозяйки завершающую кульминацию. Возможно, это могло бы сработать.       В любом случае проверка... Всегда была важна. Важнее неопределённости.       Рейнел просто дышала. Глубоко. Размеренно. Рассеянность походила на тугой клубок переплетённых меж собой событий, которые Рейнел терпеливо обдумывала. Реальность всплыла и грозилась перейти в будущее стремительнее, чем хозяйка мира успевала хлопать голубыми глазами. Возможно, поэтому в груди тотчас поднималась тошнота, а за ней по пятам следовало головокружение. Но к этому, наверное, стоило привыкнуть. Время – было. К сожалению. А также – момент. В чью стремительную скорость невозможно было очернить гнусными намерениями.       Но она смогла.       Смогла и посмотрела. Дальше – больше.       – Ох, хозяйка, так вы умеете и такое?        Тень, с широко распахнутой пастью, извергала гнилое зловоние. Казалось, что её тощая кривая фигура затмила собой небосвод, возвышалась над существованием каждого жителя земли, и имела наглость заменить собой даже тьму. Кожа – пепельно-серая. Улыбка – от уха до уха, которых на своих местах и не было. Гнилые зубы скалились, глумились и язвительно поблёскивали в этой гнили.       Казалось, будто Рейнел сходит с ума – медленно, но верно. Теперь уж без препирательств и заведомо проигрышных попыток отвязаться от настоящего как от пустоты мыслей, которая занимала больше места, чем предназначалось ей заранее. Рейнел не просто лежала. Она спускалась в темноте – в кромешном мраке – по неровным ступенькам, ощущая только сдавливающие грудину чувство. И ведь не понимала, почему! Искренне. Безгрешно. С райским раскаянием, которое в данный момент не весило и грамма. Почему-то не могла осознать, что, если остановится – умрёт. Не понимала, почему ноги вопреки обзывательствам, и физической боли, и приказам сознания, продолжали творить непоправимое – спускали её в пучину безумия. И почему Рейнел не могла остановиться? Бёдра, колени, лодыжки, кожа, покрывавшая каждый дюйм – всё, по логике сотворения этого мира, должно было подчиняться её чётким правилам, мыслям и цепочкам нервов. А что выходило в итоге? Остановка на секунду – блажь, невозможная для осуществления.

Вот бы сделать передышку.

      Но и этого ей было не дано.        – Но я уверена... Тебе это пригодится.       Рейнел не могла слушать эту вертлявую пустоту – моральных сил не хватало. Поэтому, сделав правый бок основанием для тела, она заглянула в пустоту.       Там копошилось нечто.       Глаза смотрели в самую суть.       – Наверное, пора заканчивать.       И вот тут Рейнел по-настоящему приготовилась. Всё тело задрожало, но вовсе не от слёз – просто при попытке сдвинуться оно отдалось грудой не подъемных брёвен. Ни единая часть не собиралась слушаться, словно старинная развлюха, впервые за длительный срок собравшаяся совершить подвиг.       Пусто́та, стоявшая в шаге от неё, двинулась – решительно, с ярым намерением подтвердить ситуацию.        Конец ведь был близок! Так близок, что следовало лишь опустить голову да сдаться бесхребетно, без отличия в чём-либо. Казалось, будто Рейнел ощущала застывшие в ужасе клетки на подкормке разума – даже так организм буквально кричал: сдавайся! сдавайся! пора заканчивать этот спектакль! он заведомо проигрышный! И, вроде бы, она сама ощущала преддверие конца: движения пустоты замедлились, стали тише и плавнее – как если бы та захотела попрактиковаться в балете перед важным событием; в зобу противно защекотало; тело стало легче на несколько килограммов. Ничто не обещало хэппи-энд: смерть тупыми иглами колола голову, а улицы вокруг стремительно окрасились в чёрный, туман налёг внезапно и без переходов. Даже мир был рад избавиться от своей полноправной хозяйки.       Но...       Отчего-то...        Ей ведь просто хотелось жить. И ничего более. Ничего такого. Что в этом эгоистичного или противозаконного?       Она не могла даже подумать об этом. Скривила губы, напрочь прокусив верхнюю, подняла решительный взгляд и, вдохнув... Ощутила нечто странное.       Кажется, это было решение, отозвавшееся светилом от солнца.       Пустота ничего не заметила. Рывок. Напряжённые мышцы. Оскал. Случившееся разбило внутренности об твердый асфальт.       Сколько может случиться за одно мгновение?       Через одно мгновение Рейнел оглянулась, ощутив, какой пламенной живности зарокотало сердце и движущиеся ноги. Она ошалело приподнялась. Ноги слушались. Тело отвечало. Жизнь продолжалась: тени ложились на каждый квадратный метр, едкий туман из старого советского фильма продолжал своё нашествие. А Рейнел обернулась, глядя на стушевавшееся чудовище, с лихвой глотнув мокрый воздух.       Губы треснули, улыбка слетела с пустого холста. Чудовище вперилось своими пустыми продолговатыми зенками, чуть ли взглядом не обгладывая отрывки жизненного пепла на коже.       – Что. Ты. Сделала.       Она ведь не знала. Совсем. Ничего. И это могло бы убить, не окажись Рейнел на перепутье меж переходом в ад.       – Ничего.        – Ах, а я бы мог сказать, что это прекрасно!       Сердце пропустило удар, ощущение чего-то тёплого и приятного мгновенно разнёсся по всему телу, импульсами отдаваясь по всему телу. Заставляя дышать. Даже не из-за секундного осознания, которое крошило надтреснутый мир в многочисленную дыру.       Из-за этого чертовски знакомого голоса. Рейнел сразу же обернулась, насколько хватило сил порядком затвердевшей голове. До адского больного неконтролируемого безумия. Увидев демона, медленно идущего в их сторону. Посмотрела в эти красные глаза, в которых не горело ничего кроме железных искр вперемешку с желанием. Ледяные ступеньки окончились тогда. Потому что Рейнел упала прямиком в его объятия.

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*