elysium

Весь последующий день Чонгук проводит подле Тэрэ. Оказывается, у них всегда находятся темы для разговора, будь то о нынешних реалиях слуг или о быте темных, живущих вполне схожей со светлыми, но все же несколько иной жизнью. Чонгук каждым мгновением и каждым словом, сорванным с уст Многоликого, практически упивается. Ему нравится все, что бы творец ему не дал: любой кусочек еды, поданной к завтраку и обеду, любая книга, изученная ими по приходе в библиотеку, каждый сорванный в саду цветок, что Тэрэ дарит в его честь — все заставляет омегу чувствовать себя невозможно жадным до его внимания. Чонгуку Многоликого критически мало, да так, что до нехватки воздуха, вспышек перед глазами и легкой дрожи в пальцах. Никто еще так сильно не нравился омеге, и никогда прежде он не проводил с малознакомым альфой столь много времени. Чонгуку даже кажется, что чувства его взаимны. Может, и незаметная глазу, но симпатия явно живет в сердце Тэрэ. Омега видит это в каждом миге, в котором творец ненароком задерживает прикосновение к теплой ладони, пока передает бутон в руки, или когда подолгу смотрит на Чонгука, пробуждая в нем нечто до того раскаленное, что способно спалить дотла, не оставив ни от него, ни от вселенных ни следа. Целый день они проводят вместе, взращивая нечто, чему страшно дать название. Тэрэ показывает ему потаенные места дворца, с неловкостью в улыбке признавая, что о некоторых не догадывался и сам. Чонгук же много шутит и сияет каждый раз, когда творец заразительно смеется, будто действительно проникшийся его своеобразным чувством юмора. Вместе они напоминают двух шкодливых детей, что прячутся от каждого постороннего, способного нарушить их покой, с той взбудораженностью, словно возраст Тэрэ не исчисляется не поддающимися пониманию числами, а Чонгук не является всего лишь слугой, согласно своему рангу должный смотреть на альфу, не поднимая взгляда. Позже Многоликий скажет ему, что омега стал тем, кто впервые подарил ему чувство свободы. Когда закат почти вступает в свои права, и Чонгук спешит уйти, Многоликий отводит его еще в одно место, на все задаваемые вопросы лишь молчаливо сверкая глазами. Омега сразу понимает, к чему вся тайна, едва видит огромный зал, представший перед глазами. Залитый солнечным светом, он бережно охраняет то невероятное множество музыкальных инструментов, что собралось со всех планет и вселенных, чтобы ныне покоиться здесь, ожидая своего часа и верного хозяина, который смог бы приручить их гордую натуру, одарив лаской и любовью. В сердце Чонгука нестерпимо теплеет, а во взгляде появляется тот восторг, что сравним лишь с тем, когда видишь самую желанную вещь. Не заметив собственного ускорившегося шага, он устремляется к этим нестройным рядам, оглаживая инструменты и практически благоговея перед ними. — Это Зал Гармонии, — говорит Тэрэ за его спиной совсем тихо, будто боится разрушить тот миг, в котором Чонгук полностью погружен в свою страсть. — От каждой цивилизации, будь то вымершей или только расцветающей, я оставил по инструменту в качестве напоминания о том, для чего я все еще существую. — И для чего же? — Чтобы помогать прекрасному возрождаться, развиваться и умирать. В этом и вся прелесть — у каждого разумного существа есть шанс жить, а жизнь есть не что иное, как попытка оставить после себя что-то, способное сделать все лучше. — Хорошие слова. Чонгук поворачивается к нему с улыбкой на устах. Тэрэ же не двигается, практически не дышит, и смотрит так, что внутри омеги все дрогнет. — А для тебя? — спрашивает творец хрипло. — Что жизнь значит для тебя? — Наверное, она о том, чтобы любить, — отвечает Чонгук рассеянно. — Ведь, в конце концов, все пережитые нами взлеты и падения, удачи и невзгоды сводятся к тому, чтобы мы всегда помнили о любви и дышали ею. Мускус, витающий в воздухе, становится гуще, вязче на языке, как если бы выдавая настроение своего хозяина. Тэрэ не дрогнет лицом, но омега видит. Он дрогнул душой. — Вы говорили, что у вас есть лишь наречение, данное еще в Хаосе, — вспоминает Чонгук их первый уединенный разговор. — Получается, у творцов нет имени? — Получается, так, — хрипло. И омега не знает, что на него вдруг находит, когда он смотрит в чужие глаза, злые и беспощадные, несмотря на всю мягкость, льющуюся с медовых рук и карминовых уст, да произносит, признавая в них ту глубину, что затянула в первую же секунду: — Так давайте дадим вам его. Тэрэ молчит, и Чонгуку кажется, что лучи светил прожигают его спину насквозь, вонзая в медовую кожу острые копья. Время течет медленно, но омега желает, чтобы его не существовало вовсе, лишь бы урвать еще несколько мгновений с тем, кого так жаждет юное, необремененное тяжестями жизни и еще совсем неопытное сердце. — У тебя есть идеи? — Я уже знаю, — Чонгук не перестает впиваться в него взглядом пытливым, не боясь избегать глубины своих чувств, как это делает Тэрэ. — Говорят, в некоторых мирах, чтобы с уважением обратиться к близкому мужчине, превосходящему тебя по возрасту, нужно называть его хеном, верно? — Это большая редкость. — Но я все равно хочу, — омега выпрямляется, будто войну творцу объявляя. — Отныне ваше имя — Тэхен, как частица от титула создателя всего сущего, дарованного вам безумными первородными водами, и частица от меня — слуги, который всегда будет перед вами на коленях. И улыбка расцветает на пухлых губах Тэрэ, ныне нареченного Тэхеном, но до того она горькая, словно миг этот вовсе не безграничная радость. Чонгук видит в ней знание, грусть и до того пронизывающую, ныне нескрываемую нежность, что заставляет его испугаться самой возможности того, насколько сильно творец может к нему что-то чувствовать. — Спасибо тебе. Может, даже больше, чем сам омега чувствует к нему.

***

Чонгук уходит совсем вскоре: слишком много всего, что отягощает вниз и вместе с тем возносит ввысь. Омега сам не знает, хочет ли он забыть каждый миг двух прошедших дней или запомнить их навечно. Наверное, все же второе. Потому как внутри он в Тэхена нескрываемо, еще не бесконечно, но почти бесповоротно. — Я был рад принять тебя у себя, — Тэрэ говорит низко, а стоит так близко, что Чонгук ощущает целый рой мурашек, руки оплетающий. — Надеюсь, тебе не было скучно. В общении порой я могу быть несколько… трудным. — Вы лучший собеседник из всех, с кем мне доводилось иметь дело, — честно отвечает Чонгук. — И знаете слишком много, чтобы с вами было неинтересно. — Обращайся ко мне лично. — Простите? — Опусти все эти формальности. Я хочу слышать из твоих уст ту же непосредственность, с которой сам рад разговаривать с тобой. Чонгук взирает на него так, словно творец вновь все законы вселенных перечеркнул, однако взгляд альфы давит удивительной настойчивостью. — Я… не знаю, могу ли я… — Тебе можно все. Тэхен вдруг приближается еще ближе и склоняется, в плен ладонь захваченную к устам преподнося. У Чонгука дыхание срывается с намеченного ритма, а внутри все бушует, тонет и теряется, едва холодные, словно мрамор, губы одаривают чувственной негой хрупкую омежью кожу. Прикосновение задерживается, а края уст Тэрэ растягиваются в улыбке, прежде чем он спускается от костяшек к запястью, направляясь к аккуратной родинке аккурат посередине. Чонгука же бросает в жар. Закашлявшись, он спешно отстраняется, силясь скрыть румянец, окрасивший все лицо и часть рук, от внимательного взгляда. Собственное желание прильнуть к альфе, впитав в себя его запах и надежность объятий, он усердно отгоняет. — С такими речами и жестами вам впору иметь гарем таких же размеров, как у Безликого, — бормочет он в неловкости. — Любого омегу обольстите. — Всегда желал если и любить, то только одного человека. До скончания всех времен, Хаоса и Вселенных. Чонгук замолкает, не зная, что сказать, и лишь прощается скомкано да сбегает поспешно, будто за ним гонятся монстры. В тени собственного дома омега встречает Намджуна. Прежде восседавший с низко опущенной головой, он вскидывает взгляд, преисполненный надежды, едва заслышав приближающиеся шаги. Утерев липкие ладони о грубую ткань простых штанов, он встает со ступеней и делает всего один шаг по направлению к Чонгуку, тут же однако, остановившись с очевидной ломаной, почти отчаянной неловкостью на лице. — Утра. — И тебе, — омега со слабой улыбкой раскрывает руки. — Даже не обнимешь? И эти слова, кажется, есть все, что было нужно альфе. С облегченным выдохом подавшись вперед, он крепко обнимает Чонгука, заставляя юношу ощутить себя крохотным в той теплой стали, порохе и древесине, что излучает Намджун всем своим естеством. Зарывшись лицом в его рубашку, Чонгук похлопывает стража по спине, чувствуя на подсознательном уровне, что сейчас такой жест ему необходим как никогда прежде. Намджун в лучах двух заступающих в пору светил выглядит так, будто внутри него рушится целый мир. — Ты был с Многоликим, верно? Вопрос застает Чонгука врасплох. Отстранившись, он почти воинственно вглядывается в глаза Намджуна в ответ на его едкость. — Хочешь поговорить об этом? Словно сдавшись, альфа горбится, отворачиваясь. — Нет. Это только твое дело, и я не имею права тебе указывать. Не после того, как сам скрывал столь многое. Чонгук вздыхает, смягчаясь. — Ты для этого пришел? Чтобы поговорить со мной о том, что прежде замалчивал? — Дело не в том, что я не доверял тебе или не желал делиться, однако… — Намджун прерывается, оглядываясь на ступени. — Присядем? Чонгук принимает предложение. Вместе они перебирают в руках лепестки, сорванные с кустарников, растущих прямо во дворе дома омеги. И пока Чонгук нежно растирает, альфа превращает их в душистый сок. — Я никогда не рассказывал тебе, как именно родился. — Почему же? Я знаю, что ты был создан из энергии чрева Безликого... — оступившись, он исправляется. — Вернее, Всевышнего, конечно. — Что, если я скажу тебе, что в моем создании участвовал не только Безликий, но и темный? Чонгук взирает на него, как на умалишенного. Альфа же грустно усмехается на его искреннее удивление, и в глазах его явственно читается боль и стыд. — Но ты же ненавидишь их… — Именно. Ненавижу после всего, что один конкретный со мной сделал. Молчание разливается во дворе, а у Чонгука так много вопросов, что практически болит голова. Видя состояние друга, омега, однако, не решается наседать — лишь кладет руку поверх чужой ладони, мимолетно оглаживая зарубцевавшиеся шрамы, нанесенные во время нередких стычек жителей Наирэ, и выражает поддержку всем естеством. — Безликий и Многоликий предпринимали множество попыток к примирению. Одной из таких стало решение попробовать создать существо, которое смогло бы воплотить в себе энергии сразу двух противоположных по сфере сил создателей. В конечном итоге, выбор пал на рождение слуги. Все уже было готово, когда Тэрэ в последний момент отказался участвовать в этой затее, предложив на свое место доверенного демиурга, верного ему испокон веков. Внутри Чонгука закручивается вихрь размышлений, прежде чем он с изумлением понимает, к чему альфа ведет. — Сокджин… — Идеально исполнил свою роль и стал первым демиургом, создавшим существо, живущее в Наирэ. Поток его энергии вместе с концентрацией силы Безликого пробудил мощную бурю прямо в центре Зале Светоча, в результате которой, в самый разгар молнии, явился на свет я. И Чонгук этого, конечно, не знал. — Тогда что заставило тебя испытать ненависть, если и темные, и сам Сокджин, по сути, есть неотъемлемые части тебя? — Ты ведь понимаешь, что мы растем в обстановке, где нам буквально прививают ненависть к иной стороне? — видя его искреннее изумлении, Намджун улыбается. — Не поверишь, но я прекрасно осознаю, как ловко нами манипулируют. Мое мнение составлялось не из лживых речей, а из поимки правды во множестве лжи. Ты ведь помнишь: пока рос, я не испытывал лютой ненависти к темным, пусть и восторгом при их виде тоже не пылал, понимая, как много бед они принесли нам. И Чонгук может подтвердить: в детстве Намджун действительно никогда не был столь яро настроен против всех, кто не живет на светлой стороне. Ему, однако, странно слышать исключительно про их беды. С недавних пор омега начал задумываться и о том, какие беды именно они принесли темным. — Наверное, этому есть объяснение. Ты всегда хотел стать стражником, а подобная позиция для них абсолютно нормальна. — Я и стал, как видишь. Только вот ценой безвозмездной, — помолчав, Намджун продолжает. — В день, когда я отправился на финальный этап отбора в стражники, предполагающий непосредственное знакомство с Безликим, я встретил Сокджина. Он узнал меня сразу, несмотря на то, что не видел последние восемнадцать лет: все же трудно не почувствовать собственную тьму, текущую в венах столь слабого и никчемного слуги. По крайней мере, так он мне сказал тогда. — Он просто так оскорбил тебя? — Думаю, он сказал это намеренно, не желая отдавать меня в элитный отряд светлой стражи, а потом еще и делал все, дабы изменить мнение Всевышнего насчет меня. После же, когда отбор был пройден, и творец все же взял меня с условием снизить в должностных обязанностях, которые предполагались более обширными, чем мне дали… он заманил меня в безлюдные покои. До сих пор не понимаю, как так вышло, но я будто под чарами шел неизвестно куда, пока он не заволок меня в ту комнату. Как сейчас помню ее убранство и даже запахи, витавшие там. А вот что конкретно было… — Намджун нахмуривается. — Нет, совсем нет. Я очнулся наполовину, только когда он поцеловал меня, а полностью пришел в себя, когда мы… приступили к тому, чтобы разделить ложе. Но тогда у меня уже не было ни сил, ни желания сопротивляться. И это признание оставляет Чонгука без слов. Оно оставляет его сидеть пораженно, раскрыв рот, и смотреть на Намджуна, будто бы он видит его впервые и с совершенно иной стороны. — Но вы же оба альфы… — Разве за ту короткую встречу во дворце Многоликого ты не понял, как сильно ему нравится играть с живыми существами, упиваясь своей властью, которой они не могут ничего противопоставить? Сокджину просто было скучно, а я был похож на веселую игрушку, потому как рьяно отстаивал свою честь и позицию светлых в конфликте, идя вразрез с его ценностями. Ему не были интересны ни моя душа, ни даже тело. Страдания, ненависть и внутренняя борьба — вот что заставляло его кровь вскипать. Во мне же этих противоречий всегда было достаточно. Они были и в прошлом, и после, когда мы начали встречаться на регулярной основе и я… — Намджун хрипит. — Добровольно ложился под него, презирая себя за то, какое удовольствие чувствую от его рук, низкого смеха и таких редких, практически уничтожающих меня поцелуев, которые я надеялся урвать, словно одержимый. — Добровольно, — эхом вторит ему Чонгук. — Ты говоришь, что в дальнейшем все было по обоюдному согласию, но пока все, что я от тебя слышу, так это разговор о насилии и принуждении. — В первый раз так оно и было. В последующем же… — альфа трет лицо заполошно. — Хаос, не знаю. Я так запутался, что уже не понимаю, что есть правда, а что есть ложь. Со временем он меня приручил, понимаешь? Я этого не показываю, но мы оба с ним знаем, что наша игра уже подошла к концу: я ощущаю привязанность, а он скуку. Чувства к нему туманят мне разум. Наверное, единственное, в чем проявляется то, что я все еще сохраняю его, является то, что я не хотел вам рассказывать обо всей этой грязи. Моя ненависть и мое желание сохранить эти встречи в тайне есть не что иное, как последняя попытка сопротивляться, последняя надежда прийти в себя и единственная возможность проявить свое настоящее мнение. Сокджин меня разрушил, и пока я рассказываю тебе все это… возможно, я сам себя добиваю окончательно. У Чонгука щемит сердце. Не в силах выносить понурое выражение лица Намджуна, он прижимает альфу к себе, укачивая, словно ребенка, и позволяя ему лить слезы на собственную тунику. Прижимаясь губами к чужой копне волос, омега собирает ее мягкость и дарит другу утешение, но вместе с тем освобождение. — Ты поступил правильно, когда решил рассказать мне. Так ты не убиваешь себя — помогаешь выжить, и это куда важнее. Настоящий ты все еще здесь. И он начинается ровно с того момента, когда ты не боишься признаться себе, что твоя ненависть идет рука об руку с любовью. Намджун от слова этого вздрагивает. Чонгук клянется, на его тунику проливается еще больше слез, но ему было нужно сказать это. Намджун должен принять правду: он, альфа, полюбил другого альфу, будучи стражником светлой стороны, должным защищать их от напасти в виде темного демиурга, в которой и утопил себя без остатка, привязавшись без оглядки на собственные предрассудки. — Думаю, в тот первый раз он вынудил меня с помощью темной энергии, — шепчет Намджун тихо. — Иногда, когда я особенно строптив, он тоже пользуется ею… — альфа спешно отстраняется. — Впрочем, это не то, что ты должен слышать. Прости меня. Чонгук мало осведомлен в делах, касающихся того, чтобы возлечь с кем-то в постель. Ему, однако, прекрасно известно, как сильно может ломать почти полное, но не окончательное согласие. Впрочем, как и отсутствие его как такового, что Намджуну тоже знакомо. Отныне он больше никогда не будет смотреть на Сокджина как прежде. — Я все понимаю, — Чонгук приглаживает непослушные локоны альфы. — И впредь буду относиться внимательнее как к тебе, так и к нему. — Лучше остерегайся, чтобы Чимин не попал под его чары, — роняет Намджун бесцветно. — Боюсь, Сокджин успел углядеть в нем новую жертву. Я ведь видел, как он смотрел. Это может закончиться плохо, я тебя уверяю, потому что… — Если ты еще держишься, то Чимин точно не сможет. Они оба понимают друг друга, и Чонгук определенно решается довериться альфе в таком вопросе. Особенно, как наученному горькому опыту. — И от Многоликого тоже держись подальше, — продолжает Намджун. — Я говорю это не просто из неприязни. У меня плохое предчувствие, Чонгук. Все может кончиться не лучшим образом, продолжи ты к нему привязываться, понимаешь? Может, не как у меня, но к чему-нибудь оно да приведет. Я боюсь за тебя. И не смотри так. Я же вижу, ты уже чувствуешь привязанность и, быть может, даже влюбляешься. Оно того не стоит. Слуге не место рядом с творцом. И Чонгук с ним даже согласен, только послушать уже не в силах. Юное сердце трепещет, не слыша голоса разума и собственного близкого друга. Он уже испытывает привязанность, быть может, даже уже влюбился. Только в того, на кого и вздумать о том, чтобы смотреть, не следовало.

***

Чонгук едва удерживает толстую стопку свитков в руках. Некоторые записи, древние и измятые временем, опасно накреняются вниз, стремясь выпутаться из оков цепких рук. Сдув непослушную прядь волос со лба, омега раздраженно хмурится и с громким выдохом кладет их на стол. С виду вовлекшись в изучение документов, на деле он внимательно вслушивается в разговоры проходящих демиургов, ничего, однако, полезного так от них и не слыша, что вызывает лишь досаду и новые догадки. Решив прекратить притворяться, Чонгук повторно составляет свитки в ровную стопку и несет в одну из дальних секций. По мере его продвижения по библиотеке вокруг становится лишь тише, и надежда столь удачно застать еще один секретный разговор совсем исчезает за неимением оснований. Смирившись, омега останавливается у нужного ряда и оглядывается по сторонам, с удивлением подмечая, насколько далеко зашла его мать в поисках источников на этот раз — Чонгук находится в самом конце архива, где прежде едва ли часто бывала живая душа. Покачав головой на мысль о том, сколь неуемен Безликий в желании уничтожить Тэхена, — как же приятно ощущается это имя на языке, — он аккуратно втискивает стопку свитков в стройный ряд и совершенно случайно задевает локтем прежде странно выпиравший фолиант. В тот же миг он слышит подозрительный щелчок, по звуку больше походящий на механический. Повернув голову, Чонгук с изумлением взирает на соседнюю полку, что медленно и совсем немного сдвигается в сторону, открывая узкую щелку с видом на нечто, находящееся по ту сторону стен. Убедившись в отсутствии свидетелей, омега осторожно приближается ближе и склоняется, в нее заглядывая. А в щелке — вид на продолжение архива, в котором хранятся все те же привычные, но незнакомые, впервые видимые Чонгуком свитки. Сама мысль о том, что в них могут храниться все ответы и столь необходимая Тэхену помощь, вызывает у омеги сотни радостных искр в кончиках пальцев. Поспешно отстранившись, он задвигает книгу в прежнее положение, слыша, как отмирает механизм, прикрывая щелку вновь задвигающимся стеллажом. Сегодня день, проведенный Чонгуком в архиве, не прошел зря: он нашел то, чего просил Тэхена в обмениваемых ими в течение многих дней письмах терпеливо ожидать. И пусть Многоликий не торопил его чрезмерно, зачастую вовсе не упоминая главную миссию омеги в своих посланиях, теперь юноше легче, что слова его не пустые обещания. — Чонгук! Внезапно прорезавшийся в тишине голос матери вынуждает его боязливо дрогнуть, тут же спрятав руки за спиной, словно он какой-то вор. Выдохнув, Чонгук выпрямляет спину и с улыбкой встречает вывернувшую из-за угла Союн, тут же, однако, напрягаясь при виде того волнения, что застыло на ее лице. — Мам? Что случилось? — Безликий позвал тебя на встречу. Лично, — поджав губы, она добавляет хмуро. — Попросил передать во время нашей рабочей аудиенции. И Чонгук понимает, в чем заключается ее тревога: прежде творец никогда не совершал подобного. Не желая лишь больше выводить мать из равновесия, омега подходит ближе, мимолетно одаривая ее плечо лаской пальцев, и первым следует вперед, молчаливо призывая следовать за ним, потому как один он ни за что не ступит за тот порог. В Зале Светоча царит до странного болезненная тишина, и даже двое светил не опаляют как прежде, скрывшись за бликами смурых туч. Привычно опустившись на колени, Чонгук склоняется низко, целуя холодный мрамор перед ногами Безликого, и приветствует его покорно, взгляда от собственных коленей не отрывая. — Вселенных и процветания вам, Всевышний. — Поднимайся. Тебя, Союн, это тоже касается. Омега и застывшая неподалеку мать следуют приказу. — Не опускай взгляд, Чонгук. Отныне я разрешаю тебе смотреть мне в лицо. Юноша удивленно взирает на творца, не понимая, что должно вызвать в нем больше недоумения: тот факт, что Безликий впервые за столько лет опустил хоть какую-то формальность между ними, или то, что творец назвал своим лицом маску, скрывающую пустоту? — В последнее время мы с Чимином провели много личных встреч. В течение них он так или иначе постоянно упоминал о тебе, оттого мне стало интереснее узнать тебя ближе. Кажется, прежде мы никогда не говорили с тобой хоть о чем-то, кроме дел твоей матери, которые по мере взросления стали и твоими собственными, верно? — Боюсь, я просто не хотел вас тревожить бесполезной информацией. — Не стоило. Я долго думал и пришел к выводу, что каждая крупица знаний о тебе будет полезна мне. Ты кажешься хорошим человеком, Чонгук. Из тебя вышел отличный слуга. Впрочем, наверняка сложится еще и поистине прекрасный омега. Разве нужно стесняться собственных достоинств? Я наслышан, у тебя есть много поводов для гордости, начиная от твоей изумительной красоты, на которую оглядывается каждый проходящий мимо, и заканчивая безупречными результатами в учебе. Чонгук едва сдерживает хмурость в лице от не понимая, к чему Безликий ведет. — Мой сын действительно невероятно талантлив, Всевышний. Однако он еще слишком юн, чтобы задумываться о том, как принять все обращенное на него внимание, — вступает в разговор Союн. — Не думаю, что он не находится в том возрасте, когда нужно задумываться о первых чувствах или, быть может, даже замужестве. В конце концов, он уже переступил порог совершеннолетия. Разве ты никогда не задумывалась о том, как обеспечить мальчику счастливое будущее? — Я стараюсь учитывать его желания, — уважительно говорит Союн, склонив голову. — Пока Чонгук ни разу не заговаривал со мной о противоположном поле. — Что же насчет того альфы, что служит моим стражником? — Намджун — друг детства, — осторожно произносит юноша. — Нас не связывает ничего, кроме теплых платонических чувств. — Славно, — задумчиво и несколько безразлично молвит Дэрэ. — Но знаешь, все же я бы посоветовал тебе обратить внимание на альф, окружающих тебя. Может, в твоем окружении уже есть кто-то тебя достойный. И Чонгук не хочет спрашивать, но не может не, когда ему так очевидно намекают. — У вас есть некто определенный на уме? — Как ты смотришь на то, чтобы именно я стал этой кандидатурой? Вся краска сходит с лица Чонгука, оставляя после себя лишь белесое полотно. Омега едва не выдает свой искренний испуг, остановленный лишь матерью, положивший руку ему на поясницу и едва ощутимо дотронувшейся до охладевшей кожи сквозь нежную тунику. — Мой повелитель, вы желаете принять Чонгука в свой гарем? И если бы омега не знал свою мать лучше, то принял бы дрожь в ее голосе за радостную. Однако то было не счастье — крик испуга за свое дитя, как если бы его жизнь была в опасности. — Почему бы и нет? — Безликий скучающе оглаживает сталь маски двумя пальцами. — Чонгук мог бы идеально дополнить мой цветник. Вполне вероятно, даже стал бы лучшим из всех прошлых и нынешних наложников, возвысившись до самого высокого ранга. — Однако в год вы принимаете всего одного омегу в свой гарем. — Для Чимина и Чонгука, являющихся самыми прекрасными созданиями Наирэ, я готов сделать безоговорочное исключение. Омеге хочется откровенно закричать творцу в лицо о том, что все это ему не нужно. Чонгуку мерзко, противно и липко. — В конце концов, твоему сыну придется не только делить со мной ложе, если ты переживаешь об этом, — продолжает творец непринужденно. — Он будет развлекать меня, общаться, утешать, но при этом ни в чем не нуждаться. Хотя, конечно, плотские утехи никто не отменял. — Вы же понимаете, что он ничему не обучен? — Мне не составит труда долго и бережно его наставлять. Чонгук не испытает боли — только удовольствие. Омеге хочется не испытывать удовольствие, но сбежать, бросившись в бескрайние пески или, быть может, в тот далекий океан, что находится на темной стороне. Чонгуку хочется раствориться среди колонн, скрыться в мраморе, лишь бы не слышать того, отчего ком тошноты подкатывает к горлу. Никогда и ни за что больше он не испытает к Безликому ничего, кроме желания отстраниться. Никогда и ни за что Чонгук более не станет уважать его. — Я дам вам время подумать. Но помни, Союн, что я не умею ждать долго. Дэрэ не умеет принимать отказов вовсе. Никогда и ни за что Чонгук более не встанет на его сторону. Может, это двулично и эгоистично, но то, как поступил с ним Безликий сегодня, посчитав за безвольное тело, созданное для его потехи, окончательно и бесповоротно заставило юношу сделать выбор в пользу того, чтобы разрушить все светлые чувства, что прежде он питал к их Всевышнему. Мать прощается с творцом, практически насильно вынуждая Чонгука склониться следом за ней. Ведя его по коридорам творца, она беспрерывно держит юношу за руку, кожу ладони оглаживая и не давая окончательно сбиться с шага. Словно в забытье они доходят до дома, где омега бездумно снимает свои сандалии. — Ты отдашь меня ему? — спрашивает он глухо и почти равнодушно. Мать оборачивается к нему, и впервые ее красота, от которой он столь много перенял, ощущается омеге ядом во рту. Союн как всегда обворожительна, и теперь это способно погубить жизнь ее сына. А Чонгук не хочет. Не когда он столь юн и свободен, не когда уже испытал чувство влюбленности, пусть и не в того, кто подходит ему. — Я служила Безликому много лет и всегда была предана ему больше, чем любой советник и страж, но тебя… несмотря на всю свою верность, тебя я не отдам даже Хаосу, что уж говорить о Дэрэ. Ты, Чонгук, никогда не будешь с кем-то против своей воли. Это мое, как твоей матери, последнее слово.

***

С новым днем Чонгук собирается с силами, стремительно отгоняя от себя всякую тень разочарования, боли и тошноты. Наметившийся план по проникновению в тайную секцию, — о которой, похоже, едва ли знает хоть кто-то, кроме него самого, — загорается для него целью заветной. И именно поэтому во время работы Чонгук прикладывает как можно больше усилий, дома же ссылаясь на сильную усталость и головную боль, чтобы как можно скорее взяться за приготовления к вылазке. Едва ночное светило вступает в свои права, озаряя землю, домики и проникая к омеге в комнату, он выбирается наружу через окно и крадучись, словно преступник, перебегает от дороги к дороге, неумолимо быстро приближаясь к сияющему даже во тьме дворцу. Волнение дерет горло Чонгука при самой даже мысли о том, чтобы наткнуться на стражу или, еще хуже, монстров, которые, как рассказывает Тэхен, с каждым днем становятся все более смелыми в своих пересечениях границ, однако он решительно отгоняет прочь всякую трусость. Обогнув главный вход, омега проникает внутрь через заброшенную часть сада, многие годы покоившуюся в самом отдалении без должного надзора. Чонгук в стенах дворца практически вырос, а потому он без труда ориентируется в этой местности, быстро найдя вход на кухню, через которую можно рукой подать до архива. В библиотеке непривычно мрачно и мертвенно тихо, что навевает чувство ужаса, медленно пробирающегося по коже. Скинув капюшон, Чонгук озирается по сторонам и сбрасывает сумку на пол. Надев перчатки, он осторожно берет с ближайшего стола масляную лампу и, пропитав ее, поджигает фитиль. Бесшумно углубившись в дали архива, он доходит до заветного стеллажа во всю стену и выпирающей книги, легким движением подталкивая ту назад и отворяя щелку. Пальцы шарят по поверхности, силясь найти возможность углубить вход, прежде чем у него получается, отставив лампу в сторону, самостоятельно выдвинуть проход. В этот же момент Чонгуку думается, что ему стоило становиться не работником архива, а кем-то вроде воина. Глупо, но ведь сила у него недюжинная. Пройдя внутрь, омега оглядывается по сторонам, анализируя составленные книги и окружающее пространство, да принимается ходить от одной книжной полки к другой. На поиски остается слишком мало времени, а потому он следует логике, к которой приучали каждого работника библиотеки, веря, что все же кто-то да знал о существовании секции и долгое время заботился о ее сохранности. Догадки омеги сбываются: уже через пару минут он открывает свод описей советников, фиксировавших на бумаге каждое слово, сказанное Безликим на собрании. Ровно там же Чонгук обнаруживает строчки о его дальнейших планах, что почти заставляет юношу бросить в воздух преисполненный радости клич. Зашелестев страницами, он быстро, но тщательно вчитывается в написанное, узнавая вплоть до вероятных мест для первого нападения, неожиданных тактик и главных участников со стороны светлых. Все же стоит сказать спасибо Дэрэ за его самовлюбленность и жажду знать, что каждую его речь помнят, записывают и берегут. Убедившись в том, что он вычитал все самое нужное, Чонгук откладывает свод описей на место и подхватывает масляную лампу, собираясь было уходить, когда внезапно останавливается на полпути, сам не понимая, что вызвало в нем чувство столь острой необходимости замедлиться. В следующую секунду в руки омеге падает один из свитков, прежде мирно покоившихся на полке. Едва не выронив лампу и сумку из рук, Чонгук подносит свет к названию и вчитывается в неровные буквы. «Летопись о Тэрэ и его смерти». Омега нахмуривается, ощущая почти тошноту даже от самой мысли о том, что может быть в содержании этого свитка. Пораздумав немного, он решает оставить летопись себе. Никто ведь не заметит пропажи, верно?

***

В ту же ночь Чонгук отправляет Тэрэ весть о найденной информации. Переписав все запомненное им на листок и спрятав его под кровать вплоть до рассвета, ранним утром выходного дня омега собирается, торопливо завтракает и целует мать в румяную щеку, прежде чем сбежать по ступенькам и устремиться, как он сказал, на рынок. В принципе, недалеко от правды: именно там его и встречает Юнги, что выглядит благожелательнее обычного, пусть и все еще впивается в него взглядом цепким, каждым жестом напоминая о данном им обещании. Перенеся юношу во дворец Многоликого, правая рука творца оставляет его, устремившись по направлению затеявших спор стражников, да с таким видом и яростным кличем, что сам Чонгук поспешил скорее скрыться, лишь бы не попасть под горячую руку самого своенравного омеги из всех ему встречавшихся. — Тэхен! Чонгук улыбается широко и ярко, когда прежде засмотревшийся на картину Многоликий оборачивается к нему. — Здравствуй. И столь же теплая улыбка в ответ вселяет в него настоящее счастье. Присев, Чонгук передает Тэхену письмо со всей информацией в руки, вслух читать не решившись. Творец внимательно пробегается взглядом по каждой строчке, прежде чем сжечь письмо одним легким взмахом руки, вызвав восхищенный выдох со стороны омеги. Губы Тэрэ в ответ на его непосредственность растягиваются в доброй усмешке. — Ты не представляешь, как сильно помог мне всем тем, о чем рассказал. — Разве ты не собирался… сохранить это письмо? Вдруг забудешь что-то. — К сожалению, память созданий Хаоса устроена так, что забыть мы не сможем ничего и никогда, — во взгляде Тэхена проскальзывает тень. — Да и в последнее время я опасаюсь оставлять после себя хоть малейший след. В любом случае, спасибо тебе. Ты отлично постарался. Зардевшись, Чонгук смущенно улыбается, отмахиваясь ненавязчиво и вызывая со стороны Многоликого нежность. — Хочешь пойти в Зал Гармонии? — внезапно предлагает альфа, словно ему не хочется юношу отпускать. О, Вселенные, как Чонгук об этом мечтает. — Желаешь вновь послушать мою игру? — омега смеется. — Боюсь, такими темпами она совсем тебе надоест. — Уверяю, твоя игра единственное, что я могу слушать вечно, — помолчав, он добавляет. — Хотя, может, и твой голос тоже. — Тэхен!.. Альфа испускает снисходительный смешок. — На самом деле, я сам хочу научиться играть, — переводит он тему. — Странно получается: мне так много лет, у меня во дворце столь музыкальных инструментов, но сам я едва ли пытался освоить хоть какой-либо из них. — Может, ждал только меня, — осмелев, подначивает его Чонгук. А Тэхен говорит вдруг как никогда серьезно: — Может, действительно, ждал. Уши омеги в сотый раз опаляет румянец. — Если что, я не умею играть ни на чем, кроме арфы. — Большего и не нужно. Просто помоги мне разучить ту мелодию, что я слышал от тебя в саду. — Она так тебе понравилась? — Мне кажется, она была самым красивым, что я слышал в своей жизни. И Чонгуку, всегда мечтавшему найти того, кто будет восторгаться этой музыкой столь же сильно, как он сам, практически подрывается с места, принимаясь восторженно кружить вокруг творца. — Отлично! Звонкий смех Тэрэ, донесшийся до коридоров, вызвал удивленные и несколько перепуганные взгляды у стражников и слуг. Последующие часы проходят в старательном обучении Многоликого азам музыки. Удивительно, но существо, сотворившее все живое за пределами Хаоса, оказалось неспособным к быстрому освоению самого ритма всего, чем дышат вселенные. Видя же, однако, разочарование альфы в самом себе, Чонгук не решается пошутить над этим, вместо этого вновь и вновь сосредоточенно объясняя Тэрэ, как правильно расположить руки, извлечь из арфы одну или иную ноту и сделать так, чтобы игра звучала, как полагает Залу, гармонично, а не развязно и ужасающе. Нередки и те прикосновения, которыми омега сам Многоликого одаривает, пока помогает справиться с изучением мелодии. Каждый раз из-за них то томление в груди, что срывает с губ Чонгука тихий выдох и вызывает у Тэхена взгляд испытывающий и почти жадный. Почему-то менять мелодию для изучения, несмотря на всю ее сложность, альфа категорически отказывается. В конце концов, ближе к вечеру у них получается. Довольный проделанной работой, Чонгук отходит в сторону, намереваясь насладиться сносной игрой. — Мне кажется, я не смогу вспомнить ни одну ноту, пока ты на меня смотришь. Эта фраза, преисполненная неловкости, вызывает смех со стороны омеги. Прикрыв рот ладонью, он старательно успокаивается, видя откровенное смущение творца, и игриво выставляет ногу вперед, руки же поднимая наверх. — Будет ли тебе проще, если я станцую, пока ты будешь играть? Тэрэ не отвечает, но потемневшее дно его злых, как сами воды Хаоса, глаз говорят Чонгуку обо всем. Растянув губы в улыбке, омега откидывает голову, отводя плечо в сторону, и выжидает несколько секунд. С первой нотой он начинает плавный, медленный и напитанный негой танец, что пронзает своей мягкостью. Осторожные движения текучих, словно волны, рук, редкие взмахи, повороты ног и всего тела — все идет в такт с теми эмоциями, которые передаются мелодией. Начиная медленно, Чонгук ускоряется вместе с ней, позволяя трагедии и любви растечься по венам, а самому себе — вознестись куда-то за пределы высшей точки сущего. Может, даже за пределы Хаоса. Когда он наклоняется назад, позволяя тунике облепить худощавое тело и выпирающие ребра, мелодия срывается, а арфа издает пронзительный, визжащий и практический молящий звук. Чонгук вскидывает на творца взгляд лукавый, улыбки не скрывая. А Тэхен взирает на него так, будто ничего более драгоценного в своей жизни не видел. И это подкупает так, как не смогла бы ни одна льстивая речь Безликого и ни один взгляд незнакомца, проходящего мимо. Тэхен смотрит на него с тем чувством, с каким влюбленные альфы взирают на своих омег, и одно это говорит Чонгуку обо всем. Юноша улыбается счастливо и прикрывает глаза, уплывая в собственную дрожь сердца, кругами приближаясь ближе к арфе. Он сам не замечает, как спотыкается, только чтобы тут же оказаться словленным. Тэхен подхватывает его так, словно всегда удержит от пропасти. Широко распахнутыми глазами взирая в чужие, Чонгук утопает в их мраке, смешанном с нежностью. Тэхен же опускает взгляд на его губы, и черты его лица заостряются, словно он едва держится. — Если ты сейчас не отстранишься, я поцелую тебя. Клянусь Хаосом, Чонгук, поцелую. Омега склоняется ниже, сплетая их дыхания воедино. — Я не откажу. Тебе, творцу, давно должно быть об этом известно, разве нет? И на этом истончается та тонкая грань, что держала их вдалеке друг от друга. Тэхен накрывает его губы своими, и сердце Чонгука трепещет, когда он понимает, что его впервые так касаются, и что делает это не просто симпатичный ему человек, но тот, кому он готов отдать всего себя без остатка. Творец сминает его губы осторожно, а будто стирает из памяти все прошлые, уже неважные лица, все плохое и переменчивое, оставляя лишь одно вечное и бесконечное. Оставляя в этом мгновении лишь их одних, чувствующих друг к другу то, что чувствуют сталкивающиеся галактики и умирающие планеты. Когда Тэхен осторожно скользит языком внутрь, еще не захватывая, но заявляя свое право и приручая, Чонгук тихо стонет ему в рот, практически рухнув от той нежной силы, с которой творец сжимает его поясницу. Многоликий подхватывает его вовремя, и бережно ведет ладонями по испещренным родинками рукам, спускаясь поцелуями ниже, одаривая трепетом челюсть и шею. Внутри омеги все оседает пеплом от сильных взрывов. В Чонгуке горит самое сильное чувство на свете, видящее перед собой лишь лик творца, что пришел из Хаоса и обречен обратить их в прах по тем нередким предсказаниям, что слышатся на каждом углу светлой стороны Наирэ.