elysium

Гомон рынка вплетается в узкие улочки, огороженные шатрами и стойками, что укрывают товар от иссушающих светил, ключом бьющих в глаза вместе с редкими всполохами песка. Пригнувшись, Чонгук осторожно обходит богато украшенные шерстяные ковры, бижутерией на загорелых пальцах собирая их мягкость. Корзинка в руках покачивается в такт его ходьбе. Легкая телесная туника струится к худым ногам, а будто посылает переливчатый звон колокольчиков гулять вдоль улиц, где ходят редкие демиурги и их слуги. Слабая улыбка играет на устах омеги, когда его нежный аромат с привкусом сладостей влечет за собой целую дорожку провожающих юношу взглядов. — Прекрасная погода, правда? — радостно интересуется незнакомая женщина. — Наверняка это Безликий одарил нас. Один из тех стариков, чей срок службы демиургам столь продолжителен, что само долгожительство уступило в борьбе с ним, лишь ворчит: — Одарил он сегодня — обречет Многоликий завтра, лишь бы насолить собрату. — Не обвиняйте творца в том, чего он еще не делал, — мягко журит Чонгук, подкидывая спелое яблоко в небо. — Мы обязаны проявлять уважение к обоим независимо от того, что на самом деле о них думаем. Омегу не понимают — посылают в его сторону возмущенные и даже презрительные взгляды, вот только ему до того нет никакого дела. Расплатившись за несколько купленных фруктов, Чонгук спешит в сторону выпечки, что мать поручила ему купить: нужно угостить коллег, помогающих в сборе, восстановлении и создании летописей, повествующих о ранних временах Хаоса и прихода двух собратьев, — Безликого и Многоликого, — в главную концентрацию всех вселенных — мир Наирэ́. Мир, в котором живут высшие существа, способные подчинять себе и творить новые измерения, галактики, планеты: демиурги и всегда возвышающиеся над ними отцы всего сущего — творцы. Чонгук в сравнении с ними — маленькая песчинка, забившаяся в подошву сандалий, и другие слуги от него ничем не отличаются. Омеге не в тягость это знание — мать с ранних лет учила, что служение тем, кто рождает и уничтожает целые вселенные и цивилизации, есть основа всей их жизни. Даже если в сердце Чонгука временами одна только беззаботность да радость вечного лета, царящего в Наирэ. Даже если сам он всегда мечтал о чем-то большем, мыслил шире и в ответ сталкивался лишь с недоумением. Демиурги, величественно вышагивающие по своим важным делам, не обращают на него никакого внимания. Опустив голову ниже, омега проскальзывает вдоль стеллажей с фолиантами книг, трав и украшений. В мыслях лишь непременная необходимость как можно скорее добраться до дворца Безликого да встретить мать, заалевшую щеками от совсем непростой работы в архиве. Покинуть рынок ему, однако, не дано. Вместе с раскаленным песком, ударившим в лицо, Чонгук разглядывает огромную тень, остановившуюся прямо перед ним. В следующий момент омега раскрывает рот в удивлении. То существо, что он видит своими собственными, прежде не встречавшими подобного глазами, есть не что иное, как самый настоящий монстр. Волосистый, стоящий на шести мощных лапах, он распахивает пасть, с клыков которой капает ядовитая слюна, и впивается безумным взглядом прямо в Чонгука. Омега не успевает даже задуматься о том, чтобы броситься в сторону — зверь действует раньше, стремительными прыжками его нагоняя. Вскрикнув, Чонгук роняет корзинку и падает прямо на камни, сдирая кожу нежных ладоней и тут же забивая раны мелкими песчинками. Не ведая боли, он с округленными глазами, в которых застывают слезы, елозит ногами в попытке отползти от монстра. Тот только продолжает приближаться хищно и почти самодовольно, будто уже предчувствует вкуснейший запах крови и никуда не торопится. — Что ты делаешь, дурень? — кто-то хватает его под подмышки, грубо вздергивая наверх. — Разве пристало молодому омеге вот так просто заливаться слезами и кататься по земле? С неверием воззрившись на хмурого альфу, Чонгук мотает головой, то беззвучно раскрывая рот, то вновь закрывая его. — Разве вы не видите? — с влагой, скопившейся в уголках глаз, он с надеждой оглядывается по сторонам. — Не видите монстра? Но в ответ — лишь все то же презрение, настороженность и даже отвращение. Чонгук пятится назад, не поворачиваясь спиной к народу, и с оглушительным воплем бросается в проулок, едва монстр с ревом бросается в погоню. Сердце бьется в груди гулко трепещущей птицей, а ноги начинает ощутимо тянуть, когда он виляет из стороны в сторону, едва уходя из-под когтистых лап, и пускает едкий для монстра запах крови, зацепившись покатым бедром за острую древесину. Омега облизывает пересохшие губы, орошенные бегущим по лицу потом, заворачивает на широкую дорогу и падает, неудачно споткнувшись. Хрупкие с виду, но стиснувшие до боли и оттого неимоверно сильные руки подхватывают Чонгука, не давая упасть, но позволяя коленям омеги проехаться по мелким камням. — Наконец, приманка нашлась. Грубоватый низкий голос, резко контрастирующий с притягательным цветочным запахом, вызывает у Чонгука острый резонанс. Вскинувшись, он с удивлением взирает на незнакомого омегу и невольно содрогается от той силы, что источает мужчина одним своим присутствием и взглядом тяжелым, способным перевернуть горы, иссушить моря и подарить пустыням воду. — Приманка?.. Незнакомец внимательно осматривает его, а будто вспарывает внутренности, вытаскивает исподнее наружу и переворачивает душу. Искреннее недоумение поселяется на красивом, но бледном лице. — И как только никчемный слуга смог не только увидеть, но и притянуть своим запахом монстра прямиком из Хаоса? Услышав это, Чонгук замирает в страхе. В горле разверстывается знойная бездна. — О чем вы?.. — Юнги. Выпрямившись, незнакомец резко оборачивается в сторону зовущего. А у Чонгука внутри обмирает целая вселенная. Хриплый баритон посылает мурашки гулять вдоль позвонков, и вовсе не те, что вызвал монстр — нынешние приятны до дрожи, как и медовая патока, сливающаяся с искушающей опасностью, что отчетливо слышится в спокойной, но приказной интонации. Ощутив внезапно пропавший вес на собственных плечах, Чонгук приподнимается, колени к груди подбирая и взирая на прежде не видимого им говорящего. Взирая на существо, которое никогда не смогут превзойти даже самые красивейшие демиурги. Того, в ком чувствуется власть, тяжелый запах, сила и опасность. Не предупредительная, как у так называемого Юнги, но смертельная, обещающая, лишающая разума и выбора. Черные одеяния, скрывающие часть лица, не в силах унять дрожь, навеки поселившуюся в сердце омеги. Чонгук клянется — эти злые глаза будут преследовать его в каждой жизни. — У нас есть всего пара минут, — продолжает незнакомец, пока взгляд его продолжает удерживаться лишь на незнакомом омеге, что трясется, измазанный в крови и пыли. — Не трать время понапрасну. Повиновавшись, Юнги спешно поднимается, отряхивая подол туники, и отталкивается от земли всего в несколько шагов, взлетая на крыши невысоких домиков и бросаясь в погоню. Альфа же, — а в незнакомце без сомнения угадывается его вторичный пол, — медленно отступает назад, внимательно прослеживая за страхом и опасениями на лице Чонгука. — Помощь уже идет. С этими словами он словно растворяется среди пыльных улиц, домов и пережитого им ужаса. В тот же миг волоски на руках Чонгука встают дыбом. Он понимает, что встретил Многоликого — второго из творцов Хаоса, что вследствие разногласий со своим собратом ушел на другую часть мира, разделив его на две стороны — темный и светлый Наирэ. Чонгук встретил могущественное существо, которого ненавидят, но боятся, и с мощью которого сравнится разве что Безликий. Он встретил того, кто за неугодное знание, — а Чонгук уверен, что именно его и представляет собой монстр Хаоса, — обязан был его убить. Должен был, но не убил. — Чонгук! Слава Безликому, я нашел тебя! — знакомый древесный запах заключает в теплый кокон, когда сильные руки притягивают его в объятия. — Я чуть с ума не сошел, когда мне доложили, что именно ты впал в истерику на рынке! Что случилось? Омега не отвечает: зарывается носом в чужую запаховую железу, вдыхает жадно, силясь унять дрожь, собравшуюся в изрезанных руках, и поднимает на друга прояснившийся взгляд. — Просто помутнение рассудка, Намджун. Все нормально. Вас, воинов, только бегать лишний раз заставляют. Альфа ему не верит, что ясно прослеживается в жестко поджатых губах. — Давай уведем тебя отсюда. Говорят, неподалеку видели ублюдков Многоликого, — творца он упоминает едва ли не с плевком. — Тебе небезопасно оставаться здесь. Чонгук не сопротивляется: позволяет увести себя, вот только то и дело оборачивается, силясь взглянуть на то место, где совсем недавно стоял тот, кто создал сами Нижние миры. Интересно, что сказал бы Намджун на то, что именно Многоликий чувство защиты ему и подарил?

***

— Ты уверен, что будешь в порядке? Намджун спрашивает звонко, а смотрит столь обеспокоенно, что на губах Чонгука невольно намечается улыбка. Забота друга детства всегда была приятна сердцу, ведь тот продолжал носиться с ним, как с младшим братом, сколько бы лет ни прошло. Ныне оба выросли: Намджун вытянулся и вырос в плечах, из-за напряженной службы заимев залегшую на лбу хмурую складку, а Чонгук превратился в обворожительного юношу, чья красота вознеслась самым дивным цветком. Одно остается неизменным: они все еще стоят друг за друга, как прикрывают спины собратьям величественные горы. — Мне ведь давно не десять, Намджун. Я справлюсь, — он наклоняется ближе к альфе, сосредоточенно обрабатывающему раны на его коленях, и говорит совсем тихо. — К тому же, тебя уже заждались. Намджун оборачивается к стражнику, с которым несет смену. Тот бросает на него взгляд серьезный и требовательный, а омеге кивает в приветствии, чуть смягчаясь в лице. Чонгук слабо улыбается в ответ. — Если что-то понадобится, я всегда на посту. — Хорошо. — И, Чонгук… — Намджун осекается, взглянув на него уже несколько неуверенно. — Точно не произошло ничего важного? Ты будто сам не свой. Маска на лице омеги не дрогнет, когда он поднимается с места, легко оглаживая спину альфы. Бездонные черные глаза, в которых тонут звезды, взирают на Намджуна в немом заверении. — Я не вру. Чонгук всего лишь недоговаривает, но с такой убежденностью в своей правоте, что Намджун почти верит, лишь нахмуриваясь ввиду долгих лет жизни, проведенных рука об руку, в течение которых он успел ранимого и нежного омегу выучить наизусть. Еще раз оглядев Чонгука с головы до ног и особенно заострив внимание на чуть истерзанных грязью концах туники, он прощается скомкано и спешно отступает к напарнику, скрываясь в проулке и направляясь на пост, что несет множество подобных альфе стражников по всей светлой стороне Наирэ. Что происходит на темной, Чонгук не знает. Говорят, стража вовсе не нужна им. Хватает тех, кто исправно служит Многоликому, да собственной силы творца: такой же безграничной, как сами огненные реки Хаоса. Двери, ведущие во дворец Безликого, распахиваются так же свободно, как течет золото и струятся лучи светил вдоль искусно облепленных стен и исписанных потолков, устремляющихся ввысь. Беспрепятственно миновав гвардейцев, Чонгук беззвучной тенью проскальзывает мимо главных слуг и спешащих с аудиенции демиургов, сворачивая в неприметный коридор, за которым скрывается широкий дубовый проход — место обитания всех летописей о временах, берущих свое начало с зарождения жизни после расцвета Хаоса. Внутри библиотеки так же светло и просторно, как и во всем дворце. Целый рой слуг исправно трудится на благо подлинности истории, создавая росчерк папирусных беспорядков. Найдя глазами одну особо мельтешащую маленькую женщину в простом, но ярко вышитом платье, Чонгук с улыбкой направляется к ней, осторожно прижимая к себе со спины, пока она не видит. — Как насчет перерыва? — Покой нам только снится, — устало выдохнув, омега кладет руки на сцепленный на ее животе замок и оборачивается к нему с улыбкой, тут же, однако, нахмуриваясь. — Что произошло? Чонгук отводит глаза, но тут же поднимает взгляд вновь, едва запах матери сгущается, наливаясь тяжестью. — Потом расскажу, — шепчет он одними губами, посматривая в сторону притаившихся у книжных стеллажей демиургов. — Не здесь. Женщина кивает понимающе, закрывая тему и никак не комментируя даже то, что корзинка в руке Чонгука мало того, что несет в себе тяжесть вовсе не фруктов и выпечки, но сладостей, так еще и вовсе не похожа на ту, что так любил омега с собой носить. Юноше остается лишь благодарить Намджуна, что постарался для него даже в этом. Перекус проходит в молчании, смешанном с редкими обсуждениями дел. Чонгук обещает проводить в архиве как можно больше времени и усердно помогать с восстановлением утерянных или поврежденных летописей, а сам мыслями совсем не здесь. Не среди слуг, что благодарят мать за еду, которой она поделилась с ними, — все застрял в прошлом часу, воспоминания о котором не оставляют омегу в покое. Так ли все гладко у темной стороны Наирэ на самом деле? А в самом их мире? Что, если этих монстров больше, чем просто один? Что, если их проникновение на светлую сторону знаменует страшное грядущее? Не зря ведь сам творец и его сподручник гнались за этим чудовищем. Что им делать, если твари сумели пробить оборону сильнейших существ, что видывал свет? Темным ведь подчиняются пороки, несовершенства грязь, из которых созданы Нижние миры, собравшие в себе всю ненависть, что может течь в сердцах разумных существ. Что, если они не могут победить нечто, о чем не знает никто посторонний? — Союн. Вынырнув из раздумий, Чонгук поднимает взгляд на мужчину, что подошел к их столу. Без труда узнав в нем ближайшего слугу Безликого, омеги спешно поднимаются с места, склоняя головы в почтении. — Творец желает видеть тебя, — лишенный чувств взгляд скользит к юноше. — Против присутствия Чонгука Всевышний также не возражает. Переглянувшись, они благодарят слугу и оставляют все, что было на столе, чтобы поспешить в Зал Светоча — место, где Безликий выслушивал каждого демиурга, который о том просил, и редких слуг, запомненных им. Когда-то именно его матери удалось стать этим исключением и заслужить узнавание и уважение. Когда-то ее труд даже окупился настолько, что в награду за свою службу она смогла попросить ребенка — дар, едва ли доступный их касте, которая, родившись из истоков чрева и духа высших существ, не могли претендовать на продолжение своего рода. Именно Чонгук — причина, по которой Союн лишь с большой рьяностью принялась служить творцу. — Проходите, — стражник распахивает перед ними дверь. Омеги ныряют в буйство красок и жизни. В отдалении, воссев на инкрустированном драгоценностями троне, их ожидает Безликий. Серебристая маска с черными прорезями вместо рта и глаз скрывает отсутствие телесной оболочки творца и будто светится в лучах светил, ниспадающих из-за больших окон позади престола. — Всевышний, — встав на колени, омеги кланяются в пол, целуя холодный мрамор. — Процветания и Вселенных вам. — Поднимитесь. Повиновавшись, они семенят чуть ближе к трону, не нарушая дистанцию, существующую между неприкасаемым творцом и низшими существами, должными подчиняться ему. — Есть ли продвижения в работе, Союн? Почтительно склонив голову, женщина негромко чеканит: — Мы работаем не покладая рук, однако обнаружить записи все еще не… — Значит, вы работаете недостаточно, — радушный тон Безликого перетекает в литую сталь, которой он обжигает само существо слуги. — Найдите источники как можно скорее. Мне нужно это письменное подтверждение. — Всевышний, не хочу расстраивать вас, но вполне возможно, что источников попросту не существует… — Я видел их своими глазами, Союн. Или ты смеешь оспорить память своего создателя и творца всего сущего за пределами Хаоса? — Нет, мой повелитель. — Тогда и не вздумай более пререкаться со мной. Без этих письменных источников я не могу предъявить Многоликому ровным счетом ничего, понимаешь? Как ты намерена оставлять сына жить в мире, который может быть похоронен в любую секунду из-за неуправляемого безумца? Если не он, то его Нижние миры погубят нас. Горечь оседает в опустившихся уголках рта. Чонгук сверкает глазами, впиваясь ими в незыблемый образ Безликого, облаченного в подобие туники и доспехов. — Я больше не хочу рисковать ни Наирэ, ни Верхними мирами. В моих вселенных должны царить только свет и отсутствие мерзости и тягот, как и задумывалось изначально. Сейчас же все находится под угрозой именно из-за того, кого я когда-то звал своим братом. Я не желаю войны, но она будет и станет куда более кровавой и жестокой, не предъяви мы весомые доказательства против него. Ты понимаешь это, Союн? — Как никогда ясно, мой повелитель. Безликий металлическими пальцами оглаживает щеку, сотканную из стали, будто в усталости и разочаровании. — Опустим это. Мне не стоило так давить на тебя, — черные миндалевидные прорези обращаются к Чонгуку. — Все ли у тебя хорошо, маленький омега? — Только благодаря вашему неустанному труду и отваге, мой повелитель. Безликий усмехается довольно. — Отрадно это слышать. Надеюсь, ты продолжаешь поддерживать с Чимином дружеские отношения? Улыбка на губах Чонгука не потухает, но меркнет — в груди внезапно становится остро и раскалено от того тона, с каким произносит имя близкого друга Всевышний. Внутри противно, склизко. — Не было того дня, в котором я мог бы его оставить. И это правда: двое омег были связаны с самого детства, обреченные делить горести и радости вместе. Чонгук не знает времени, в котором Чимин не был бы ему опорой, а он сам ему — спасением и убежищем. Безликий благосклонно кивает, удовлетворенный. Каждый его последующий вопрос уже не касается ушей молодого омеги. Внутри Чонгука стынет медленно назревающее знание того, чему он не может дать имени.

***

По кухне разливается терпкий аромат чайных трав. Разлив горячий напиток по расписным чашкам, Союн молчаливо усаживается за стол, взирая на отведшего взгляд сына с усталой терпеливостью. — Хоть теперь-то ты поделишься? — Безликий все же возьмет Чимина в свой гарем, верно? — спрашивает он вместо ответа. Союн вздыхает, отпивая немного и отставляя блюдце в сторону. — Такова его судьба, решенная еще многие годы назад. Не родись твой друг таким красивым… — Он не выбирал, каким ему быть, — отрезает Чонгук. Союн взирает на него по-матерински любяще и кладет ладонь поверх нежной омежьей руки, сжимая не сильно, но ощутимо. — Слуги не имеют права распоряжаться своими жизнями. Уж только не те, что были рождены в результате просьбы. Вы с Чимином — дитя молитв своих родителей, которые услышал Безликий. Мы все обязаны ему из-за вас. И творец… Чонгук, ты же знаешь, он совсем не плохой. — У него слишком много других наложников, и я желаю Чимину лучшего будущего. — Не вздумай говорить такое за пределами дома, — хмурится мать. — За подобные речи запросто можно оказаться растворенным в пыль. Чонгук отступает, понимая вспыльчивость своих слов. — Я уважаю нашего творца и не бунтую. — Но в тебе есть зерно сомнений. Оно всегда жило здесь, — рука ее дотрагивается до места, где гулко бьется чужое сердце. — Я хорошо знаю тебя, мальчик мой. Ты юн, любопытен и рожден не из чрева Безликого, а потому не чувствуешь к нему безусловной преданности. — Может, это всего оттого, что нам, светлым, слишком часто внушают, что в Наирэ, как и во всех вселенных, все сущее делится исключительно на черное и белое. Это неправильно. Что, если… — Неужели ты заделался в защитники Многоликого? — на лице матери проступает тень ужаса. — Сынок, это слишком. — Я не защищаю его. Просто хочу понять, так ли правдива та реальность, которую нам диктуют. Что, если и этот творец защищает нас? Что, если на самом деле он… — Многоликий — порождение Хаоса, которое так и не смогло отойти от его дикости. В нем до сих пор пылает безумная кровь, а все его прошлые действия, описанные в летописях, говорят о его крайней жестокости. Подконтрольные ему Нижние миры наполнены грехом, болью и насилием, не говоря уже о создаваемых им вселенных, которые есть прямое отражение своих создателей. Многоликий… Тэрэ́ жесток к светлым после конфликта и всегда был склонен издеваться даже над омегами. Он рассорил жителей Наирэ и сделал так, чтобы мы возненавидели друг друга. Он не может защищать нас, не может нести в себе добро и уж точно разорвет любого светлого, встретившегося ему на пути. Чонгуку вспоминается чужой взгляд: пронизывающий, внимательный, злой, но отнюдь не беспощадный. Нет. Если бы Многоликий был беспощадным, он бы не предупредил Чонгука, запуганного и трясущегося, что помощь идет. Если бы Тэрэ, — которого столь редко называют по имени, — был таким, как описывает его творец Дэрэ́ и все подчиняющиеся ему существа, он бы позволил монстру сожрать Чонгука без остатка, а не успокаивал его, приземляя. Союн защищает эту веру, потому что не смыслит иначе и не представляет себе мир отличающимся от того, что ей внушали с самого ее рождения из чрева Безликого. Чонгук не защищает веру, потому что видел и слышал слишком многое, чтобы не начать задаваться вопросами. — Он не разорвал, — твердо говорит омега, решившись. — Не разорвал меня при встрече, а значит, Многоликий вовсе не таков, как о нем говорят. Глаза матери округляются, и в них Чонгук видит тот животный страх, что бывает только за детей и только когда ты услышишь о чем-то столь кошмарном, отчего кровь мгновенно стынет в жилах. — Ты видел его? О Безликий! Когда, как… — Он спас меня. Без Многоликого и его слуги я бы умер на рынке из-за монстра, напавшего на меня сегодня. Из-за монстра, которого видел только я. Союн тяжело опускается обратно на стул. Ссутулившиеся плечи и оттенившееся в горечи лицо сделали ее на десяток лет старше, омрачив красоту. — Расскажи мне все. В подробностях. И Чонгук, как послушный сын, раскрывает каждую деталь, все подробности столкновения, прерываясь лишь при виде стремительно бледнеющей матери и тут же продолжающий из-за резкого приказа не останавливаться. Руки начинают дрожать по мере воспоминаний, но Чонгук находит в себе смелость, чтобы заглянуть в глаза каждому из них. Все чтобы еще раз вспомнить двух мужчин, которые стали самым ярким воспоминанием за всю недолгую жизнь омеги: размеренную, предрешенную и предсказуемую. Вовсе не ту, которую он проживает ныне: наполненную тайнами и загадками слишком большими, чтобы не расплатиться за знание их. — Никогда и никому не рассказывай о том, что видел. Ни одному живому существу, ни ветру, ни цветку, ни тени, слышишь? — заполошный шепот матери вплетается в стены. — Избегай Многоликого и его стороны мира любой ценой. Если он пощадил тебя сегодня, то уничтожит завтра. Не подходи близко к границе сторон, ты понял меня? Я запрещаю тебе подвергать себя столь сильной опасности. Я запрещаю тебе даже думать об этом. Забудь все, что видел. Ты слишком молод, слишком мал, чтобы справиться с подобным. Тебя затопчут в этой войне, в этой игре, правил которой не знает никто, кроме творцов. Я не позволю. Ни за что, ясно? — Но… — Ты услышал меня, Чонгук? Прежде желавший возразить, омега слушается мать, как делал всегда, даже несмотря на свой бунтарский, пусть и непорочный, нрав. Он опускает голову, поджимая губы и чувствуя, как стремительно натягивается что-то изнутри. — Услышал, мама. Но Чонгук не считает, что Тэрэ уничтожит его. Он не тронет, даже если у него самые злые глаза на свете. Что-то в них заставило омегу содрогнуться изнутри. Что-то тронуло его настолько, что он оказался не в силах забыть о них ни вечером, ни даже ночью. Многоликий будет видеться ему в каждом вдохе Наирэ. В каждом собственном выдохе. Впервые за недолгие годы Чонгук осознает, что внутри него зреет смутное предчувствие.

***

Повседневность Чонгука расписана привычными красками: подъемом на рассвете, что озаряет небо лучами двух мутноватых светил, спешным завтраком, оставленным матерью и прогулкой до дома Чимина перед тем, как придется отправиться на рынок или во дворец Безликого. Сегодня все повторяется вновь, только ныне он встречает друга не в дверях, но на крыльце. Усевшись на ступеньках, Чимин задумчиво мнет в пальцах лоскутную, дорого расшитую ткань — подарок самого Дэрэ. — Доброе утро. Вскинув голову, омега улыбается Чонгуку тепло, как умеют только самые чистые существа вселенных. Небесные лучи опаляют темно-русую копну волос и ниспадают прямо на глаза, вынуждая скрыть их красоту за прищуром, а изящный изгиб губ — за недовольным поджимом. Чимин привычно тянется вперед, обвивая плечи Чонгука бережно, но омега чувствует в каждом его жесте, каждом взгляде и вдохе трепещущую нервозность. — Доброе. Они вновь усаживаются на крыльцо, окруженные тишиной и спокойствием, в котором ощущается само дыхание Наирэ — звонкое, мерное и сильное. Вглядываясь в безоблачное небо, за которым скрываются миллионы вселенных, Чонгук невзначай касается пальцами чужой кожи на тыльной стороне ладони, предсказуемо чувствуя ее смертельный холод. — Безликий звал к себе? — Завтра. На обед. Кажется, уже в сотый раз за неделю. Чонгук только выдыхает, прекрасно понимая все невысказанное вслух, что ощущает его друг. Чужой медовый аромат горчит на языке, когда он обращает внимательный взгляд к Чимину. — Ты всегда можешь отказаться. Прекратить, выразить свое нежелание, если тебя столь тяготит общение с ним. Родители не могут решать за тебя. — Но Безликий может решать за нас всех. Здесь уже неважно, желаю ли я вообще чего-то или нет. Если понравился, будь готов прислуживать. Мы ведь все это делаем. Просто ты в архивах, а я… в постели. Лицо Чонгука омрачается, что омега безошибочно улавливает. — Не будем о грустном, — друг растягивает притягательные пухлые губы в намеренно жизнерадостной улыбке. — Лучше давай прогуляемся немного. Быть может, даже дойдем до Намджуна? Чонгук не отвечает, но и не протестует. Послушно поднимается следом, плетясь за Чимином и обдумывая все множество слов, проглоченных им в попытке не уколоть сильнее, чем это возможно. Другу и так приходится несладко: его свободолюбивый и яркий нрав все никак не мог смириться с тем, что он заключен в золотую клетку по одной простой причине. Безликий заприметил его, еще едва Чимин вступил в свою пору. Теперь же, переступив порог совершеннолетия, омега неумолимо приближается к тому, чтобы полностью отдать власть над собой в чужие руки, которые обладают многими. — Они когда-нибудь сожалели, что… не противостояли? Чимин мгновенно понимает, о ком он. — Ни мать, ни отец никогда не были против. Ни в одну секунду не сомневались, даже когда я столько слез пролил после того, как они рассказали мне о моей судьбе. Для них это почет, способ возвыситься в глазах других и стать к Безликому еще ближе, чем это возможно, — Чимин усмехается. — Даже странно, что они попросили меня действительно из желания заиметь ребенка, а не вырастить очередную утеху для чужой спальни. Для меня же… наверное, это их смирение, равнодушие и радость стали куда большим ударом, чем само предложение Всевышнего. Для меня все это будто смерть, понимаешь? Опасно запирать птицу, что мечтает летать — она обречена на смерть. Союн не знает, но сомнения, посеянные в ее сыне, родились еще в ее чреве и выросли благодаря Чимину, что на своем собственном опыте познал, каково это — уважать и одновременно ненавидеть, презирая того, кто тебя, пусть и косвенно, но создал. — Если бы я только мог что-то сделать… Чимин толкает его в плечо, не давая слезам в глазах Чонгука сорваться вниз. — Ты слишком изнежен, ребенок. Однажды это может тебя погубить. — Я не ребенок, — в противовес своим словам Чонгук шмыгает носом. — Просто все плохое, что касается близких, я переживаю болезненно. Так было и будет всегда. Я не могу не беспокоиться о тебе, понимаешь? Меня убивает, что я вижу твою боль и ничего не могу с ней поделать. — Может, потому что это не твоя забота, — Чимин похлопывает его по спине ровно три раза, два из прикосновений продлевая, одно — быстро завершая. — Мы не обязаны нести на своих плечах чужую боль. Чонгук не согласен с ним, но предпочитает промолчать — взгляд друга совсем не располагает к спорам и дискуссиям. Когда Чимин взирает на него вот так, из-под густых ресниц, глазами потемнев, он в полной мере ощущает несущественную, но столь острую разницу между ними — как в возрасте, так и в выдержке, статусе, умении себя пересилить. Ощущение, что Чимин уже прожил тысячи жизней до того, как появился в Наирэ, тогда как Чонгук будет проходить еще миллионы из них, и никогда не станет на него хотя бы немного походить. Если Чимин — это легкость, то Чонгук — непосредственность и невинность. Каждый знакомый с ними слуга говорит, как сильно они напоминают им друг друга. Вот только Чимин легко умеет подниматься с колен. Чонгуку же никогда не приходилось, и едва ли он сумеет оправиться столь же быстро. Именно это стало причиной, по которой и Союн, и Намджун с Чимином столь сильно его оберегают. — Мы у поста, — омега кивает вперед. Чонгук вглядывается в песчаную крепость, шипами устремляющуюся вверх. Близость темной стороны Наирэ холодит затылок, но он старательно отгоняет от себя любые мысли — ничего плохого не случится. Все давно все отпустили, что бы мать ни говорила. Даже он сам и вовсе позабыл о Тэрэ, его помощнике и ужасающем монстре. По крайней мере, так он себе говорит. — Уверен, Намджун сейчас либо читает очередную летопись о войнах в Нижних мирах, либо болтает с этим его глупым напарником о том, какая таверна в городе поистине славится своим алкоголем… Договорить Чимин не успевает — врезается в крепкую грудь прежде, чем может позволить еще паре слов сорваться с уст. В миг, когда сильные руки обхватывают его поперек плеч, весь мир будто тускнеет. Омега гулко вдыхает чужой запах, слегка острящий на языке, и вскидывает голову, с удивлением подмечая, насколько маленьким он ощущает себя в объятиях незнакомого мужчины. В лучах двух светил Чимин сталкивается взглядом с глазами, напоминающими само озорство, подлость и мрак. Искривившиеся в улыбке губы, столь сильно напоминающие формой его собственные, растягиваются в снисходительной усмешке. Омеге как некстати думается о том, как хорошо эти уста смотрелись бы на его собственных. Ощутив невыносимое жжение в груди, Чимин заливается краской и отстраняется, невзначай поправляя тунику и старательно игнорируя внимательный взгляд Чонгука. — Простите, я… — Не смей уходить вот так, в очередной поставив мне ультиматум! — громкий голос Намджуна раздается на входе в крепость. — Я тебе не игрушка, которой можно распоряжаться, как пожелается, темный ты ублюдок… Прежде несясь на всех порах, альфа пораженно застывает, встав у входа, и переводит взгляд с омег на мужчину, с которым, очевидно, не ладит. И есть в его стремительно бледнеющем лице и наливающимися пустотой глазах нечто такое, что вызывает у Чонгука опасение. Омега знает, как выглядит Намджун, когда напряжен: его плечи расправляются, а осанка принимает ту неестественность, что способна посоревноваться лишь с камнем, выточенным на его лице. Едкий феромон альфы вынуждает Чонгука поморщиться и непроизвольно отступить, тут же, однако, сделав шаг вперед вновь, когда он вспоминает о Чимине, так и не сдвинувшемся с места, застывшим с туникой, трущейся меж пальцев. Это была ошибка — именно из-за его нее незнакомый альфа замечает его, обращая взгляд столь резкий, что он не сдерживает крупной дрожи, обуявшей его. У Чонгука внутри ощущение, будто он заглянул в глаза самой жестокости. — Как раз тебя я и искал. — Что? — Намджун непонимающе взирает на них и ступает вперед, прикрывая Чонгука собой. — Зачем он тебе? — Мне нужно забрать его, — голос незнакомца игриво понижается. — На темную сторону Наирэ, конечно же. Будто очнувшись после этих слов, Чимин пятится назад, закрывая Чонгука уже с другой стороны. Намджун стискивает челюсть так сильно, что омега почти слышит ее дребезжащий хруст. — Никуда он с тобой не пойдет. — Сколько еще ты будешь демонстрировать свое упрямство в абсолютно любом вопросе, Намджун? Разве тебе не кажется, что ты проявил достаточно характера на сегодня? Одно дело, когда ты сопротивляешься мне наедине, но здесь, среди бела дня, прямо в обществе столь прекрасных омег… Чонгук не понимает ровным счетом ничего. А Намджун вдруг, противореча своему обычному спокойствию, срывается вперед с тем бешенством, что бывает лишь у разъяренных, намеренно спровоцированных животных. Мужчина перехватывает его так легко, что Чонгук ни мгновения не сомневается в том, какую ошибку они все совершили только что. Темные нити опутывают все тело Намджуна, концентрируясь в шее и затягиваясь узлом столь плотным, что альфе становится невозможно дышать. Прежде, чем он может прохрипеть хоть слово, нити впиваются в артерию, вынуждая его тело грузно осесть на землю. — Намджун! — вскрикнув, Чимин бросается к нему. Чонгук понимает, насколько он жалок и беспомощен, только когда осознает, что стоит, прикованный к земле, не в силах двинуться к самому родному человеку, что лежит в дорожной пыли без сознания, оголив собственную слабость. — Он не пострадал, — теплое дыхание опаляет лебединую шею, вызывая целый рой мурашек, когда мужчина встает позади омеги. — Всего лишь поспит немного, пока его не обыщется напарник. Лучше скажи мне, прелестный Чонгук: как выглядит твой Всевышний? — У него нет облика, — шепчет совсем тихо. — Неправильный ответ. Как выглядит Многоликий? — Он не мой Всевышний. Не когда угроза нависла над Чонгуком именно из-за него. Рыночные распри и его попытки защитить обе стороны в таком случае становятся совсем неважными. — Надо же, — усмешка оседает бесконтрольной дрожью в пальцах. — Маленький омега, оказывается, умеет выпускать коготки. Только вот ответ вновь неверный: твоим Всевышним является каждый из тех творцов, что вышли из Хаоса. Так скажи мне, как выглядит Многоликий? Молчание разливается, прежде чем Чонгук ощущает давящую на плечи и голову невидимую тяжесть. — Я не видел. Помню только глаза, — сглотнув, он добавляет. — Злые, темные глаза. Те, что не забудешь никогда. Тишина устанавливается на улице. Чонгук с внезапным для себя удивлением понимает, что прежде надрывно плакавший Чимин застыл с Намджуном на руках так, словно его обратили в статую. Пыль и песок, пылающие в лучах двух спутников Наирэ, замерли на месте, словно нет больше хода времени. В том пространстве, куда его погрузил мужчина, секундам, минутам и вечности нет места. — Я озвучил правильный ответ? — спрашивает он боязливо. В этот раз мужчина не отвечает. Темнота обволакивает Чонгука так, словно навсегда станет его частью.