Голубая лилия

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*

      Ни солнца, ни блеска, только серая сырость и уныние. От тяжести этого мрака всё тепло покидало душу. Не приподнимая подол штанов, Рейнел наступала прямиком в лужи, не опасаясь сырых ног и болезней – это сновидения, так какая разница? Гнилая мерзость негаданно закралась в каждый уголок дома, поселившись недовольством.       Секунды спустя под ногами как будто послышался треск разбитого стекла – и стремительный ветер ударил ей в лицо. Она почувствовала как боль под ногами испарилась. Мгновение – и она падает. Отрывистый крик – и темнота. С сотого этажа – в помойку. В серую массу забвения, грузи, мусора и говна. Тело ломило так, словно каждый сустав раскалывают молотком. Время текло стремительно.

Мгновение, которое мы переживаем и которым всё-таки никогда не владеем.

      – Кошки-матрёшки...       Дыхание замедлилось. Рейнел перевернулась на бок, ощущая слабый покров мусорных пакетов, который поддерживал её ослабленное сознание, как меховой парашют. Оставался лишь жалкий вопрос, почти не стоящий проверки: а отказ может быть задействован, или это являлось окончательным спасением? Чтож. Она надеялась, что запас в этом мире существовал.       – Аластор? Ты... Ты меня слышишь? Не можешь ко мне спуститься?       Молчание тяготило, сжимало горло колючими ветвями и подталкивало к хоть каким-то осознанным действиям. Рейнел не желала провести здесь остатки своих дней. Насколько их можно назвать таковыми. И продолжила равномерно трясущийся шаг, больше походивший на походку пьяного медведя, переливающегося с боку на бок.       Лужи цапали босые ноги как колючая проводка, небо над головой тянулось одноцветными шторами. Строения выглядели забытыми. По одну сторону громоздились склады с обшарпанными стенами, с другой тянулись технические проходы, пересечённые кабелями и трубами. Между ними попадались огороженные зоны, затянутые сетчатыми заборами, а за ними виднелись штабеля ящиков, перекрученные куски арматуры, пустые поддоны. Всё это происходило впечатление задворок огромного города, места, где пёстрый шум и свет не имели власти. Воздух изменился. Стояла тяжёлая влага. Пахло сыростью, пылью, металом, будто кто-то пролил воду на ржавые трубы. Влага тянулась в горло, оставляя солоноватый привкус, а каждое дыхание отзывалось холодком.       Пустая сцена.       С наступлением глубокой темноты, по округе стало разить неприятным запахом. Тленным и затхлым, словно на поверхности земли гниют трупы. Плотный, ядовитый и тяжёлый запах.       – Небеса... Ну что за говно со мной постоянно случается?       Рейнел приоткрыла одну из дверей зданий. Тут же скрипучий перезвон ржавых петель оплёл все атомы в царящем смраде. Шаги выдавали напряжение протяжным воем. Как самовыражается художник в творческой неразберихе, так и Рейнел ступала по прогнившему, сырому полу, в тайне надеясь, что здание услышит. Пусть по-своему. С недовольным журчанием ветра в дымовых завесах. Пусть с неодобрением в её присутствии. Но Рейнел надеялась, что хоть кто-то останется и услышит её протяжное пищание, через которое пыталось прорваться недовольство.       – Ладно... Это просто странное здание...       Старое-старое. Пустое-пустое. Без слов, без голосов, без людей. Только голые стены да не скрытое оскорбление гнилых стен. И Рейнел.       Она не остерегалась пугающего мира: почти привыкла к мрачному вою и внутри, и снаружи. Кости словно ломили в ответ завываниям, пожухлой траве, невесть откуда взявшейся под ногами, – и те готовы были сломаться. Но держались. Возможно, из-за упрямства хозяйки. Возможно, из-за привыкания, мягко входящего под кожу. Что-то внутри тепло сжималось в комочек жара, как мелкий уголёк из печки, и Рейнел мягко согревала его в промёзлых руках, сжимая холодные отростки в подобие кулаков.       Ещё одна дверь. Очередной вызов порядком вымотанный психике, живущей без сна и отдыха. Вообще, а можно было ли называть окружающий её беспредел отдыхом, или Рейнел тратила силы по-настоящему? Как ей следовало выбраться отсюда будучи несмышлёнышем, терпящим окружающих монстров?       – Ну и дерьмо, чёрт возьми.       Она сомкнула воспалённые веки, через которые не пробивался мрачный свет побитых зданий, и взялась за морскую ручку. Скользкую, склизкую, влажную. Моргнув, Рейнел различила подозрительное вещество, в котором ладонь и завязла – словно выеденный из сырого яйца желток. Такой же мерзкий и противный на вкус.       – Ладно...       Рейнел потянула дверь на себя, отворила, сделала шаг вперёд и закрыла на ответный щелчок. Случайно, правда. И с кем не бывает? – со всеми, кроме неё.       Укусив нижнюю губу, Рейнел приблизилась к пустому комоду. Белому, чейному. Выглядел он так, словно не находился в больной голове студентки, а обтирался мягкими махровыми тканями каждый божий день, даже слабенького покрова пыли на его ровной поверхности не нашлось. Но, разверзая сомнения и мысли, рука потянулась к неизведанной вещице. Податливая, старая, но, безусловно, выкроенная из лакированного дерева, это оказалась фиолетовая заколка с бабочкой – нежные переплетения крыльев, их украшения. Удивительная гармония цвета и горящих в темноте аметистов.        Рейнел даже пропустила вдох, когда невольно приблизила украшение к лицу, настолько оно казалось замысловатым и чарующим.       – Вот это работа...        Она прикусила губу, но взгляд не отвела. Сжала заколку в руках, словно сам подарок богов, и спрятала в заднем кармане – так, на всякий случай.       Небо за широкими окнами здания, рыдающее дождём, испустило свои громовые раскаты. На мгновение – жалкое мгновение вселенной – мир погрузился в ощутимую темноту. Так, словно ничего более не существовало. Так, словно свет – это побочный продукт тьмы. Так, будто бороться с последним невозможно, и она всегда – в с е г д а – найдёт провинившегося. Рейнел чуть ли не кожей ощутила внезапно похолодание: босые пятки зачесались сильнее прежнего, и стоять на раскалённом полу казалось невозможным злодейством.       Синие глаза моргнули; небо смолкло; что-то в окружающем мире со звучным щелчком треснуло.        Самый настоящий обман.       – Эй... Ну! Ты собираешься вставать, или как?       Рейнел вцепилась когтями во что-то мягкое, но глаз не открыла, всё ещё до блевоты боясь очнуться не там, где хотела. А хотела она чего угодно, кроме тяжёлых стен завода и обветшалых бусин дождя. Всё, кроме того, что виделось секунду назад. Всё, что могло бы доказать: этот голос, эта фраза, это тщетное спокойствие ей просто-напросто привиделись.       – Рейнел, я кому говорю?! У тебя скоро школа начнётся! Уроки, контрольные, новые работы! – голос замолчал, но даже так, фальшивым молчанием ощущалась вибрация в воздухе, колотившая по носу и ушным раковинам. Даже так голосившая ведьма заставляла поджилки потрясываться – и далеко не от праведного страха.        – Я...        Я...       Да. Точно. Что дальше собираешься сказать? О, это просто идеальный набор пустых звуков, тупица.       Рейнел чувствовала приторный аромат ванили, еле понятного в сочетании с краской и свеже приготовленной выпечкой, – печенье, наверное, с шоколадной крошкой, – и в носу яростно защипало. Грёзы безжалостно хлестали ледяным ветром по её щекам, обнажая свои клыки, заражая душу яростным энтузиазмом, который жертва порядком подрастеряла. В уши лился отборный поток трёхэтажной брани, а Рейнел чуть ли не утопала в облаке мягкости, – скорее всего больной рассудок окончательно откинулся, и она уже проводила своё время на небесах – там, где больное казалось спокойным, душа до сих пор искала подвоха, а музыкальная индустрия осталась набором идеальных хитов и ангелов, забыв про темнокожую сволочь по имени Пи Диди.       Возможно... Перебор.       Однако если сравнивать то говно, в котором она провела около получаса своего личной жизни, растратив остатки адекватности и спокойного созерцания... То да. Такие жертвы стоили подобных иллюзий. Определённо.        С тем же воцарялось и уныние: если всё то было иллюзией, мир определённо съехал с тормозов – несправедливость ударяла даже по гландам.       – Эй?...       Вдох. Вобрать в грудь как можно больше воздуха.       Выдох. Сконцентрироваться на ощущениях. Быть готовой ко всем поворотам.       Вдох. Сжать пальцы крепче. Убрать ощущения на задний план. Преодолеть слабость. Себя. Чувства.       И, наконец... Выдох... Открыть глаза.       – Да быть этого не может!       Рейнел с трудом разлепила веки, налитые свинцом. Горло раздирала засуха, а щёки, что неистово полыхали, походили на два греющих котла. Яркие и ослепительные вспышки боли, лишающие почвы под ногами. Свет, режущий глазные яблоки, чуть спал, но жар одолевал каждый уголок тела.        Она приподнялась на локтях, неверяще проведя правой ладонью по лицу. Было тошно, приторно, и всё её тело ощущалось грузным мешком жира и плесени – таким же ненужным. За окном давно светлело: она провела в кошмаре всю ночь. Разбитая, уставшая, будто и не спала вовсе – в теле слабость, в голове клейкая каша.       – А вы... Кто?       Шершавыми пальцами Рейнел потёрла кожу лба и повернулась – на кончиках до сих пор лежало ирреальное скопление тепла – перед ней стояла, облокотившись на деревянный комод, женщина с пустым взглядом. Очевидно, что та сердилась: тонкая полоса губ побелела и сжалась, а вокруг серых глаз образовались паутинки-морщинки. Причём смотрела она так пронзительно-пронзительно, словно пыталась пробраться под мышечную ткань и разодрать сердце – не отличить от паразита.       – Ма... Ма?        Она попробовала два слога на вкус, язык, в уме, даже перед глазами нарисовала два слога, которыми могла бы дать фракцию стоявшей женщине. Внизу живота что-то дёрнулось, что-то настолько мерзкое и паразитическое – настоящий червь, который залез внутрь. Рейнел облизнула губы. Вкус стоял до жути приторный, язык занемел, мозги готовы были расплавиться в трухлявую нарезку смолы, а вещи перед глазами пришли в движение – резкое, нереальное.       – Мама... – больше походило на всхлип.        – Рейнел, немедленно вставай! Я перед кем расписалась тут аж три часа, м?! Через сорок минут уроки, учителя в бешенство придут, а она, поглядите-ка, в кроватке посапывает, встать не может! Тьфу! – волосы, собранные в низкий пучок, толкнулись порывом воздуха, как бы отражая тот гнев, захвативший разум. Женщина, поджав губы, торопилась к выходе из серой комнаты, но ноги её, сложенные колесом, походили на косолопаго обладателя, а каждая реплика сквозила ядом. – Чтоб через двадцать минут сидела на кухне и ела тосты!        Окончание утренней пьесы ознаменовала закрытая дверь. И одиночество, которое Рейнел поглотило – ни женщина, ни сама «школьница» понятия не имела, как относиться к окружающей её среде. Низ живота до сих пор тянуло, а голова кружилась, не готовая к ошеломляющему перепаду времён и миров. Хотя... чего таить? Рейнел давила на виски, надеясь хоть так притупить нежданную гостью-боль, и каждое движение давалось с запоздалым осознанием, от которого ноги еле-еле дрожали: она дома. Не во сне, не в чаще лесов, не среди гнилых стен погрязших в слизи домов – дома. Пусть даже могло показаться, что разницы как таковой и не существовало, – признаться, по первому времяпровождению отличий не возникало, – но как же приятно было заправлять до покраснения пальцев белую постель, которая окутывала мерным теплом. Рейнел сглатывала кружившую на языке слюну – непривычно сладкую – и пыталась сжаться в клубке тканей так, словно пыталась проломить рёбра. Возможно это был перебор. Возможно всё окружающее её пространство – сон. Очередное призрачное видение, которое помогало ей держаться на ногах вопреки восставшему миру. Хорошее всегда плохо в больших количествах, да, но плевать! Плевать на громкие крики матери, петардой преодолевающей квадратные метры кухни; плевать на слабое тело – дрожь и горло раздирали что-то аномальное; плевать на слабую походку, трясущиеся руки и сквозную пелену, через которую стучался живой мир. Рейнел сжала руки в прочные позиции и побрела в ванную. Глаза её слезились, но упрямо протестовали пустой влаге, – не было в этом смысла, да и если ей хотелось по-настоящему плакать – то только от радости.        Плевать на Аластора. И их соглашение.        Она сжала зубную щётку в мозолистых пальцах и тихо хмыкнула: скорее от чудной тёмной родинки на носу, резко контрастирующей с бледным лицом и огромными тенями глаз. Последние, казалось, поблекли – в них не отражалось ни счастья, ни грусти. Пустота. Отражение. И незаполненный цвет, который из синего моря больше напоминал стылую лужу.

Не хочешь о нём вспоминать? Ладно. Это забавно, признаюсь. Это временно.

       Смешанные чувства она попыталась выплюнуть вместе со слюной и едкой, пробирающей до мурашек мятной пастой туда, где по её мнению и должны были покоиться остатки – в канализационных трубах.

Слезы — это та жидкость, которая выливается почему-то из глаз, когда выжимают твою душу.

      – Я... Всё.        Рейнел расчесала волосы, залезла в бирюзовый шкаф и одела парадную блузку со строгой чёрной юбкой, обхватывающую каждый дюйм бёдер. Накрасилась, привела себя в порядок, встала перед зеркалом, нервно одёрнув край юбки, и прикусила губу, – гигиеничка, слава небесам, нисколько не размазалась.       Идеальный вид.       Строгое лицо.        Непроницаемая стойка.       Влажный воздух, в котором стояла доведённая до идеала марионетка.       Даже волосы, как оказалось, вовсе не имели и капли красного на концах – только беспросветный, тягучий шоколад, сглаживающий черты строгого лица.        Рейнел расстегнула первую пуговицу – не так, чтобы привлекало внимание мужской половины мира, а дабы воздух каким-никаким способом попадал в лёгкие.       Она закрыла глаза, резко втянув носом кислород. Влажный. Сырой. Мокрый. И почувствовала, как горло в противовес окружающему миру запершило. Как назло, в первый же её школьный день. Первый. Школьный. День...        Какое сегодня число?        Она резко мотнула головой, пытаясь стереть столь незначительный вопрос, но он не ушёл в небытие её мира, напротив – остался, засел в голове и мягко нашёптывал не греющие утешения.        Неважно. Всё неважно.        Рейнел слетела со ступеней галопом, набрав небывалую скорость, и также влетела в кухонный стол, не забыв приземлиться пятой точкой на стульчик. Чай в голубой кружке метнулся волнами и забылся о берега; яичница осталась на месте, словно не заметила чужого прихода.        – Я... Закончила.        – Отлично.        Мама, круговыми поворотами преодолевая расстояние от крана до работающей сковородки, как пчёлка с утра, и взгляду на дочь не бросила: её передвижения напоминали ломаную линию на расходах – такая же резкая и не радостная. Фартук был повязан на спине скомканным пледом.       Рейнел прикрыла глаза и поднесла пышащий завтрак к губам, но застыла – неприветливая яичница представилась не нажаристой хрустящей корочкой с чуть едкой серединой, а склизким жёлтым месивом. На языке отвращение попросилось в унитаз, рука сжала вилку отчётливее.        Рейнел резко отвернулась, запрокинув голову к потолку, и попыталась проглотить едкую слюну, готовую в любой момент вырваться из горло насильно.        – Доброе утро.        – Да... Доброе.        Она подняла удивленный взгляд с потолка и посмотрела на явившую себя в проёме фигуру – почти незаметную, костлявую, словно призрак, вырвавшийся с пустоши картин. Только произнеся утреннее приветствие, Рейнел распознала в тощем человеке мужчину – длинный, в свитере Фредди Крюгера, и только проникновенные голубые глаза резали свет. Они вызывали протестующий запал, укачивали на волнах проникновенного столкновения и что-то шептали о своём хозяине. Что-то, что распознать было невозможно.        Или Рейнел пора было в психушку.        Качаясь, мужчина приблизился к столу, отодвинул стул и уселся на него, облокотившись на спинку.       – Папа?        Зачесался нос. Так сильно, что она прикусила губу.       – Да?       Всё своё появление она, оказывается, обзывала специфичным неопознанным объектом.        – Давайте завтракать!        Мама села за стол, улыбнувшись краями губ, потянулась к стакану с зелёным чаем – её любимым; отец взял вилку и одним махом засунул огромный кусок яичницы в рот – он почему-то питался прямо из сковородки, и завтрака досталось ему больше всех; Рейнел же сидела прямо, спина – натянутая струнка, сине-голубой взгляд зажат между родителями, прямиком в открытое окно, где открывался портал в мрачное продолжение туч, серой неизвестности и долговечных мыслей. Огромные мешки, наполненные влагой, путешествовали по нескончаемому небу, так тягуче, так медленно – словно надсмехались над Рейнел: ты, маленький человечек, остаёшься привязанной к земле, пока мы двигаемся дальше.        Разве могла ли она не завидовать им?        Казалось бы, вот он – идеальный исход, которого она так ждала: мама, папа, родной дом и никаких сновидений, никаких демонов и терзающего страха, от которого душа улетала в пятки. Но в груди, прямо сейчас, отчего-то тянуло. Вовсе не из-за радости. Видимо, её спутанное сознание решило, что в новую пустую жизнь нужно входить с пустой головой и с переполненной душой.        Это было... Странно.        Рейнел ведь никогда многого не просила, даже тогда, передвигаясь сбитой птицей по крайней тропе снов, она молила о таковых приземлённых мечтах, выполнить которые было более чем возможно. Выйти оттуда. Оказаться на своём месте – пустом, опустошённо-отрешённом. Даже не помня большинства деталей о реальном мире, Рейнел была готова принять его таким, из которого она сбежала – то есть одиноким, сумрачным и невыразительным. Она... Правда... Правда... Была готова. И, казалось, что могло случиться, раз сердце забилось быстрее, чем понимание ударило по голове увесистой кувалдой?        Откуда ей было знать, что сновидения ничем не отличались от яви?       И выражалось это даже не в свинцовых лицах, сидящих с ней за одним столом, не в гудком биении сердца, отдающего в уши, и далеко не в тех странных чувствах, что вызывал в ней каждый объект этого сомнительно нежилого места. Всё было куда глубже, необъяснимее, по-своему чарующе. Заключалось лишь в одной-единственной детали, которая не давала хозяйке покоя. Лишь вопрос, гложащий мысли, испепеляющий действительность в труху притворства, а родителей – в гадких существ, чьи глаза потихоньку проваливались внутрь глазниц. А ведь до этого Рейнел даже задумываться об этом не предполагала – молчала, сухо поскрябывая железом по пластику. Уже без склизкого желтка.        Она ведь не помнила ничего, кроме той иллюзии, в которой встретила Аластора. Она ведь не помнила...        Ничего. Совсем.        Может, всё это ей казалось? Даже это. Да. Да. Да, блять, да. Может... может, боится, может, паникует, может, сочувствует, а может, это просто истерика. Может, она потеряла слишком многое для одной ночи.        В конце концов, разве сонные параличи являются такой уж редкой херью? -Ты перестанешь когда-нибудь?- Рейнел даже представить себе не могла, как такое возможно – но, может, и не такое бывает в столь ебанутом мире, где единороги – лошади с палкой во лбу – волшебные существа, а жирафы – непонятное смешение леопарда, Чернобыльской радиации и длинной-длинной шеи – всего-то обыденность. Мир так необычен! Так редок! Так... Непонятен! Разве может двойной сон являться раритетным событием? -Может, перестанешь параноить и взглянешь на мир так, как надо?-        Фамилия? Место рождения? Памятные даты?        Разве могло быть неведение такого уровня в настоящем мире?       Родители ели. Пережёвывали яичницу. Запивали чаем. Глотали воздух. Всего-то! Движение вошли в их суть. Жёсткий процесс необратимости, подобный совокупности работников и орудий труда в результате которой заказчик получает итог. Родители ели, пережёвывали яичницу, запивали чаем, глотали воздух.        – Я...        Хочу сдохнуть.        Ели, пережёвывали, запивали, глотали. Ели, пережёвывали, запивали, глотали. Ели, пережёвывали, запивали глотали.        Банальные функции организма, требующиеся для получения питательных веществ. Разве следовало искать подвох?        Ели. Пережёвывали. Запивали. Глотали.        Разве она не могла просто взять блядскую ложку и, подыграв, успокоиться?       И плевать, что яичница уже минут пятнадцать назад обязана была закончиться.        Ели. Пережёвывали. Запивали. Гло–...       – Думаю, мне пора в школу!        Рейнел вылетела из «дома» стремительнее, чем собиралась это сделать пару секунд назад.       Но терпеть их глаза было невозможно. Терпеть свою шизу тем более.

*＊✿❀ ★ ❀✿＊*