Nexus

Это ошибка. Следя за тем, как сменяются цифровые номера этажей на панели внутри стального минималистичного лифта, Тэхен прекрасно понимает, что совершает глупость. Катастрофический проеб, если совсем уж вдаваться в детали, что-то сродни тому, чтобы запихнуть руку в ящик с выводком тайпанов или сесть за руль тачки без тормозов и втопить под двести по серпантину. Он уверен, что итог сегодняшнего дня вряд ли чем-то жизнеутверждающим его порадует. Но все понимание абсурдности ситуации и собственного крайне глупого поведения, достойного разве что пятилетки, а никак не вампира, прожившего почти четыре века, его не «отвращает» от идиотских свершений. Ни когда лифт одного из элитнейших домов Мадрида звякает сигналом прибытия на этаж — двадцать шестой. Ни когда створки разъезжаются и перед глазами открывается вид на узкий коридор с несколькими дверьми. Ни когда сладкий аромат рая, который не отпускает с момента экстравагантного обеда, приводит его к нужной квартире — угловой. Тэхен замирает и с нервным смешком скользит взглядом по отпечатанным серебром на серой двери цифрам, складывающимся в «666». Либо его Бог все же обитатель совсем не тех мест, о которых хочется думать, либо его чувство юмора — что-то от лукавого. Тэхен поддевает вытянувшимся когтем алую ленту, прихваченную с места, где его напоили адски вкусным десертом. Даже если по факту крылатый совсем не напоминает повадками что-то небесное и явился прямиком из преисподней, где самолично разводит костры под кипящими котлами, для того, чью жизнь когда-то спасли, вообще ничего не изменилось. Брехня. Изменилось нахрен все. Только не в ту сторону, которая указывала бы на здравый смысл. Фанатизм Тэхена лишь усугубился. Теперь он знает, где его Бог живет. Тэхен чует его каждый день, даже если между ними километры. Он точно знает, что черноволосый мальчишка за стеной — чужое сердцебиение отдается будто бы в собственных венах. И пришел Тэхен к крылатому добровольно, без злых намерений и претензий. У него с собой лишь намотанная на запястье лента, слетевшая с растрепанных волос странного парня, и арсенал вопросов, за ответы на которые он готов сделать без малого все. Тэхен поднимает руку, чтобы постучать, но снова замирает, впервые с момента принятия решения ощущая, как сомнение растекается по телу, ударяя дрожью в кончики пальцев. По всем правилам, он должен бежать без оглядки, и не только потому, что от его Бога веет всепоглощающей силой и ведет себя тот как последний придурок. Тэхен и спустя долгие три дня поисков и скрытой слежки может слишком живо представить сладкий жар на языке и ощущение эйфории, которое длилось всего минуту, но по яркости переплюнуло все события жизни — даже момент первой встречи с его спасителем. Это всепоглощающее блаженство чревато потерей контроля при новом «свидании» лицом к лицу, ведь и сейчас, когда лакомый аромат ему кажется слабым, слюна обильно выделяется, заставляя то и дело сглатывать собственный яд. Но когда Тэхен понял, что после принудительного «обеда» ощущает тончайшие колебания в окружающих ароматах и может отследить положение его Бога в пространстве в любую секунду, он просто не смог отказать себе в потребности поговорить. А еще… Пока пил сладкую амброзию, Тэхен погрузился в часть эмоций крылатого, и это то, что стало определяющим. Душевная боль существа фонила столь ярко, что буквально посылала картинки чужих воспоминаний в вампирский мозг — гребаный калейдоскоп страшных событий в оттенках крови и пепла. Тэхен видел войны — десятки и сотни разных сражений. Он чуял зловония болезней. Тонул в потопах. Горел пожаром Помпей. Слышал жуткий вой матерей. Его оглушали крики детей. Его пробрала до дрожи глухая тишина — худшая из всех, которая о могилах на кладбище. За плечами крылатого Тэхен в момент «пищевой связи» увидел такую историю, что у него язык больше не поворачивается назвать странного типа ни «слишком земным», ни тем более «плохим». В нем, вопреки любому здравому смыслу, теперь таится еще больше восхищения. Желания коснуться. Просто смотреть и восхвалять — мысленно и вслух, как дань чему-то величественному. Безоговорочно достойному. И все вот это — оно какой-то беспросветный бред. Но Тэхен вообще вампир, что в умах здравых людей вряд ли тоже спокойно уложится, так что, шумно выдохнув приоткрытым ртом, он все же ударяет холодными костяшками по стальной двери. Он еле дышит, пока каким-то шестым чувством отслеживает перемещения внутри квартиры, и вовсе забывает о кислороде, когда после щелчка и короткого скрежета смотрит прямо в черные глаза. Которые вмиг пропитываются густым золотом. — Вот же черт, — ругается сквозь зубы парень, цыкает и жмурится на секунду, чтобы после грубо втащить Тэхена внутрь, цепко ухватив за ворот рубашки. — Надо было ваши повадки к сталкерству учесть. Тэхен впечатывается лопатками в противоположную стену в тот же момент, когда с щелчком закрывается входная дверь, и он успевает задуматься о том, что сносить собой все подряд в их «отношениях» с крылатым становится херовенькой традицией. Но пространным размышлениям он уделяет лишь два удара чужого сердца, потому что стоит отметить скудное облачение хозяина квартиры — и все «лишнее» из черепа просто выветривается Крылатый в обычных серых спортивках, растянутых на коленях, и абсолютно топлес — вид на полуобнаженное, покрытое татуировками-знаками тело копится ядовитой слюной на языке. А отсутствие раны на предплечье разжигает любопытство до максимума. Тэхен делает первый полноценный вдох, но кислород вместе с лакомым ароматом застревает в глотке, стоит парню больно прижать его к стене, ладонью надавив на плечо. На другой руке крылатого символы вновь мерцают, стекают к запястью чистейшей энергией и собираются светом в разрисованных краской пальцах, быстро обретая форму клинка. Жаркую остроту которого Тэхен чует собственной шеей, когда лезвие упирается ему под кадык. Так странно, что ему совсем не страшно. Ему безумно хорошо в окутывающем его сладком запахе, у него на ресницах копятся слезы восторга, а горячее прикосновение лишь сильнее голод вместе с вожделением разжигает, опять аномально заставляя кожу покрываться испариной. Мелькает шальная мысль, что Судьба-юмористка закинула его в какую-то фэнтезийную порнушку, разбавленную краткими паузами хоррора. — Привет, — говорит Тэхен чуть хрипло, во все глаза пялясь в чужие золотистые радужки, пока в ответ лишь щурятся подозрительно, сильнее вдавливая лезвие в шею. — Пожалуйста, не нападай, — он смягчает тон, ведь прекрасно уведомлен, что против этого нечеловека не выстоит. — Я просто хочу поговорить. Тэхен руки поднимает, демонстрируя, что безоружен, чтобы к себе расположить, ведь он, конечно, не трус, но и не безрассудный герой-суицидник. Хотя последнее спорно, если так подумать. Ответом звучит сухой смешок, ведь когти хищника на пальцах Тэхена вытянуты до предела и даже чуть изогнулись, заострившись. Как и клыки, которые при разговоре царапают губы из-за длины. Тэхен тут же осекается и торопится пояснить: — Я не могу контролировать в твоем присутствии физиологию, ты слишком вкусно пахнешь, — он предельно искренен, потому что пришел к крылатому за той же услугой. — Но сегодня я не настроен враждебно. На его реплику бровь с пирсингом-рожками взлетает вверх скептически. Краем глаза Тэхен видит покачивающуюся в чужом ухе серьгу в виде креста, и этот абсурд зудит в горле нервным смешком, но он сдерживается. — Честное слово, — подкидывает он веса сказанному ранее, добавляя в тон убеждения. — Я пришел с миром, — чрезвычайно высоким голосом передразнивает крылатый и голову к плечу склоняет, все еще не впечатленный заверениями. Он сильнее хмурится, бегает взглядом по чертам Тэхена и уточняет: — Ты отвечаешь за свои действия? Серьезно? — Серьезно, — Тэхен кивает и шипит, когда лезвие из-за этого царапает кожу с непривычным жжением. Давление на горле тут же ослабевает, но не исчезает полностью. — На слово я тебе не поверю, — хмыкает парень и фокусируется на прикрытых линзами радужках Тэхена; его собственные зрачки сужаются до радиуса тонкой иглы, цветной обод вокруг мерцает червонным золотом. — Стой смирно и молчи, — говорит он, понижая тембр. Хрипотца колет восторженными мурашками вдоль позвоночника Тэхена и тяжелеет теплом в паху. Он уже собирается пообещать слушаться, но не может — повинуется не по своей воле. И это то, что немного все же пугает, ведь осознание полного контроля над ситуацией в чужих руках неслабый такой аргумент в пользу скорейшей смерти. Тэхен дрожит, а потом и вовсе беззвучно стонет, когда в глазах начинает безбожно печь, будто ему в оба зрачка прицельно воткнули по раскаленному металлическому штырю. Ему щекотно сквозь боль, и он быстро понимает, что дело в линзах. Их силой крылатого просто разъедает, обнажая темно-алые радужки. — А глазищи-то, будто ЛСД закинулся, — с укором произносит тот и вновь подозрительно щурится. Тэхен пытается ответить, но лишь безмолвно шевелит губами. Со смешком парень «великодушно» разрешает: — Можешь говорить. — Ты очень вкусно пахнешь, — повторяется Тэхен чистосердечно. — А после того, как… — он заминается, потому что не знает, как оформить принудительную кормежку в слова, чтобы звучало менее отвратительно. Парень кивает, позволяя подробности опустить. — Я три дня будто бы грязью питаюсь. Только поэтому я так реагирую. Но без злого умысла, — Тэхен переводит дыхание, прежде чем выдать благоговейно: — Богом клянусь. — Богом, говоришь, — со смешком комментирует крылатый и сползает взглядом к ключицам; он смещается и клинком, чтобы поддеть черно-алый крест и чуть приподнять, звякнув тонкой цепочкой. — Какого, интересно, хрена с тобой не так? — бормочет он задумчиво и брови заламывает. Он недолго молчит, явно обмозговывая ситуацию, а потом прицыкивает, взором оглаживая шрам на шее, замаскированный от внимания окружающих узорами татуировки. Он делает шаг назад, клинок в его ладони растворяется, осыпаясь золотистой пыльцой на пол, а знаки на коже перестают мерцать, вновь становясь просто черной краской. — Он может меня убить? — сухо сглотнув, спрашивает Тэхен. Он всеми силами старается не пялиться на подтянутый пресс и черный пирсинг, пробивающий насквозь оба соска крылатого. Что там по смертным грехам? Одному из он бы прямо сейчас с удовольствием предался. — Да, если тебя расчленить или выкорчевать сердце из груди. Как и любой другой нож, — саркастично отвечает парень и, цепко обхватив Тэхена за ладонь, утаскивает его за собой в глубь квартиры, сверкая голой спиной. Он совершенно внезапно переходит на серьезный тон: — В твой код не вписан реген от энергии Создателя, так что любая рана заживать будет как у смертных — долго и с возможным воспалением. Тэхен давится глубоким вдохом и от прозвучавшей всезнающей реплики, и от черных узоров на лопатках хозяина квартиры, которые при полном обозрении позволяют увидеть рисунок, складывающийся в облик крыльев, только в стиле каком-то абстрактном и куда меньше тех, кои были в реальности. Чтобы так беспардонно не пялиться на чужое откровение, Тэхен озирается по сторонам, пока его настойчиво тянут за собой. Он хмурится, видя поверх серых минималистичных обоев начертанные чем-то вроде художественного угля символы — похожие на те, что впечатаны в кожу крылатого на совершенно непонятном языке. Знаков очень много, они разбросаны хаотично по всем стенам, и явно есть в них какая-то система, вот только при незнании языка это как слепому шрифт Брайля читать, когда точки не выпуклые, а просто кляксы на странице. — Сядь, — приказывает крылатый, когда они оказываются на светлой кухне. Тэхен послушно падает на стул и провожает взглядом голую спину, когда его оставляют в одиночестве. «Гостеприимный» хозяин отсутствует пару минут, достаточных для беглого осмотра. То, что предстает перед взором, напоминает скорее изображение из каталога, нежели истинно жилое помещение: дорогая темно-серая мебель в окружении стен того же цвета, но оттенком светлее; тяжеловесные черные шторы по краям панорамных окон, вычищенных до скрипа, будто в этой части мира никогда не идет дождь; отсутствие хоть каких-то личных вещей или любых безделушек, рассказывающих о личности жильца. Стерильно, как в больничной палате. Ничего конкретного. Вообще. Будто тут не просто никто не существует на постоянной основе, но и в гости захаживает редко. Вместо обитателя квартиры первым на кухню является робот-пылесос, и Тэхен во все глаза пялится сначала на белый кругляш, потом на аномально чистое помещение, а следом — на свои ботинки, которые ему с улицы снять не позволили. Щеки теплеют стыдом — еще одна физиологическая аномалия, — и он задирает ноги, упирается подошвами в перекладину стула, чтобы не пачкать полы. — Умничка, Глен, — доносится голос из соседней комнаты. Непонимающе нахмурившись, Тэхен сначала косится в сторону звука, а потом на жужжащее «блюдце» на полу. Вспоминается, как крылатый звал телефон «Саймоном», и с губ все же рвется смешок — тот немного отдает истерикой. К счастью, когда хозяин квартиры вновь появляется на кухне, он снисходит до большего количества одежды: его выточенный то ли генетикой и спортом, то ли божественной магией пресс прикрывает просторная черная майка. Выудив огромный мясной тесак из подставки у плиты, парень присаживается перед гостем на корточки. Он тянет Тэхена за запястье — чрезвычайно ласково на контрасте со всем происходящим ранее — и, вскинув бровь, мягко интересуется: — Можно? — и проводит слегка кончиком острия по внутренней стороне ладони, точно повторяя направление линии жизни. — Зачем? — шепотом спрашивает Тэхен, заломом бровей стараясь замаскировать благоговение, ибо сидящий у его ног Бог, который сладким ароматом будит мертвую похоть внутри него, слишком тяжелое испытание для одного маленького вампира. — У меня есть гипотеза, почему ты не пытаешься меня с порога сожрать, — крылатый ведет плечами и кривится, без слов намекая, что возвышающийся над ним в эту секунду монстр — далеко не первый кровосос на его жизненном пути. — Сталкерство вписывается в твой код. Самоконтроль после дегустации — нет. Ты нарушаешь правила мироздания. — Все другие пытались тебя выпить? — интересуется Тэхен, едва сдерживая дрожь из-за тепла чужих пальцев на его запястье. — Ну как сказать, — крылатый взгляд уводит в сторону и, встряхнув головой и позволив волнам волос чуть растрепаться, недолго жует губу, прежде чем опять посмотреть на гостя. — Все вампиры, которые чуют кровь моего вида напрямую, едва себя контролируют… — он заминается на пару секунд и признается куда тише: — Ни один из ее попробовавших не выжил, чтобы говорить о достоверности эксперимента, но все же… Те, кто уже укусил, не способен остановиться. Так происходит всегда. — Ты утверждал, что убил только Григория, — напоминает Тэхен и ежится, ведь слышать об убийствах вампиров не то чтобы лучшее развлечение в мире. Крылатый хмыкает, кривя губы в снисходительной улыбке. — Очевидно, что я такой не один, клыкастый. Кто-то же прикончил твоих дружков, — заявляет он как само собой разумеющееся, но слова отзываются вдоль позвоночника Тэхена холодком. — Сколько вас? — спрашивает он севшим тоном и тяжело сглатывает, ибо представить целую армию подобных существ… всего лишь мысль, а уже страшно. — Шестьсот шестьдесят пять помимо меня, — с очередным ехидным смешком отвечает крылатый и вновь ведет кончиком ножа по ладони, вскидывая бровь. — Можно, — разрешает Тэхен. Не только потому, что ему тоже интересно, какого хрена, собственно, происходит с ним и его жалкой бессмертной жизнью. Он не ощущает внутри сопротивления. И, наверное, это какая-то стремная фигня, которая совсем не о личных границах и доброй воле, но Тэхен… У него есть Бог и собственная религия. Пусть. — Мозг пока не помирает от кислородного голодания? — прежде чем резануть кожу, крылатый указывает ножом на вздыбившуюся ширинку. Тэхен шумно тянет воздух сквозь тесно сжатые зубы, стискивая пальцы в кулаки. — Можешь не издеваться? — цедит он, ловя насмешливый взгляд. — Это не то чтобы особо приятно, знаешь ли. — Да неужели? — фыркает чудовище и тычет лезвием в фалангу Тэхена, намекая, чтобы расслабился. — Будет больно, — предупреждает, чтобы уже через секунду рассечь эпителий очень глубоко. Тэхен глухо шипит, наблюдая, как нож валится на пол, а под разрез крылатый подставляет собственную руку; капли крови приземляются красивым узором на светлую для корейца кожу. Прежде чем рана бесследно затягивается, успевает собраться небольшая темно-алая лужица, которую парень подносит к лицу и, нахмурившись, на нее дует. Веки Тэхена широко распахиваются, когда влага испаряется, а в воздухе витают мелкие золотые пылинки, оседая на пол бликующей пыльцой ровно так, как в процессе исчезновения клинка из света. — Так и думал, — бормочет крылатый и поднимается; его лицо так и сочится самодовольством, когда он хватает нож и сразу же ополаскивает под краном, чтобы со звяком разместить на сушилку у раковины. — И что это значит? — хрипло спрашивает Тэхен. Он с безмолвным, но огромным удивлением следит за тем, как хозяин жилища, недовольно языком цокнув от вида брызг воды на столешнице, цепляет с ручки на духовке кипенно-белое полотенце и начинает усердно поверхность полировать. — Моя энергия остается в смертных при любом контакте до конца их жизни, — поясняет парень и ойкает, когда ему в ногу врезается пылесос. — Аккуратно, чувак, — вырывается у него, кажется, машинально, и он отступает, пропуская уборщика дальше сосать пыль с мраморных плит пола. Отвлекшись от Глена и склонившись над столешницей у раковины, крылатый оценивает результат кратковременной мойки под другим углом. Вновь недовольно цыкнув, он дышит на крохотный развод и еще пару раз проводит тряпкой, чтобы обеспечить блеск глянца. Лишь тогда он выпрямляется и, аккуратно повесив полотенце обратно, идет к холодильнику. Но прежде, чем дверь открыть, он оборачивается к Тэхену через плечо, заканчивая мысль: — Я раньше никогда не видел, как смертные после меня становятся сверхъестественным, и не знал, что эффект сохраняется, — уголки его губ вздрагивают в чем-то, напоминающем улыбку. — Считай, что у тебя что-то вроде иммунитета чисто на меня. На тебя действует моя суть, но не так ярко, как на других представителей твоего вида, — он возвращает внимание кухонной утвари и раскрывает левую створку, ведущую в морозилку. — Довольно занятный факт. Не уверен, что, придумывая и нас, и вас, папочка подразумевал такую закономерность. — Твой папочка… — повторяет Тэхен формулировку, услышанную уже не единожды. — Ты о Боге? Со смешком крылатый выуживает лоток с ванильными мороженым и, открыв другую створку, достает еще и дой-пак темно-желтого оттенка, в котором, приглядевшись к этикетке, удается различить горчицу. Он цапает с верхней полки сине-серую пиалу и начинает замешивать в ней какое-то очень уж странное сладко-жгуче-пряное месиво. — Создателе, — орудуя ложкой, говорит парень. — А ты тогда получается… — затаив дыхание, бормочет Тэхен, и в его сторону мечется насмешливый взгляд, когда крылатый вздергивает бровь, безмолвно подталкивая продолжить. — Ангел? — выходит благоговейно, робко и до жути хрипло одновременно. Ложка застывает до того, как успевает клацнуть ребром о стенку пиалы. Крылатый издает низкий смешок, а потом и вовсе хохочет, запрокинув голову: не стесняясь, откровенно и до такой степени потрясающе, что Тэхен уверен — бейся до сих пор его сердце, оно точно пропустило бы с пару ударов. Искреннее веселье на все же божественном лице выглядит чудесным, а звук такой приятный, что ни одно уместное сравнение на ум не приходит, чтобы масштаб передать. Тэхен гулко сглатывает скопившуюся слюну, которая все еще горчит ядом, стекающим по зудящим клыкам. — Какое же пафосное название, — сквозь хихиканье выдает тот, кто, оказывается, происхождением идет из ангельских кровей. — Можешь звать так. Пусть сходство и спорное. Он стирает выступившие слезы предплечьем, прежде чем бахнуть себе еще ложку мороженого, улить все это сверху горчицей и с довольной миной усесться напротив Тэхена так, чтобы их разделяло пространство обеденного стола — тоже черного. Он водружает пиалу перед собой и радостно перемешивает адское месиво, вновь улыбнувшись, когда на его манипуляции и странную взвесь ароматов кое-кто, давно ничего людского не пробовавший, морщит нос. Крылатый демонстративно облизывает ложку, показывая стальной пирсинг в языке, и похабно подмигивает, выдавая: — Ты вообще людей грызешь, я же не осуждаю. — Я триста лет никого не грызу, — парирует Тэхен. — Ну и зря, — его Бог жмет плечами, заявление не оценив. Он собирает ложкой мороженое по границам пиалы и говорит, прежде чем запихнуть мерзкую субстанцию в рот: — Жертва тоже кайфует, причем больше хищника. Так задумано Создателем. — Ангелы тоже кайфуют? — любопытствует Тэхен, с удовольствием замечая, что тон теперь дрожит меньше. Он сжимает в ладони любимый крестик и едва сдерживает улыбку, ведь трапеза его Бога, да и весь его Бог, больше не пытающийся на него напасть и ведущий себя так, будто они старые приятели, кажется довольно милым. И совершенно. Блядь. Нереальным. Но абсурд ситуации Тэхен обязательно обмозгует позже. Когда перестанет помирать от счастья. — Яд вампира воздействует на эмоциональный фон, — говорит крылатый, поигрывая ложкой в ладони, отчего выпуклая часть бликует проникающими через окно солнечными лучами. — Мы созданы без эмоций, чтобы эффективно выполнять отведенную нам роль. Так что нет, не кайфуют. Тэхен голову к плечу склоняет, наблюдая за продолжающим поглощать горчичное мороженое ангелом, точно зная, что ему только что соврали. Ведь он прекрасно чуял чужие переживания вместе со сладостью крови, стекающей в глотку. — У тебя есть эмоции, — о чем он без утайки заявляет, потому что все еще преследует главную цель внезапного визита — откровение. Ложка вновь замирает, не коснувшись холодком пухлых губ. Алый взгляд схлестывается с золотым, ангел щурится, так и швыряясь в собеседника мимическим недоверием, но потом все же отвечает: — Я всего лишь статистически невероятное недоразумение. Однако про кайф, который три дня тоже, судя по всему, пропустил через себя, умалчивает. Тэхен благоразумно не настаивает. Он прокашливается, смотрит по сторонам, отыскивая в деталях интерьера какой-нибудь якорь, а в мыслях — подходящие вопросы, пока с ним согласны разговаривать. На ум приходит: — Как тебя зовут? И через секунду Тэхену приходится уши обеими ладонями крепко зажать, потому что звук, напоминающий скрип пенопласта по стеклу, звучит из уст ангела оглушительно. Как чертов акустический апокалипсис — вот-вот взорвет к херам черепушки всех людей в радиусе километра. А еще спустя миг крылатый вновь переливисто смеется, ковыряясь ложкой в почти опустошенной пиале. Тэхен недовольно цыкает и проверяет, не кровоточат ли «изнасилованные» барабанные перепонки, вместе с визуальным «анализом» целостности стекол на окнах, которые каким-то чудом устояли, громко позвенев. — Ты сам спросил, — хихикает этот черт. Тэхен бубнит риторически, забыв об уважении к его Богу: — Можно хоть на пару минут перестать быть придурком? — Я не виноват, — крылатый губы облизывает и улыбается солнечно, узко глаза щуря; но что-то подсказывает, что нихрена это не искренне. — Меня таким нарисовали. Тэхен открывает было рот, чтобы сказать ответную колкость, но, отвлеченный посторонним звуком, захлопывается. Он хмурится и не сразу понимает, что острый слух улавливает вой пары десятков автомобилей с улицы. Он смотрит на скребущего по пиале ложкой парня и, когда взгляд чужой перехватывает, свой уводит к стеклу, красноречиво намекая. Крылатый сначала не догоняет, похоже, а потом фыркает, финально облизывая ложку от кончившегося мороженого. — Люди не запоминают ничего, что со мной связано, — он поднимается и жмет плечами, отчего знаки на его коже чуть кривятся над играющими мышцами. — Спишут на какой-нибудь самолет или типа того. Тэхен вновь непонимающе заламывает брови, дожидаясь, пока парень отмоет посуду — очень усердно — и повторит ритуал со столешницей, избавляясь от самых мельчайших разводов. Лишь потом он вкидывает: — На вечеринке тебя все обхаживали. И задевает, кажется, ангела за живое, потому что губы того на миг поджимаются, а в сторону вампира летит такой озлобленный взгляд, который остротой сравним с каким-нибудь свежезаточенным сюрикеном. Но это всего секунда, прежде чем на миловидное лицо вновь опускается наивная доброжелательность — насквозь фальшивая, теперь это ясно стопроцентно. — Кратковременный эффект, — крылатый подходит к панораме окна и, открыв одну из секций, цепляет с холодильника пачку и зажигалку; с улицы доносится вой нескольких машин, не успевших смолкнуть после ангельской «эхолокации». — Я нравлюсь смертным и притягиваю внимание, пока на них фокусируюсь. Но стоит мне отвлечься, и я для них не существую. Он подпаливает кончик сигареты и выпускает пару колец парить на улицу, округлив губы; щелкнув металлической крышкой зажигалки, он бросает ту на стол. Та с противным лязгом скребет по матовой поверхности, но царапин, как ни странно, не оставляет. — А человеческое имя у тебя есть? — любопытствует он. — То, которое не вытечет кровью из ушей? — Зачем мне человеческое имя? — парирует ангел и вновь обхватывает губами фильтр. Он глубоко вдыхает и говорит вместе с вырывающимся изо рта сизым облачком: — Моя семья в вашем мире без необходимости не бывает, а таковая возникает в худшем случае раз в тысячелетие. Агрессивную к людям паранормальщину я сторонюсь, ибо вы все созданы так, чтобы желать смерти моему виду. Ты статистически невероятное исключение, но любой другой после двух минут рядом со мной неизбежно нападет, — он произносит это размеренно, отстраненно. Будто о херне какой рассуждает. — А для людей и безопасной нечисти меня вообще нет. — То есть… — Тэхен заминается. Он не уверен, что это его дело и вообще можно ли озвучивать подобное тому, кого он пусть и боготворит три с лишним века, но видел лично столько раз, что посчитать хватит пальцев одной руки. Он облизывает пересохшие губы, выдерживает паузу с пару секунд, чтобы решиться. И все же спрашивает так тихо, что обычный человек вряд ли бы услышал: — Ты почти четыре века один? Сигарета замирает, не донесенная до губ, которые поджимаются тонкой полосой. Тэхен ежится, ему внезапно становится зябко, будто ангел своим настроением воздух резко до минусовой температуры охладил. Так проходит с пару секунд, прежде чем окурок улетает на улицу, а золотистый взгляд обращается к гостю. — Ты же пришел поговорить не о моей жизни? — цедит крылатый, и в этом ощущается откровенная угроза вместе с тем, как по его радужке сильнее растекается мерцающая «магия». Тэхену хочется выпалить, что с его Богом он готов болтать о чем угодно. Но чуя, как инстинкты, вопреки приятному аромату, настораживаются, он благоразумно эту чушь проглатывает вместе со сгустившейся слюной. — Кто мог убить Маркуса? — спрашивает он то, что для него сейчас совсем не первостепенно. — Да откуда ж я знаю, клыкастый?! — отвечает вопросом на вопрос ангел сухо, руки на груди скрещивая. — Тэхен… — тихо вторят ему и на вскинутую бровь повторяют: — Меня зовут Тэхен. Крылатый невпечатленно хмыкает и усаживается на стул напротив, оставляя окно открытым; с улицы доносится лишь шелест ветерка, ведь сигналки наконец смолкли. — Не то чтобы мы на досуге целенаправленно подрабатываем Ван Хельсингами или Блэйдами, Тэюн, — фыркает он саркастично; Тэхен морщится на ошибочность имени, но поправить не спешит. — Вы неразумными младенцами нападаете, мы гуманно позволяем вам насладиться последней трапезой перед смертью, — ангел обнажает зубы в той же ядовитой улыбке, которая предшествовала выдранному куску плоти из его руки три дня назад. — Вы не особо ценны для мироздания, так что за случайно подохшего вампира нас никто не отчитывает. Тэхен прекрасно понимает, что все вот это токсичное безобразие — что-то вроде защитной реакции, ибо слишком уж стремительно чужие настроения поменялись, чтобы мимо внимания пропустить. Однако осознание никак не мешает тлеющей внутри ярости разгораться и жечь язык в желании ляпнуть что-то столь же обидное. Но он держится. Титаническими усилиями давит внутри злость, стараясь не вестись на провокации. Но лишь до того момента, как крылатый ублюдок не решает, что может задеть то, что для Тэхена сакрально: — Выглядишь разочарованным, — тянет названный непонятно за что ангелом мудак и, локтями опершись о стол, укладывает подбородок на сцепленные ладони. — Ты же не решил, что я гуманное солнышко? Он опять хмыкает и выразительно опускается взглядом к татуировке на шее Тэхена, прикрывающей выжженную болезнь, после — к кресту, и финально «ласкает» красную ленту на запястье аккурат в тот момент, когда руки вампира сжимаются остервенело в кулаки, царапая когтями кожу. Взметнув взор, ангел вновь ядовито скалится. — Оу, ты именно так и решил, — он цепляет на мордашку откровенно фальшивую маску и продолжает, издевательски коверкая тон высокими нотами: — Подумал, что я спас твой город по доброте душевной? — произносит он таким тоном, будто говорит с каким-то ребенком наивным, топящим за мир во всем мире. — Вынужден тебя разочаровать. Я просто свалился. Не выбирал ни траекторию, ни место, — он шлифует все сказанное презрительным смешком. — Мне абсолютно поебать, сколькие из вас подохнут. Новых нарожаете. И вот тут терпение кончается. Честное слово, Тэхен за века существования научился спокойствию. Он приноровился воспринимать грубость снисходительно, прекрасно понимая, что из ниоткуда такие вещи не берутся. Но черта с два он кому-либо позволит рушить столпы своей религии. Даже ублюдскому Богу, которому она посвящена. — На хуй. Иди, — цедит Тэхен сквозь зубы, посмотрев на крылатого исподлобья. — Ты что-то сказал?! — переспрашивает тот и демонстративно топит в левом ухе мизинец, пару раз провернув. — Мне показалось или что-то звенит? — Я сказал тебе идти на хуй, — повторяет Тэхен и, поднявшись, без лишних слов направляется в коридор. Наверное, Тэхен и правда ведет себя как ребенок, но он шагает максимально мелко, чтобы оставить побольше следов подошв педантичному ангелку — пусть драит до самой ночи. Он подходит к входной двери, уже собирается ее рывком дернуть, но останавливается. Разворачивается на носках и быстро движется обратно. Он успевает заметить хмурость на лице крылатого, прежде чем, завидев оскорбленного гостя, тот вновь начинает играться фальшивыми эмоциями. — Я не закончил, — решается Тэхен ответить тем же, чем резанули по нему самому. — Даже если бы люди тебя запоминали, ты все равно был бы один. — Ангел держит удар, но не то чтобы особо хорошо — в суженых глазах легко заметить то, что болевая точка тоже та самая. — Ты заслуживаешь сгнить наедине с собой. И с этим всем ядом внутри тебя очень странно, что этого до сих пор не случилось. С чувством выполненного долга Тэхен вновь идет к прихожей, едва сдерживаясь, чтобы от злости по-животному не зарычать. — Козлом забыл назвать! — доносится ему в спину приглушенное из-за стен. — Пошел на хуй, козел! — выкрикивает Тэхен и, рывком отворив дверь, оказывается в подъезде. Но когда квартира за ним закрывается, уголки его губ стремительно ползут вниз. Да какого хера вообще?!

* * *

Древний препод на нижнем уровне аудитории бубнит у доски аспекты исторического развития Испании восемнадцатого века, но Тэхен не обращает внимания ни на его нудный рассказ, ни на старческий душок, который мелкой щекоткой раздражает чувствительное обоняние. Он и слов никаких не записывает, лишь чертит в тетради в клетку легкие волны черной гелевой ручкой и не сразу понимает, что простенький рисунок складывается в весьма изящное для херового художника перо. Уловив сходство и недовольно цыкнув, Тэхен глубже вдыхает — честное слово, совсем без умысла, — и морщится, когда сквозь вонь пожилого тела, смешанного с потом еще двадцати молодых, различает слабый оттенок рая, который и по прошествии недели с последней встречи с его ублюдским Богом никак не отпускает. Заставляет размышлять и размышлять, крутить нелепый диалог зацикленной пластинкой и без устали драматизировать. Тем более сегодня, когда с самого утра Тэхен не может, в отличие от других дней, слету определить чужое местоположение: если сразу после дегустации он легко вычислял расстояние между ними, то сейчас у него никаких представлений. Он лишь знает, что черный ангел где-то в городе. На этом все. Сидящий рядом Чимин слышит его раздраженный цык и, отвлекшись от препода, безмолвно задирает бровь, но Тэхен головой покачивает, не собираясь друга-брата в подробности посвящать. Он вроде и не виноват в том, что его Бог оказался ублюдком, но признаваться в сем факте все равно неприятно. А еще как-то неловко, потому что… Тэхен в чужом мудачестве до сих пор сомневается, потому что успел обдумать их разговор вдоль и поперек далеко не один раз и убедил себя — накосячили оба. Крылатый, конечно, очень мерзко нагрубил, но и он сам полез в ту степь, куда незнакомцев обычно мало кто с удовольствием пускает. Если он все понял верно, то его Бог, который на деле падший ангел, провел в одиночестве почти четыреста гребаных лет. Тэхен о подобных единениях знает довольно много, ведь и сам грешит десятилетними затворничествами. И пусть ему «свидания» с собой нравятся, все же… они любого кукухой ехать заставляют неслабо. А его Бог совсем не создает интровертное впечатление. Он вон даже с техникой болтает, имена ей раздавая. Когда у самого никакого имени нет… — Привет, — выдергивает его из размышлений тот голос, который дублировать бубнеж преподавателя ну вот вообще никак не должен. Тэхен резко дергается, голову поднимая, и во все глаза пялится на крылатого, который стоит у выхода из аудитории, опершись плечом о стену и руки на груди скрестив. И тот сегодня… действительно крылатый — за его спиной виднеется ареол из черных перьев, почему-то не прорывающих того же оттенка толстовку, а просто растущих будто прямо из нее. Но Тэхена больше смущает не этот визуальный эффект, который что-то про иллюзию, наверное, а то, что ангельский аромат совсем не стал от приближения сильнее и никак о неожиданном визите не предупредил. Сладковатый запах все такой же легкий, лишь украдкой касается, а не загребает в жаркие объятия. Тэхен косится на свой пах, но там все мертвенно спокойно. Он касается языком клыков, однако и те длины вполне человеческой. И теперь уже все это воспринимается странным, а не те предшествующие несколько раз, когда в присутствии его Бога он не мог не думать о сношениях, происходящих прямо за трапезой. Пережив первый шок от внезапного явления, Тэхен вспоминает, что они с ангелом-грубияном совсем не наедине. Он беспокойно по сторонам озирается, но инородного присутствия никто не замечает: седой старик все так же у доски скучно бубнит, студенты безмерными усилиями стараются не отрубиться и зевать хотя бы не каждые пятнадцать секунд. Рядовая университетская рутина. — Меня видишь только ты, — поясняет крылатый, двигаясь в направлении двух вампиров, разместившихся на третьем уровне скамей. Пережив шок второй, Тэхен вспоминает и то, что на Бога своего ублюдочного вообще-то злостно обижен, так что он не подает голоса, да и смотреть перестает, уводя взор к неряшливому преподу, которому давно пора свалить на пенсию. Он всеми силами играется в ученическую заинтересованность, пусть выходит у него откровенно паршиво. — Мне жаль, ладно? — выпаливает крылатый, забираясь с ногами на лавку. Тэхен торопится перевернуть страницу, чтобы скрыть от беспардонно усевшегося рядом с ним на спинку скамьи ангела свои намекающие на всякое художества. Слава всему сущему, он хотя бы ленту алую пока решил в общаге попридержать, а то вышло бы совсем не таинственно. Его непрошеный сосед смешно чертыхается под нос, борясь с огромными крыльями, которые, должно быть, доставляют немало дискомфорта. По всем правилам незваный гость должен перекрыть собой обзор трем студентам позади, но, обернувшись, Тэхен не замечает изменений — три угрюмых парня продолжают царапать в тетрадях ручками и попеременно прикрывать рты, чтобы не демонстрировать преподу сонливости. Вернув взгляд к собственной тетради, Тэхен едва сдерживает улыбку, когда его Бог совсем уж грязно матерится, поправляя пальцами растрепавшиеся перья, ведь картинка очень уж напоминает мемчики про попугаев. Продолжая играться в обиженного — но растеряв часть ее истинности из-за чужой нелепости, — он имитирует бурную студенческую деятельность, пусть и калякает за лектором, ни за почерком не следя, ни за тем, насколько осмысленными выходят предложения. — Ну пожалуйста? — раздается сбоку, и жалобный тон ангела, наконец разместившего крылья так, чтобы не терять равновесия, пробирает до глубины души и «жамкает» хрупкое сердечко вампира, которое в божественном присутствии отчего-то почти оживает. Но Тэхен достаточно упрям, чтобы сразу оттаять, оттого демонстративно сует мизинец в ухо и проворачивает, чуть тряхнув головой. Чимин косится на него, вопросительно вскинув бровь, и в ответ ему шепчут: — В ухе звенит. Тэхен венчает реплику ослепительной улыбкой, которая становится лишь шире, стоит с другой стороны от него воздуху зарябить от тяжелого ангельского выдоха. Периферийным зрением он улавливает, как крылатый наклоняется вперед, роняет руки на колени и ненадолго лицо вниз опускает, сохраняя молчание. А потом говорит так тихо, будто губами физически сложно шевелить: — А ты злопамятный, да? Тэхен позволяет себе лишь сухой хмык — вместо ответа. И нет, он совсем не злопамятный, пока не касаются того, что для него свято. Подобное он спускает исключительно Чимину, ведь понимает, что тот вкидывает саркастичные реплики без намерения обидеть. Его Бог неделю назад учинил такое безобразие, будто Тэхен ему сделал самое злостное зло, которое только существует в этом мире. — Прости, я просто совершенно не умею общаться с теми, кто мыслит не категориями статистики, — выдает ангел, немало удивляя. Краем глаза Тэхен замечает, как черноволосый парень губы дует свои совсем уж не брутально и рукава толстовки теребит взволнованно. Ткань чуть задирается, обнажая знаки, которые мерцают подобно световому шоу, и приходится буквально силой давить в себе вопросы, ведь любопытно пиздец. Тэхен продолжает корчить из себя упертого барана и шепчет, обращаясь к Чимину: — Шумно, насекомые как-то совсем обнаглели. На что его братишка ошарашенно на него пялится, но Тэхен лишь плечами пожимает. И вновь позволяет уголкам губ приподняться, когда крылатый разоряется на очередной тяжелый вздох. — Тэхен, ну пожалуйста, — давит на жалость ангел, и верно названное имя теплом разливается внутри. Но упомянутый все еще корчит обиженку. — Единственный относительно адекватный чувак в моей жизни, кто обо мне помнит и воспринимает не как логичный винт системы, а как полноценную личность, — это Люцифер. И если его грубо не одергивать, когда он лезет не в свое дело, он может неслабо заебать, — заявляет виновато его Бог. Когда Тэхен все же не выдерживает и косится на него ошарашенно, ангел хихикает, прикрывая рот тыльной стороной ладони. И выглядит столь счастливым от обращенного на него внимания, что оттаять все-таки приходится — Тэхен разогретой карамелью растекается по скамье. Мимо крылатого реакции снова не проходит, он тут же намертво вцепляется в тему, вызвавшую отклик: — Тот, кого вы зовете Сатаной, единственный, кроме меня, кому наш папаша дал эмоции. Из-за того, что он первый эксперимент, с ним откровенно облажались и превратили его буквально в охеревающего от бунта гормонов подростка, — заговорщицки говорит парень, склонившись к вампирскому уху. — Он такая драма квин, ты не представляешь. Плюс встречается с Лилит, а эта деваха та еще надменная абьюзивная сука. Когда я пал, я тусил с ними, чтобы совсем от тоски не помереть, но выдержал только сорок лет. Он кривит губы, но это не выглядит тем злостным презрением, с которым он высказывается о настоящем Боге. Тут скорее что-то от ностальгии, так обычно рассуждают о родственниках, которые бесят до дрожи личным присутствием, но на расстоянии становятся безмерно обожаемыми. — Они своими тысячелетними разборками мне весь мозг чайной ложкой сожрали, — продолжает ангел, и он явно давит на слабости, чтобы вновь к себе расположить. Тэхен, что уж греха таить, действительно располагается. У него все еще религия. Благодарность. И непомерный интерес к тому, чтобы узнать о Боге — пусть и не истинном, но его личном — как можно больше. Он переворачивает страницы тетради, пока не достигает последней. И, покрепче взяв ручку, снисходит до «разговора». «Зачем крылья?» — выводит Тэхен и чуть сдвигает тетрадь вбок, чтобы ангелу легче было рассмотреть. — Красуюсь, — комментирует тот со смешком — совершенно искренним и таким довольным, что от него на языке буквально чувствуется приторная сладость. Тэхен на чужое самолюбование глаза закатывает, но уши вострит, когда звучит бормотание: — Обычно печати скрывают остатки… энергии Создателя, чтобы меня… эм… обитатели неба не могли отследить. Ангел часто заминается, похоже подбирая слова так, чтобы изъясняться на понятном через контекст религии Тэхену языке. На вопросительный взгляд, брошенный в его сторону, он сначала хмурится, а потом догоняет и, дрогнув уголками губ, приподнимает рукав толстовки. — Печати, — он обводит кончиком указательного пальца один из мерцающих золотом знаков и, пожевав губу, объясняет: — Ангельские руны. Их знаем только мы, они взаимодействуют с энергией, которой нас накачал папочка при создании. Я свою почти растратил с момента падения, а остатки глушу, чтобы братья меня не отследили. Но сейчас мне приходится использовать ее много, чтобы твои одногруппники меня не видели, а ты не чуял запах. Для этого все печати пришлось открыть. В том числе те, что контролируют вид крыльев. Тэхен трет тыльной стороной ладони нос, скрывая отчаянно наползшую на лицо улыбку, ибо ну… приятно же, что с ним и настолько открыто общаются и его «небольшую» проблемку учли. Ему хочется обмолвиться о том, что обоняние все равно тревожится слабыми ароматами сладости, но оставляет на попозже, находя более уместный конкретно этой секунде вопрос: «Почему братья не должны тебя найти?» Крылатый вздыхает тяжело. — А ты умеешь сложные вопросы задавать, — говорит он с укором. Тэхен дергает плечом с видимым равнодушием, а сам едва сдерживает дрожь ладоней в нетерпении. Придурок он и в Африке придурок, но… крылатый все еще его Бог. Пусть он ничего общего с обывательскими верованиями и не имеет. — Я соврал, когда сказал, что вылечил вас не специально, — бубнит его Бог, ковыряя ногтем дырку в джинсе на колене. Он уводит взгляд в сторону, когда Тэхен мечет в него свой — насквозь пропитанный восторгом. Крылатый будто великого свершения стесняется. — Я работал уборщиком там, — парень тычет пальцем в потолок. Он коротко смеется на то, как лицо Тэхена кривится осуждением, ведь он думает, что его снова дурят. Пригладив перья, которые никак не перестают чуть трепыхать, крылатый продолжает: — Я был главным по устранению катастроф, — поясняет он, и это звучит куда достойнее. — Мир испокон веков постоянно подвергается каким-то катастрофам. Когда ситуация выходит из-под контроля, прихожу я разгребать последствия. Тэхен хмурится, когда ангел серьезнеет, мрачнеет даже и снова прячет взор. Черноволосый парень смотрит в одну точку на доске, но вряд ли его интересуют отпечатанные мелом даты трехвековой давности. Его переливающиеся золотом радужки так пусты, будто он окунулся всеми мыслями глубоко в себя. — Я тысячелетиями собирал по ящикам Пандоры хитровыебанные вирусы, гонял гребаных всадников апокалипсиса, сталкерил смертные грехи, чтобы рассадить их по клеткам. А через пару столетий какая-то неполадка в системе и все по новой. Я десятки раз осушал потопы, в том числе и оба великих. Тушил все извергающиеся за человеческую историю вулканы. Успокаивал океаны. Занимался всем этим. «Один?» — с неверием пишет Тэхен, и чернильные линии дрожат. Потому что звучит монолог его Бога просто ужасно. — В иерархии могущества я всего на ступень ниже… — крылатый щелкает пальцами, хмурится, видимо, никак не в силах подобрать человеческое выражение. А потом улыбается, вспомнив людские названия: — Первых. Архангелов. Эти ребята элита, но мирскими делами они не занимаются. У них там свои замуты с кучей других реальностей. Тэхен прыскает и тут же беспокойно оглядывается, но, похоже, ангел не только себя от окружающих прячет, но и его тоже как-то аура незаметности цепляет, ибо никто внимания не обращает. Расслабив плечи, он вновь поворачивается к соседу, и его тут же заключают в плен золотистого взора, в котором очень просто прочитать вопрос. Тэхен головой качает, не считая нужным пояснять, насколько комичным ему показалось сочетание «уборщик» и «всего на ступень ниже архангелов». Крылатый подозрительно щурится, но лишь на миг, прежде чем вновь посмотреть в сторону лекторской доски и тихо продолжить: — Исправить косяки системы из центра управления нельзя, так что я провел на Земле очень много времени. По количеству столетий среди людей меня обставил только Люцифер. Он поддевает пальцем крест в ухе, заставляя тот качаться, и кривит губы в занятной улыбке, за которой точно таится история. Тэхен уже хочет вцарапать в бумагу новый наводящий вопрос, но останавливается, когда звучит: — Я видел много дерьмища, но чума… — говорит крылатый на грани шепота и замолкает, ерошит волосы пятерней, и слишком уж легко в этом читается отчаяние. — Блядь, эту херню я всей душой ненавидел. Тэхен тоже мрачнеет. Тут он своего Бога прекрасно понимает. Его до сих пор передергивает, стоит вспомнить смрад разлагающейся плоти и сгорающие на кострах трупы. — Мы с Создателем тысячу лет никак не могли придумать, как пофиксить чуму. Тогда вообще с болезнями был кошмар, люди еще не развили медицину, так что совсем не помогали. Я банально ничего не успевал, — продолжает крылатый. Он выдерживает недолгое молчание, покручивая языком спиралевидный двойной пирсинг в губе, и вновь начинает говорить: — Пока я разруливал эпидемию чумы где-нибудь в Египте, в Риме в этот же момент вовсю шпарил сифилис. Потом опять чума где-то в Азии, следом холера — в Испании. По всему миру то одно, то другое, и как константа чума, которая была где-нибудь на постоянной основе. Их взгляды пересекаются, и Тэхен видит в чужих радужках ровно то, что лицезрел в собственных еще тогда, когда подрабатывал доктором, пряча под чумным костюмом наливающийся черным бубон. А ведь в истории крылатого целые столетия подобного опыта… — В какой-то момент я просто понял, что больше так не могу… — отворачиваясь, подводит итог ангел. — Твой город по прогнозам был следующим в очереди полного вымирания, так что выбрал я его не случайно. Ну и… — он мнется, будто сложно озвучивать, но все равно продолжает, вновь впрыскивая в стылые вены Тэхена тепло: — Я целенаправленно валил, чтобы не возвращаться, так что хотел получше замести следы, и вспышка энергии идеальный способ под шумок забиться где-нибудь в угол. Ее очень легко добиться. Лес новый вырастить, например, или какое-нибудь озеро причудливой формы отгрохать. Но я хотел напоследок сделать что-то хорошее. Мне не хватило бы сил вылечить всех, это даже Создателю тогда было не по силам, но небольшой город... — говорит он, но, стоит губам Тэхена дрогнуть в улыбке, крылатый торопится сказать: — Не нужно надумывать, что я какой-то там герой. В первую очередь я хотел свободы. Тэхен уже надумал. Триста семьдесят четыре года назад. И хер его кто переубедит, даже тот самый герой, сколько бы ни старался. «Тебя хотят наказать?» — выводит он на листе в клетку то, что прямо-таки логично напрашивается. Крылатый плечами пожимает, заставляя перья тихо шелестеть. — Я не уверен, что Создателя успели уведомить о моем побеге. Но братья как минимум хотят меня найти. Сейчас косяки системы разруливает кто-то другой, и то, что после Первой мировой долбанула Вторая, ярко так показывает, что справляется он херово. Последние слова звучат от ангела с тем налетом превосходства, которое о самомнении. Он вновь легко считывает вопросы на лице Тэхена и поясняет: — Между ними всего тридцать лет минуло, а на небе время идет иначе — это не дольше семи часов. Обычно так быстро система после профилактики не крякает, так что это точно банальный проеб чистки. С Войной, поди, моей замене договориться не удалось, — он прерывается на то, чтобы нос в отвращении сморщить. — Самый мерзкий среди всадников. С ним вообще общаться без угроз стирания невозможно, зазнавшийся мудила. «Ты все это время прячешься?» — вновь царапает Тэхен. — Ну у меня была фора, ибо мое исчезновение из-за пространственно-временного несоответствия заметили не сразу. В центре прошло всего около трех дней с того момента, как я свалил, — поясняет ангел, и нецензурщина из его уст вновь ощущается слишком греховной, но все же поразительно идущей ему изюминкой. — Но твоего друга убил один из моих братьев, так что… — это крылатый произносит виновато. — Возможно, они вышли на мой след. И вот это — оно Тэхена пугает чрезвычайно. Потому что его Бога, вероятно, ищут. А тот заявился извиняться «при параде». Резко хочется ляпнуть вопрос о чужом здравомыслии, явно не соответствующем возрасту крылатого существа. — Сейчас это не опасно, — с улыбкой заверяет парень, считав волнение по чужому лицу. — Ровно как они чуют меня, так и я чую их. Сейчас в Мадриде никого из моих братьев нет. «И что будешь делать?» — пишет Тэхен; его чуть потряхивает. Ибо стоит представить, что его Бог, о котором он грезил столетиями, внезапно исчезнет и мир снова превратится в скучную рутину, становится так тоскливо, что прямо до слез. Пусть они начали плохо и до сегодняшнего дня продолжали не лучше… Тэхен не помнит, когда за все свои вампирские века ощущал себя настолько живым. — Я удачливый, — говорит ангел, и слышится в этом неприкрытая бравада; ангел плечами ведет, отчего перья его громадных крыльев снова приятно шелестят. — Как-нибудь разрулю. Тэхен слабо верит подобным доводам. Но все же оставляет волнение на другой раз. «Почему ты сейчас здесь?» — нахмурившись, пишет он. — Потому что ты занятный, — заявляет крылатый, как само собой разумеющееся. — Нечасто меня на хуй посылают, знаешь ли. Между строк легко читается что-то вроде: «Нечасто меня воспринимают, запоминают и не пытаются убить». Крылатый тычет локтем в колено, подпирает голову кулаком и изучает вампирские черты так откровенно, что становится малость стеснительно. Будь это физиологически возможно, Тэхен бы точно покраснел. Но вот улыбаться он вполне умеет, что и делает, прежде чем написать то, что считает крайне ангелу подходящим: «Чонгук». — Что «Чонгук»? — тот непонимающе брови заламывает. «Мне нравится имя» — поясняет Тэхен письменно. — «Чонгук». Он смотрит на ангела, вскинув четко очерченную бровь. И плавится, кажется, еще сильнее, когда тот, кого теперь для людей зовут Чонгуком, кивает согласно, и на его лице расцветает солнечная улыбка. Мелькает мысль о том, что вот этой вот эмоцией тоже можно лечить. Пусть не от чумы или оспы, конечно, но вот от депрессий каких-нибудь — влегкую. «Кофе? После пар?» — предлагает Тэхен, потому что внутри так ярко пылает желание пообщаться вслух и уточнить побольше деталей, что его невозможно сдержать, даже если очень хочется. А Тэхену совсем не хочется. Задумавшись лишь на секунду, Чонгук опять кивает, устремляет взгляд на исписанный почти целиком листок, и там сами по себе рисуются буквы, пропитывающие бумагу подобно черным чернилам, вхожим в обиход для перьевого письма лет двести назад. Прочитав адрес одной из самых классных кофеен Мадрида, Тэхен согласно моргает. Чонгук еще недолго задерживается, смотря прямо в глаза, а потом бесследно растворяется, оставляя на скамье легкий налет постепенно затухающей пыльцы и одинокое выпавшее перо. Забирая новый артефакт для алтаря, Тэхен улыбается, решив, что звук удара крыльев о воздух достоин в иерархии его любимых высшей ступени.