elysium

Юнги петляет по рынку, чувствуя острое раздражение. Недовольство скребет по нервам, когда он оглядывается по сторонам, силясь найти знакомый силуэт среди тысячи обезличенных — сегодня Чимин должен был доложить ему о том, как продвигаются дела с Безликим, и как он уживается в гареме, в который вступил совсем недавно. Мысль о том, что юнец может задерживаться, чтобы намеренно привести за собой слежку, вызывает у него отвращение, однако омега не желает думать, что Чимин действительно столь глуп: кто, в конце концов, пойдет против прямого продолжения тьмы? Да и выстоять даже против десятка воинов Юнги с легкостью способен. К тому же, мало верится, что мальчишка может так поступить. Только если случайно, что даже хуже, чем если бы он действительно обманул их. Поджав губы на очередную провальную попытку поисков и грозно покосившись на одного особенно рьяного в своих разглядываниях альфу, что весь вздрагивает, прошибленный полыхающим огнем в чужих глазах, Юнги устремляет взор обратно на широкую, усеянную пылью дорогу. И отшатывается, едва не сталкивается лицом к лицу со слишком знакомым существом, чей до боли ненавистный феромон почти заставляет ниспуститься в пучины боли. Красивый же, но столь омерзительный в его глазах альфа улыбается тепло, отчего глаза его расплываются в полумесяцы. — Это всего лишь я. Испугался? — Проваливай отсюда, — шипит Юнги, явственно ощущая, как ярость рвется наружу нестерпимым потоком. — Иначе я испепелю тебя дотла. — Разве можно поступать так со светлым на его же территории? Не рискуй так собой. Я ведь не хочу, чтобы ты попал в неприятности, — и добавляет с нажимом. — Любимый. Юнги почти задыхается. Рука его словно по инерции поднимается, намереваясь обрушить удар на выраженную скулу, когда запястье омеги настойчиво, но мягко перехватывают в тиски тонких пальцев, в сторону отводя. Силясь вырвать ее из крепкой хватки, Юнги практически змеей извивается, привлекая излишнее внимание. — Тише ты, — выдыхают ему в ухо, прижимая к себе. — Как всегда непокорен. И как только справиться с тобой? — Сбрось в океан, и дело с концами, — раздраженно бросает распалившийся Юнги, пока его стремительно утягивают в подворотню. — Нет, любимый. Если кто из нас и убьет другого, то это только ты — меня. Чужие слова столь пронзительны в оглушительной тишине, укрывшей их от шума рынка, что Юнги замирает, словно весь его пыл иссякает. Усталость поселяется в нежных, несмотря на резкость характера, чертах. — Отпусти меня. И до того спокойно это звучит, что нечто в лице альфы меняется на доли секунд, прежде чем он отступает. Как всегда подчинившись воле своей омеги. — Зачем ты действительно нашел меня, Хосок? Ни за что не поверю, что наше столкновение и твои сладкие речи случайны. — Неужели я не имею права говорить о том, что ты никак не хочешь признать вслух? — И что же это? — Что ты мой, — Хосок подступает ближе, и Юнги выставляет руку вперед рефлексивно. — А я твой. — Хватит, — шепчет омега почти жалостливо, и впервые горбится, становясь до боли маленьким и таким, каким его прежде не видел еще никто. — Остановись. Просто, Хаос тебя дери, ничего не говори. Он молит, а сам не сопротивляется ласковым теплым поцелуям, что обрушиваются на его бледные щеки, переходя на уголки глаз и лоб. Хосок целует беспорядочно, а руками оглаживает каждый свободный миллиметр тела, собирая ткань туники и притираясь ближе, чтобы оголившимся бедром к бедру, разгоряченной кровью к чужой, словно у них есть все время мира и они не спрятались в месте, где их в любой момент могут рассекретить. — Говоришь мне молчать, а сам отзываешься на прикосновения, словно мотылек, тянущийся к свету, — Хосок выдыхает смешок в его шею, пуская мурашки гулять по телу. — Разве так ненавидят омеги? — Умолкни. Юнги впивается в его губы ответным грубым поцелуем, искусывая пухлость чужих уст, спивая с них живительную влагу и практически оставляя синяки на затылке — до того сильно омега в него впивается пальцами, перебираясь к волосам и оттягивая их с той силой, что вырывает из уст тихое шипение. Юнги улыбается победно, когда Хосок отклоняет голову, позволяя оставлять на кадыке жадные укусы, действительно подчиняясь ему на инстинктивном уровне. Оторвавшись, он выдыхает в чужие губы: — Запомни: так я целую врагов. — Мы давно не враги, любимый, — Хосок мажет губами за ухом, держа за талию надежно, умещая всю ее тонкость в своих больших ладонях. — Или те ночи тоже были просто порывом слабости? Вздрогнув, Юнги принимается вырываться, практически оскалившись, когда Хосок не предоставляет возможности отойти. — Пусти! Вместо ответа демиург подхватывает его под бедра и вырывает из уст омеги, оказавшегося неготовым почувствовать чужое внушительное возбуждение всем своим телом, судорожный выдох. — Хочешь, чтобы я напомнил тебе? — голос Хосока становится опасно низким. — Может, мне стоит просто взять тебя прямо здесь снова? — резкий толчок прямо в пах вырывает из уст Юнги судорожный всхлип. — Заглушить все твои стоны, которыми ты так щедро любишь одаривать мой слух, а затем прижать к себе так, чтобы ты почувствовал меня в себе столь глубоко, чтобы никогда не забывать и помнить, как псы помнят хозяев, — влажными от смазки бедрами омега трется об Хосока, вырывая из уст его хрип. — Как я помню тебя. Юнги ненавидит, что на самом деле именно он ручной пес в их отношениях. Именно он всю свою вечность был Хосоку предан, словно собака на привязи, кусающий за причиненную боль, но так же быстро прощающий и всякий раз шрамы им же нанесенные зализывающий. Юнги ненавидит, что безвозмездно подарил себя демиургу, который всегда находился по иную от него сторону. — Я люблю тебя, моя тьма, — шепчет Хосок в его пунцовую щеку. — Будь осторожен и не верь тому, что видишь. Близкие могут не желать тебе зла, но принести его, сами того не ведая. Я знаю, ты сильный и справишься со всем. Только выстой, потому что без тебя я ни одну из этих Вселенных не вынесу. Юнги пытается отстраниться, желая расспросить обо всем, но Хосок ему не дает, обхватив ладонями лицо и впившись губами в его уста нежно, прежде чем раствориться в лучах светил так, словно его никогда здесь и не было.

***

Чимин растерянно оглядывается по сторонам, не находя Юнги и обращая взгляд к небу, небесные светила которого уже принялись знойно иссушать зенит. Тревога из-за отсутствия омеги и собственной стремительно нарастающей паранойи вызывает спазм в желудке. — Не меня ли ищешь, очарование? — Сокджин? — Чимин с удивлением взирает на улыбающегося мужчину, что непринужденно стоит посреди людной улицы. — Разве вам не нужно… прятаться? — Никто из них ни о чем не заподозрит, поверь. Да и патрульные слишком далеко — не успеют ничего сделать, реши я тебя украсть хоть прямо сейчас. Чимин от этих слов вздрагивает, тут же не скрывая злости, сверкнувшей на лице. — Вечно вы сводите все к одним и тем же шуткам. Самому не надоело? — Не когда ты столь ярко реагируешь, — заметив не смягчающийся взор омеги, мужчина вскидывает руки. — Да ладно тебе, очарование. Я просто пошутил, потому что ты выглядел слишком напряженным. Иногда стоит опустить всю свою защиту и позволить себе быть, не думаешь? Осознанные слова совсем не вяжутся со сложившимся в голове Чимина образом Сокджина, однако он невольно ослабляет настороженность, считывая в чужих глазах, что ему действительно не желают зла. — Не понимаю вас, — бормочет он негромко. — Сначала беспощадный в один миг, тут же вы становитесь игривым, словно большой кот, когда вам вздумается. — Может, таким мне хочется быть лишь для тебя? И до того довольным демиург выглядит, что невольно вызывает у Чимина усмешку. Черты лица Сокджина, прежде резкие, несмотря на озорной тон, смягчаются при виде искреннего веселья омеги. — Как всегда красноречивы. Но зачем вы все же здесь? Пришли вместо Юнги? Сокджин кривит уголки губ, на мгновение устремляя взор куда-то поверх Чимина, прежде чем вновь на него внимание перевести. Обернувшись, омега видит неподалеку лишь темный закоулок на границе светлых и темных. — Он сейчас не сможет принять тебя должным образом. Но не переживай: я непременно передам всю нужную информацию самостоятельно. Кивнув омеге, Сокджин устремляется вдоль края улицы, держась на неблизком, но подчеркнуто правильном расстоянии от людей. Заложив руки за спину, он подстраивается под семенящий шаг Чимина, внимательно слушает его тихую речь и улыбается временами, когда омега говорит о, казалось бы, серьезных событиях. — Получается, гарем тоже страдает от приближающейся войны, — тянет Сокджин. — Тогда все же хорошо, что мы так и не прислали наших омег ему на служение. Вынести их превращение в разменную монету я бы точно не смог. — Впервые с вами солидарен. Сокджин испускает тихий смешок, тут же, однако, посерьезнев. — В последующие дни будь предельно осторожен. Если даже весь гарем ходит вокруг окружающей действительности и своего хозяина на цыпочках, определенно следует ожидать нечто масштабное в ближайшее время. — Я постараюсь внимательнее прислушиваться к старшим наложникам. — Лучше сохрани свою голову. В такой борьбе за власть и влияние ее непременно снесут, будь уверен. Будет жаль обронить на землю хотя бы прядь твоих волос, не говоря уже обо всех, понимаешь? — Вы совсем не умеете подбирать слова. — Я таков, каким родился, — Сокджин пожимает плечами. — Может, это просто весь дурной нрав Многоликого передался мне через его энергию, сделав его черствым сухарем, а меня — вот таким вот откровенным, но как есть. В Чимине вдруг пробуждается любопытство. — Давно вы живете на свете? — Гораздо больше, чем ты, очарование. Уж в этом сомневаться не приходится, — Сокджин улыбается, но впервые с истинным теплом. — Я не назову точную цифру, да и приблизительную знать тебе совсем не следует. — Боитесь, что я испугаюсь и сбегу от такого старика? Чимин с шутливым прищуром поворачивается к нему, а лицо Сокджина в секунду леденеет, прежде чем он с силой утягивает омегу в сторону за край туники, прижав к себе за талию и не позволив упасть. Опешивший юноша успевает лишь услышать треск повозки, что разваливается на части, прежде чем прослеживает за ее разлетающимися обломками. — Идиоты, — шипит разъяренный демиург. — Я… — Чимин сглатывает. — Спасибо вам. — Не кажется, что пора обращаться ко мне лично, очарование? — зло спрашивает Сокджин, все так же смотря не на него, но на перепуганного хозяина повозки. — В конце концов, я только что спас тебе жизнь. Чимин краснеет и опускает голову, шепча губами. — Спасибо. Тебе. Уголки губ демиурга растягиваются в улыбке. Они сталкиваются взглядами, и мгновение это превращается в вечность. Чимин, словно завороженный и околдованный, взирает в чужие глаза, столь глубокие, что в них можно навсегда погрязнуть, и чувствует, как время вокруг них застывает. То ли потому, что демиург действительно его остановил, то ли оттого, что сам омега возжелал этот миг хоть еще ненадолго продлить. — Чимин! Запыхавшийся низкий голос вызывает рой мурашек, пронесшихся по коже. Омега изумленно взирает на мчащегося к нему Намджуна в строгой форме стража, что выглядит столь перепуганным, словно только что увидал саму смерть. Остановившись, альфа внимательно с ног до головы его оглядывает, тут же, однако, практически ощетинившись при виде Сокджина, расслабленно отступившего в сторону и одарившего его плутовской улыбкой. Такой, которую никогда не дарил никому, кроме него. — Я так испугался за тебя! — руки Намджуна обвивают его плечи, прижимая к себе хрупкого Чимина бережно. — Когда увидел эту повозку и понял, что не могу предотвратить того, что произойдет, я почти… — Все в порядке, Намджун, — омега кладет ладони поверх его щек, оглаживая горящую кожу. — Я здесь и я жив. — С ним не случилось бы ничего, пока я рядом. Слова Сокджина ощущаются взрывом. Взметнув полыхнувший взгляд на невозмутимого демиурга, Намджун сильнее впивается в гладкую ткань туники, сжимая ее до хруста и добираясь до кожи Чимина, что вызывает болезненный стон с его стороны. — Что ты забыл на территории светлых? Убирайся, пока я не донес на тебя. — Осмелишься пойти против темных после столь неудачной попытки убийства, совершенной посреди белого дня всегда праведной в глазах светлых армией Безликого? — Сокджин тянет почти интимно. — Или ты думаешь, что я ничего не знаю, маленький упрямец? Чимин вскидывает пораженный взгляд на Намджуна. — Что это значит? Альфа стремительно бледнеет, и замок рук, сцепившихся вокруг его талии, размыкается, как вянут бутоны. Намджун отступает в сторону. — Почему же ты молчишь? — с издевкой интересуется Сокджин, пытливо вглядываясь в отвернувшийся профиль. — Неужели боишься признать вслух, что позволил своим сотоварищам совершить нападение на темного демиурга, что должно было окончиться если не его смертью, то серьезным ранением? — Намджун, скажи, что он врет, — слезы застывают в глазах Чимина. — Скажи, что это неправда. Прошу тебя. Намджун поджимает губы, отведя взгляд в сторону. И это делает омеге так больно, что почти сжигает его сердце в агонии. — Тебе нельзя с ним находиться, — роняет Намджун беззвучно. — Не столь открыто уж точно и не на территории светлых. Ты прав, — он переводит взгляд решительный на прожигающего его тьмой в зрачках Сокджина. — Я действительно не препятствовал тому, что случилось. Не могу сказать, что я не испытываю вину, но и сожалеть, — в глазах поселяется горечь, — я не стану. Ни за что и никогда, и ты прекрасно об этом знаешь. Ты сломал меня и испортил всю мою жизнь, за что я тебя никогда не прощу. И если мне нужно убить тебя, чтобы не позволить добраться до моих близких, я сделаю это без раздумий. Сокджин ухмыляется ядовито. —  Не позволить добраться до близких или все же до одного конкретного омеги? — Может, и до него. Я всегда сделаю все, чтобы ты никогда не мог приблизиться к Чимину ближе положенного. Даже если память потеряю, даже если сам пропаду или умру — его ты не получишь. Намджун тянет Чимина за запястье и совсем не замечает его слабых попыток сопротивляться. Все внутри омеги сжимается с силой, когда он оборачивается, глядя вслед Сокджину, все еще стоящему на том же месте и провожающему их со странной тоской в глазах. Внезапно он понимает: то чувство, что жило в нем всякий раз, когда он видел Намджуна, вплелось и в образ Сокджина, оказавшись похороненным в змеиной улыбке дьявольских уст. А ведь когда-то он думал, что сможет любить только своего друга.

***

Чонгук устремляется вглубь сада, дыша свежим воздухом в те долгожданные минуты, что были выданы им для отдыха после очередной тяжелой смены в архиве. Надышавшись пергаментом и пылью, омега пересекает дорожку, минуя расписной фонтан, и забредает в те места, куда обычно не ступает ни одно существо выше ранга слуги. — Чонгук. Обернувшись, юноша с удивлением взирает на Хосока, которого уже давно не видел. Мужчина приближается к нему неспешно, но в его расслабленной походке угадывается нечто подозрительное, вынуждающее почти инстинктивно напрячься, заранее приготовившись защищаться. — Тоже прогуливаетесь здесь? — Увидел тебя в коридорах дворца и решил догнать. В конце концов, — он оглядывается. — Много всего успело произойти за последнее время, верно? Улыбка ослабевает на губах омеги. — Вы о Безликом, верно? — И не только, — он мягко уточняет. — Как ты? Отвернувшись, Чонгук осторожно усаживается на скамью, подбирая тунику. — Признаюсь честно, подобного я не ожидал. — Впрочем, как и я. Хотя, вероятно, можно было предсказать, — юноша  переводит на него непонимающий взгляд. — Всевышнему всегда нравились совершенные омеги. Нетрудно догадаться, что однажды он обязательно захотел бы в свой гарем и тебя. Я понимаю, что тебе, в силу твоего воспитания и нрава, подобное может быть неприятно, однако не держи зла. — Как я могу? В конце концов, если он прикажет, я не смогу сопротивляться или хотя бы разъяриться, потому как все светлые обязаны своему творцу. Слова эти правдивы, пусть Чонгук уже и не считает всю свою жизнь исключительно долгом. — Ты неправильно говоришь, — демиург качает головой. — Обида — нормальное чувство для любого живого существа. Я и сам испытываю его слишком часто, даже если могу куда больше, чем ты. — Отчего же? — удивляется Чонгук. — Из-за отсутствия семьи? — Из-за того, что у меня отняли возможность ее завести, — на лице Хосока проскальзывает боль. — Мне запретили быть с тем, кого я люблю. Очень давно, но недостаточно, чтобы я смог забыть. Если бы вообще когда-нибудь смог бы. — Кто это был? Наш… — Не стоит произносить это здесь, — резко говорит ему Хосок. — Не подвергай себя опасности еще большей, чем та, в которой ты уже находишься сейчас. Чонгук нахмуривается. — О чем вы говорите? Демиург вздыхает, и на его всегда радостном и беззаботном лице проскальзывает та тень жестокости, что прежде Чонгуку доводилось видеть лишь у Безликого на суде или у темных, по жизни заправлявших делами с неповторимой беспощадностью. — Ты знаешь, что происходит, и понимаешь, на что идешь. Я не стану тебя учить — скажу лишь, что тебя уже начинают подозревать. Ты становишься яблоком раздора в усугубляющемся конфликте, Чонгук. И когда война придет в наши дома, ты станешь тем, кто падет ее жертвой, если не остановишься. — Вы не хотите учить, но говорите о последствиях, которые меня ждут, и подталкиваете к определенным действиям. — Я даю тебе пищу для размышлений, Чонгук, и говорю об этом, просто потому что беспокоюсь. В конфликте замешано слишком много тех, кто дорог моему сердцу, чтобы я не пытался предотвратить его ухудшение. — Но вы никогда не делали ничего, кроме как говорили намеками и предупреждали о том, что всем и так известно, — омега поднимается со скамьи. — Я уважаю вас, Хосок, и считаю, что мы смогли бы стать друг к другу куда ближе, чем сейчас, не находись мы в разных статусах, однако ваша трусость есть то, с чем я никогда не соглашусь. — Считаешь мою осторожность, с помощью которой я поддерживаю баланс, простой слабостью? — Считаю, что она есть то, что будет преследовать вас до скончания Хаоса так же, как самопожертвование — меня. Чонгук уходит с тяжелым сердцем, отчего-то уверенный, что с Хосоком им предстоит совсем нескоро встретиться.

***

В Зале Тишины стерлось прошлое, застыло настоящее и исчезло будущее, оставив после себя лишь две фигуры, сплетшиеся вместе на дорогом ложе. Положив голову на подставленное плечо, Чонгук унимает дрожь, обуревающую пальцы, в ласковом перебирании мягкой на ощупь туники. Большая рука, массирующая его голову и нежно оплетающая волосы, вызывает прилив довольства, словно у облюбованного котенка. — Почему ты столь напряжен? — аккуратный поцелуй касается мочки уха омеги. — Неужели стесняешься лежать со мной? — Нет, просто… — Чонгук заминается. — Много всего произошло. Приподнявшись, Тэхен ненастойчиво тянет его, вынуждая принять вертикальное положение. Отведя взгляд, омега исследует каждый изгиб мрамора, силясь не заглядывать в глаза, способные расколоть его крепость в один единый миг. Он, однако, не сдерживает дрожь, едва творец подцепляет пальцами его подбородок, и не сопротивляется, когда лицо его поворачивают в сторону. — Что именно случилось? Тебя обидели? — Хосок знает, что я шпионю на тебя. Скулы мужчины наливаются тяжестью, а взгляд стремительно темнеет. — Он угрожал тебе? — Кажется, он даже не собирается рассказывать Безликому о том, что знает. Однако выбор его слов показался мне… странным. Как если бы он пытался предупредить об опасности, ожидающей меня, если я продолжу следить за Дэрэ. — Не задумывайся и не беспокойся. Скорее всего, он просто хотел тебя отпугнуть. Я не считаю Хосока плохим, однако он все еще принадлежит светлой стороне, а потому действует исключительно на их благо. Доверять ему полностью совсем нельзя. — Хосок никогда не подводил меня за все время, что мы были знакомы. А знакомы мы были… — усмешка проскальзывает на губах омеги. — Если честно, то всю мою жизнь. Никогда прежде я не видел, чтобы он был так сильно обеспокоен и никогда прежде не слышал я от него столько загадочных речей. Я даже вспылил из-за этого, понимаешь? — Не вини себя, — рука Тэхена ободряюще сжимает его колено. — Ты человек, и чувствовать для вас вполне нормально. То же самое сказал ему и светлый демиург, не правда? — А для тебя чувствовать тоже нормально? Горестная улыбка оплетает губы творца. — Не нормально. Но когда я с тобой, все существующее за пределами Хаоса становится самым правильным из того, что случалось со мной, — альфа целует Чонгука в висок. — Если сомнения Хосока подтвердятся, я незамедлительно спрячу тебя. Ни за что не позволю твоей жизни быть поставленной под угрозу, слышишь? Не отдам тебя ни одной напасти. — Не рассчитывай, что я останусь в стороне, если удар придется на тебя. Если захочу, то продолжу делать все, чтобы помощь и защитить. А я хочу, понимаешь? Отступить сейчас — значит предать тебя, а это последнее, что я в своей жизни сделаю. Тэхен улыбается, но в глазах его — мрачная скорбь. Снова демиург выглядит так, будто слова пусты, и все уже предрешено за многие миллионы лет до них.

***

Чонгук пробирается домой вечером, минуя залитые закатным светом улочки и не сдерживая улыбки, так и норовящей расцвести на лице после той сотни поцелуев, которой Тэхен столь щедро одарил каждый миллиметр его тела. В окнах дома совсем не горит свет, однако Чонгук не боится: знает, что мать предупреждена о том, что он гостит у Чимина, и уже давно легла спать, чтобы набраться сил перед новым сложным днем. — И где ты был? Свет, резко опаливший коридор, вынуждает Чонгука пошатнуться, едва не споткнувшись о собственную сандалию. Вскинув взгляд удивленный, он взирает на недовольную мать, что стоит, сложив руки на груди, не скрывая недовольства на столь схожем с ним лице. — У Чимина. — Интересно, почему же тогда ты не соизволил выйти, когда я зашла к нему домой, чтобы передать ужин? Чонгук едва подавляет боязливую дрожь. — Мам, ты же знаешь, я… — Не надо придумывать отговорки, Чонгук, — строго одергивает его Союн, впервые звуча столь напряженно. — Ты никогда не умел ничего скрывать от меня. Эти же попытки выглядят так, словно ты… — она выдыхает. — Не можешь признаться, что у тебя появился альфа. Чонгук сжимает ладони. Тишина разливается по дому, словно став частью их совсем не громкой, но оттого не менее болезненной ссоры. — Почему ты не рассказал мне? — спрашивает мать, и взгляд ее смягчается. — Разве я не поняла бы тебя? К чему скрывать влюбленность? Потому что она направлена не на того, кого Союн могла бы одобрить. — Может, не будем говорить об этом? — просит Чонгук, и выходит это до того жалобно, что он сам невольно ежится в неловкости. — Со мной все хорошо, обещаю. Я расскажу тебе, но чуть позже. — Но… — Пожалуйста, мама. И, вероятно, впервые он звучит так умоляюще, что прежде непримиримая и упрямая омега отступает, лишь не разогнав тревогу в оленьих глазах. — Я ведь говорила, Чонгук, что никогда не позволю ничему плохому заполучить тебя. Не сомневайся в том, что моя любовь распространяется и на то, чтобы принять любой твой выбор. Мне больно, что ты не хочешь со мной поделиться радостью в твоей жизни. Юноша приближается к ней и обнимает крепко, обвив хрупкие в сравнении с ним плечи. Союн доверительно зарывается носом ему в плечо, отчего у Чонгука в сердце просыпается тоска неуемная. В один миг он понимает, что мать теперь нуждается в нем столь же сильно, как он всегда нуждался в ее ласке, любви и поддержке в детстве. — Еще не время. Я обещаю, что расскажу тебе, хорошо? Не сомневайся, он хороший человек. Я в надежных руках. Тебе нет смысла беспокоиться сейчас. — По мере твоего взросления я начала сходить с ума из-за самых разных вещей, которые потенциально могут принести тебе вред. То опасность на улице, то темные, а теперь еще и Безликий с Многоликим… — она целует Чонгука в лоб осторожно. — Я боюсь за тебя, сынок. Любой матери хочется, чтобы ее ребенок был жив, счастлив и здоров. — Я жив, невероятно силен и куда больше — счастлив, — омега улыбается ярко. — Я не посмею пострадать, потому что не хочу заставлять тебя плакать. Их объятия кажутся Чонгуку гораздо интимнее, чем все на свете. Омега задерживается в этом прикосновении еще ненадолго, обсуждая с матерью совсем посторонние вещи, прежде чем насильно уводит ее в спальню и отправляется к себе. Внутри трепещет радостная мысль о том, что ему наконец-то удастся подобраться ближе к тому самому свитку, который он выкрал из секретной секции их архива. Приготовившись ко сну, Чонгук в совсем легком ночном одеянии укладывается на взбитые подушки и мягкие простыни, с минуту собираясь с силами и гулко трепещущим сердцем, что предупреждает его о чем-то, чего омега сам не ведает. Пальцы ведут по шероховатой поверхности, и в свете масляной лампы свиток лишь больше раскрывается как тот, кому насчитывается не один век, если даже не тысячелетие. Первые строчки повествуют о рождении Тэрэ и его становлении. Зная историю наизусть, Чонгук все равно с интересом погружается в каждую деталь, прокручивая ее на языке, словно пряность. Чтение о Многоликом ощущается совсем иначе, когда повествует не о творце, но о том, в кого Чонгук навеки и бесповоротно. Сонливость одолевает омегу, однако он держится из последних сил, стремясь дойти до тех самых строчек из названия, которые пробудили и страх, и интерес. «Испокон веков было сказано, что творцы не могут пасть от того проклятья, что дано лишь слугам и демиургам. Однако не все, что нам говорят, есть правда, и тому есть доказательство, ведь с самых давних времен, еще с приходом двух творцов из Хаоса, на свет явилось пророчество, которое будоражит кровь любого узнавшего о нем». Заинтересованно приподнявшись на подушках, Чонгук внимательнее вчитывается в долгожданные строки. «Вся правда в том, что Тэрэ давно пообещали — смерть придет за ним от руки того омеги, которого он полюбит больше всего на свете. Лилия, ставшая для него единственным источником света, погасит огонь в его жилах, обернувшись против творца не чистотой, но губительным ядом. Предательство прольет кровь на хладный мрамор, и навсегда Вселенные останутся без сильнейшего существа из всех бывавших. Миры развалятся, демиурги умрут, а слуги рассеются, и вместе с ними падет даже Безликий, потому как он не есть тот, кто поддерживает баланс. Во всех вселенных образуется пустота вплоть до тех пор, пока их не поглотит всегда жаждавший того Хаос, чья алчность породила тех, кто подарил нам жизнь». Свиток выпадает из рук, с гулким звуком приземляясь на пол. Руки Чонгука начинают судорожно дрожать, когда он понимает, почему с самой первой их встречи Тэрэ выглядел так, словно пошел известный лишь ему отсчет. Чонгук не может поверить, что Тэхен никогда не сопротивлялся своей судьбе и позволил ему приблизиться, беззаветно полюбив своего убийцу.